Старенькое к празднику.

***
Жил-был однажды человек, у которого водилось множество всякого добра: были у него прекрасные дома в городе и за городом, лошади и кареты, но, к несчастью, борода у этого человека была розовая, и эта борода придавала ему такой безобразный вид, что все девушки и женщины, бывало, как только завидят его, так давай бог поскорее ноги.

У одной из его соседок, дамы происхождения благородного, были две дочери, красавицы совершенные. Он посватался за одну из них, не назначая, какую именно, и предоставляя самой матери выбрать ему невесту. Но ни та, ни другая не соглашались быть его женою: они не могли решиться выйти за человека, у которого борода была розовая, и только перекорялись между собою, отсылая его друг дружке.

Розовая Борода, желая дать им возможность узнать его покороче, повёз их вместе с матерью в один из своих загородных домов, где и провёл с ними целую неделю.

Дом этот был таков, что человек здравомыслящий не выдержал бы там и двух дней: окна оказались витражные, да всё густого синего и алого тона, отчего освещение делалось причудливо и скудно, комнаты были отделаны морёным деревом, покрытым самою пугающей резьбою, по стенам кругом висели портреты покойных родственников хозяина, и все как один были наредкость нехороши собою во вкусе старых голландских мастеров, по углам стояли доспехи да чучела, половицы и ступени скрипели на разные голоса, а камин в столовой изображал оскаленную пасть чудовища. Старшая дочь соседки, девушка весёлая, живого нрава, жаловалась, что совсем не может уснуть в отведённой ей комнате, так страшно играют на сводчатом потолке тени от лампы.

Младшая дочь, однако, была совершенно очарована. Её с младенчества увлекали нянькины сказки о духах и привидениях, гулять она любила по кладбищам, а в монастыре, куда её мать ездила раз в год пополнить запасы пользительного ликёра, смело отправлялась в оссуарий поглядеть на черепа.

Целиком.

И ещё о портретах с домашними животными.

Около 1580 года неизвестный английский художник написал неизвестных английских детей в нарядном. Двое из троих пришли с питомцами. Мальчик с птичкой, а девочка семи лет — да, с морской свинкой.

Ничего мы про них не знаем, знаем только, что кто-то подарил им дорогущую импортную зверушку.

Об искусстве заглавия.

Статья Джессики Дитрих, посвящённая элегиям на смерть говорящих попугаев, которые итальянские гуманисты писали, подражая Овидию, оплакавшему попугая Коринны (II,6), называется —

Dead Parrots Society.

О попугаях, так о попугаях, тем более, что в попугаях я гораздо длиннее текст старый, его многие не читали.

В шестой элегии второй книги Amores Овидий оплакивает попугая Коринны.

Это, разумеется, игра на многих уровнях: поклон и следование Катуллу с воробьём Лесбии, упражнение на строгую форму, которое мгновенно станет классикой самого мраморного образца и будет воспроизведено в таковом качестве не раз, — в частности в шекспировской поэме "Феникс и голубь", где тоже птичек скликают на погребальную церемонию, — часть головокружительного сооружения, коим являются любовные элегии вообще.
Дело в том, что у героини и адресата юного юриста Овидия, плюнувшего, слава богам, на карьеру во имя литературы, у хрестоматийной Коринны нет столь же очевидного прототипа, как у катулловской, скажем, Лесбии. Нет Клодии, в которую мы можем ткнуть пальцем, нет болезненной и горячей личной истории за текстом — безусловно, есть толпа девок, есть разнообразный опыт весело живущего балбеса, но пуще прочего есть великолепное обобщение, лепка универсальных масок молодого героя и молодой героини, которые могут примерить в том Риме примерно все. Так может быть со всеми, с любым — так могло бы быть и со мной, зеркало тем и прекрасно, что отражает всякого, кто в него взглянет.

Но с попугаем чуть иное.
Попугай, уроженец далёких восточных земель, чьи крылья соперничали зеленью с изумрудами, а клюв был окрашен в пунцовый и шафрановый, был говорящим. Единственный среди птиц он подражал человеческим голосам, ему была подвластна внятная речь, он ел меньше, чем говорил, и даже перед смертью молвил: "Коринна, прощай"... Corinna, vale в подлиннике, что может с тем же успехом означать и "Коринна, здравствуй", в смысле, будь здорова — приказал долго жить, проще говоря. И теперь, под Элизейским холмом, перелагает своими словами щебет благочестивых птиц иного мира.

Словно поэт среди людей попугай среди птиц был наделён даром говорения — но произнести мог лишь то, чему его обучили, что затвердил с чьего-то голоса. Чужими словами, обрывками цитат, однажды сказанным кем-то мы облекаемся, как ручейник панцирем, складываем себя из заёмного материала, надеясь в заимствовании быть точнее, чем в собственном поиске. Пустите, простите, не буду — пиастры, пиастры — кар-рррамба, кор-рррида и чёр-рррт побер-ррри — попка дур-рррак... пока однажды тебя не сажают под стеклянный колпак и не начинают откачивать в научных целях воздух, чтобы продемонстрировать, что живое существо без него не может. Назовём это по-старинке "естественной философией".

Septima lux venit non exhibitura sequentem,
et stabat vacuo iam tibi Parca colo.

Дурак, попка дурак, он сам много раз это повторял, он это не то чтобы знает, подражать можно хоть дверному звонку, хоть сигнализации соседской машины под окном, что чаще слышишь, то и правда. Но я не могу отделаться от мысли, что а-ах и зелёный попугай Овидия и распластавшаяся без дыхания корелла Джозефа Райта суть одна и та же злополучная птица, которая могла бы, как стерновский скворец, жаловаться, что не может выйти, но не обучена.

Бедное двуногое в перьях, комок измученной плоти, выкрикивающий любые известные слова, чтобы поняли, что нечем дышать, чтобы спасли. Мы смотрим на него и неохотно понимаем, что перья, в общем, можно и не брать в расчёт.

Если уж о китайских лошадях, то вот вам лошадка на фарфоровой цинской табакерке.

Выражение лица и поза — бесценны.

Святую Маргариту — в православной традиции она Марина — изображают с драконом, поскольку она была съедена нечистым в оном образе, но вышла по милости Господа сквозь распавшуюся плоть чудовища без ущерба здоровью, Кто сказал "Красная Шапочка"?.. вон из класса.

В какой-то момент сюжет о Маргарите меняет иконографию, и вместо кровищи с кишками по полу, среди которых Маргарита живописно преклоняет колена, мы видим изящную даму с комнатной собачкой дракончиком на руках; именно эта из Краковского музея, XV века, но их много таких.

Если это не умягчение нравов, то что оно?

Собственно, жанр портрета с собачкой повлиял не только на изображения святой Маргариты, но и на эмблемы в целом — в данном случае, возможно, геральдические, но кто знает.

Эта неизвестная жительница северной Италии в конце XVI века отчего-то велела писать себя с василиском и двухвостой морской девой; таких обычно называют мелюзинами, но это вообще-то личное имя графини Лузиньян, а не название вида.

"Бесконечная красота и мало веры", — написано вдоль верхнего края картины. В классическом переводе Ревича эта цитата из 203-го сонета Петрарки звучит как "краса и недоверье":

Краса и недоверье! Неужели
В глазах моих душа вам не видна?
Когда бы не звезды моей вина,
Меня бы пощадили, пожалели.

Кого может пожалеть дама с василиском, помилуйте.

Полосатые кошки по-английски называются tabby; сейчас заводчики их так называют и по-русски, потому что, как мы знаем от матушки Бальзаминова, "хочу проминаж сделать" — это куда изящнее, чем "гулять пойду".

Слово tabby в качестве кошачьей масти упоминается ещё в словаре доктора Джонсона, но там же сказано, что к кошкам оно применяется по ассоциации, а так это род шёлковой ткани, в полоску или с муаровым переливом, от французского tabis. По-голландски такая ткань называлась tabyn, по-итальянски tabi, по-испански attabi — испанскому к арабским включениям не привыкать, а слово именно из арабского. Аль-Аттабия — район Багдада, где как раз и ткали полосатые и переливчатые шелка, назван он так, потому что там якобы селились потомки Аттаба ибн Асида, сподвижника Пророка и наместника Мекки.

А трёхцветную кошку по-английски называют calico, тоже по аналогии с тканью, грубой хлопковой, простого плетения, на которой обычно бывал набивной рисунок в три краски. Ввозили их из Индии, отсюда и название, искажённое "Калькутта".

То есть, в каком-то смысле все полосатые коты — Хоттабычи, а все кошки-трёхцветки — наследницы из Калькутты.

Не знаю, зачем вам это знать, но знайте.

К предыдущему.

Слово tabby в английском фиксируется с тридцатых годов XVII века, в применении к кошачьей масти позднее лет на шестьдесят. К 1774 году оно уже означает полосатую кошку как таковую, можно даже без собственно cat. К сороковым годам XIX века значение ещё немного смещается, tabby — это именно кошка, а кот — tom; интересно, что средневекового кота звали gib(be), то бишь, Гилберт, это потом он стал Томасом.

Но позвольте, скажут люди понимающие, полосатыми кошки были всегда, это вообще окрас диких кошек, что же, до XVII века кошка есть, а слова нет?

Есть, конечно. Brindled, в раннем среднеанглийском brended, от bren, "бурый, коричневый". Восходит оно к brun, которое в нынешнем языке превратилось в burn и означает то же самое, "гореть, жечь".

Поэтому в первой сцене четвёртого действия "Макбета" одна из ведьм говорит:

Thrice the brinded cat hath mew'd. — Трижды мяукнула полосатая кошка.

Ну, или кот, не принципиально.

В наших переводах, конечно, кот — он занимает меньше места в строке. И по той же причине не полосатый, а или без масти, или "пёстрый" (у Лозинского), или вовсе "чёрный" (у Кружкова).

Раз ведьмы, значит, кот чёрный, какой же ещё.

Почему кот у ведьмы не обязательно чёрный — и, если на то пошло, не обязательно кот.

Он ведь не кот, он фамильяр, домашний дух, и может принимать любую форму или не принимать её вовсе, оставаясь бестелесным. В протоколах судов над ведьмами фамильярами называют и собак, и ласок, и крыс, и свиней, и жаб, и разных птиц, и, разумеется, козлов, и кого только не, даже насекомых. Кто в доме или во дворе крутился, тот и фамильяр, хватай его.

Ясное дело, кошки и собаки крутились чаще всего. Двух собак Агриппы Неттесгеймского, Мадемуазель и Мсье, считали именно фамильярами, Мефистофель Фаусту, как мы помним, тоже явился в образе собаки, чёрного пуделя. Но тут надо учесть, что собака в Средние века и раннее Новое время — удовольствие не из дешёвых, тем более, маленькая комнатная собачка, каких пристало держать женщинам; не просто так знатных и богатых дам пишут с собачками, это и любимый питомец, и дорогое украшение, эмблема статуса.

А кошка, если речь не идёт об экзотической привозной зверушке, вот она, ловит мышей в кладовой, спит у огня, ворует со стола. Стало быть, она хозяйке в её занятиях maleficia и помогает, кому ещё.

Любая кошка, хоть чёрная, хоть серая, хоть полосатая. Кот Сатана, обвинённый в 1566 году в том, что служил фамильяром сразу у двух ведьм, Агнес Уотерхаус и Элизабет Фрэнсис, которой достался от бабушки, был и вовсе то ли чисто белым, то ли белым с серым пятном. Имя животному хозяйки, конечно, выбрали крайне удачно, но основным доводом обвинения было то, что коту выделили личную корзину с подушкой; поклонялись Сатане, никаких сомнений.

Это поклонение дьяволу в образе кота, — и собаки, и жабы, и козла, см. выше — наряду с прочими стандартными непотребствами, стало частью католической методички в период борьбы за доктринальное единство. Хрестоматийные тамплиеры, вальденсы, катары — всех их обвиняли в одном и том же, в частности, в том, что к ним спускался по верёвке или иным образом являлся дьявол в образе кота, после чего они принимались ему поклоняться и целовать его в срамные части. Что там, Алан Лилльский даже само название катаров производил от кота, cattus, что, конечно, чушь кошачья, καθαρός по-гречески "чистый".

На миниатюре из французской "Морализованной Библии" начала 1230-х гг. еретики поклоняются идолу в образе кота и стройными рядами отправляются в адскую пасть. Как раз по следам Альбигойского крестового похода. Хотя, если смотреть глазами детей, выглядит это всё попыткой снять котика оттуда, куда он зачем-то залез.

Книга из Библиотеки Моргана, MS M.240 fol. 3v

Дам эпохи Возрождения пишут, как правило, с собачками. И не только потому, что дамы любили своих собачек, но и потому что, во-первых, собачка служит эмблемой верности, во-вторых, показывает статус хозяйки, поскольку собачка — это дорого, чем меньше, тем дороже. Да, прелестный шпиц именно поэтому не более напёрстка, но мы сейчас о другом.

Около 1525 года Франческо Убертини по прозвищу Баккьякка написал эту молодую женщину не с собачкой, а вовсе с кошкой. Возможно, неизвестная флорентийка просто очень любила свою кошку, но вместе с тем нам, опять же, демонстрируют статус.

Кошка у дамы на руках для нас выглядит обычной полосаткой, но в XVI веке любой, увидевший портрет с кошкой, уважительно кивал: дама-то состоятельная, вон, и кошечка у неё дорогая, импортная. Дело в том, что европейские эндемичные полосатки серые, а вот такие, коричневых оттенков, в те времена были исключительно привозными, с Ближнего Востока, и назывались "сирийскими кошками".

Полосатую кошку по-итальянски по сию пору называют soriana, язык всё помнит.

Ещё одна женщина с кошкой работы Убертини, 1540-е. Тут кошка совсем экзотическая, килограмм брильянтов и тот о статусе хозяйки говорил бы не так красноречиво.

Собрание Фонда Прусского культурного наследия, Берлин.

Закроем кошачью тему в день кошек самым подходящим для актуального момента котом с картины "Иосиф толкует сны виночерпия и хлебодара" из Музея Метрополитен.

Нидерланды, естественно, конец XV века, нигде больше так не умели.

It was upon the 4th of March, as I have good reason to remember, that I rose somewhat earlier than usual, and found that Sherlock Holmes had not yet finished his breakfast.

Ровно сто сорок пять лет назад.

Или нет? Старенькое, об этой дате в переводах.

По актуальному поводу мне нечего сказать, кроме того, что я уже говорила несколько лет назад:

Очередным отцам Отечества, талдычащим вслед за Цицероном о том, что говорить зазорно, следует запретить во избежание, мне всё время хочется ответить на манер поручика Ржевского. Даже если вымарать означающее из всех словарей, означаемое за ним не последует, инициальная магия тут не работает.

Разве что добавить, что подобное магическое мышление довольно плохо согласуется с декларируемыми традиционными ценностями.