Поняла вдруг, что пропустила в этом году день рожденья мистера Холмса — шерлокианцы его традиционно празднуют 6 января.

Ну что ж, история в качестве извинения.

Всё начинается с того, что у тебя заводится собака.

Не «ты заводишь», нет. Куда тебе собаку, в гостинице ей рады не будут, да и денег — самому бы прокормиться, и будущее слишком неясно. Просто однажды возвращаешься к себе по тёмной, снег никак не выпадет, стылой декабрьской улице, ветер подхватывает окостеневшие от мороза палые листья, тащит их следом, они стучат и скребут по мостовой, как собачьи когти. Кажется, что за тобой бежит собака — чуть поодаль, словно не решается подойти.

Ты усмехаешься, похлопываешь по бедру, не вынимая руки из кармана, мысленно говоришь: рядом. И невидимая собака идёт рядом, и не оставлять же её теперь на улице, сам позвал, и потом — так ведь и проживёшь всю жизнь без собаки.

Целиком.

А вот и запись беседы о Гофмане, спасибо любимой Калининградской областной научной библиотеке.

Всем, кто просил.

Сегодня день рожденья дорогого Эрнста Теодора нашего Амадея/Вильгельма Гофмана, по каковому поводу мы со Смысловой 226 валяем дурака, показываем картинки и немножко рассказываем об имениннике.

Продолжение следует!

Когда же, как не в день рожденья любимого Гофмана, высказать совершенно не научное предположение, что фрау Лиза, мать Цахеса, и "старая Лиза", фрау Рауэрин, ведьма из "Золотого горшка" — одна и та же Лиза?

У обеих странная родня, обе считают фрукты-овощи своими детишками, обе знаются с волшебными существами. А семейная история ведьмы заодно объяснила бы, почему Цахес так похож на альрауна.

После бесславной гибели Цахеса Лиза вполне могла бросить свои луковые грядки, как бы сладок и горяч ни сделался лук по воле феи Розабельверде, и перебраться в Дрезден. Пирожки да яблочки, гадание да амулеты, а то и чужих детей поняньчить, своего вспомнить.

С днём рожденья, Эрнст Теодор.
Без тебя мир был бы куда скуднее.

#нельзяне

Ради воскресенья, дня рожденья Роберта Бёрнса и прочих дат, а также просто так поделюсь с вами чем-то прекрасным не про язык и литературу.

Вконтактик радуется, пусть и телега порадуется, чего. Александра Бальдак и Фернандо Хорхе — как он за ней устремляется в самом начале, умереть.

На фото канала "Химера жужжащая" должна быть химера — и теперь она там есть. С краснофигурного кратера из собрания берлинского Altes Museum, его можно посмотреть под шифром F3258, он густонаселённый.

У химеры очень правильное выражение львиной морды. А коза спит, не её смена.

Давным-давно, в прошлой жизни, я об этом уже писала — но не грех и повторить, повод есть.

С днём рожденья, дорогой Додо.

Не первую неделю катаю в уме историю из книжки в работе: переписчик XV века, монастырский, судя по тому, что манускрипт из собрания аббатства, взял да и переписал текст по своему усмотрению. И есть экземпляр одного из основных памятников европейской литературы, где всё немножко не так, как в остальных.

Размножение типографским способом возможность такого прихлопнуло, но вот сейчас... Залезь в сетевую библиотеку, из которой все читают, да поменяй пресловутые синие занавески на весёленький ситчик, несложно.

Жаль, Борхес умер — его сюжет.

Так исторически сложилось, что я не перевожу поэзию, особенно рифмованную. Не потому, что не умею рифмовать, это как раз несложно. А вот потери при упихивании в жёсткую форму неизбежны, и тут либо пренебречь и пытаться вальсировать с ядром на ноге, либо искренне уверовать, что ещё как вальсируешь, автора переплясал; для первого я недостаточно спортивна, для второго — слишком склонна к рефлексии.

(Отдельно для тех, кто занёс пальцы написать про гениальные переводы: они есть, вернее, есть гениальные находки, но сознавать, что ты не гений, необходимо, иначе получится неловко, примеры ad lib).

Как бы то ни было, поэзию я не перевожу.
И именно поэтому мне вечно приходится переводить стихи, обязательно в рифму, да ещё эдакие. То автор с классическим образованием норовит снабдить каждую главку эпиграфом, то в тексте никак не обойтись без цитаты в три октавы. Разумеется, фрагменты эти никто или даже не думал переводить на русский, или перевёл, в поэзии соперник, так, что потерял то, ради чего цитируется оригинал.

Так я съела слона по частям напереводила Шекспира на приличный том, Бёрнса, до которого не дошли руки у Маршака, Честертона, Киплинга, авторский лист фольклорной поэзии, далее везде. Вот и сейчас, извините, да, за неровный почерк, Чосер и всевозможный второй ряд XV века, и куда я денусь.

Кто чего боится, то с тем и случится — Ахматова предупреждала, да кто ж поверит, что именно тебя.

#нельзяне
По-моему, вам в этот воскресный вечер необходим Шон Бин, читающий стихи о воробье.

Когда я на почте служил ямщиком только готовилась выйти в первый раз к первокурам с античкой, старшие товарищи наставляли меня:
— Начинать надо просто: "Античность была давно".

Мне, бывшей в то время моложе некоторых студентов, это казалось комическим приёмом, пародией в духе сатириконовского "древняя история есть такая история, которая произошла очень давно", но очень скоро выяснилось, что мудрые старшие товарищи были правы, и то, что все знают из воздуха, знают не то что не все, но даже не девяносто процентов; видимо, воздух неоднороден, но сейчас не о том.

Те, кто пишет в публичном пространстве о том, чем занимается относительно профессионально, часто оказываются в глупом положении: вот ты сказал, что та или иная античность была давно, и тебя немедленно обфыркали десять процентов знающих. Таких, условно, тысяча человек, и они все пришли вручить тебе погоны Капитана Очевидность; а не то трусы поверх колготок и маску. Или ты сам посмотрел в зеркало, изготовившись написать "античность была давно", увидел там погоны, трусы и маску, поморщился и не стал.

А надо было, говорили тебе старшие товарищи.

К предыдущему.

Чем литературовед с филологическим образованием отличается от человека, который умеет читать и читает книжки? Тем, что литературоведу много лет строили — а потом он и сам строил — в голове стеллаж, на котором эти книжки стоят.

История, традиция, преемственность, влияния, связи истинные, то есть, последовательные, и обусловленные историко-культурной ситуацией, то есть, параллельные, далее везде. Как я говорила своим студентам, в нервическом сотрясении спрашивавшим на консультации перед экзаменом, что же будет-что же будет, если он забудет имя героя, место действия и т.п., главное — ёлочку поставьте, а шарики развесим.

Открытия тот, у кого в голове стеллаж, совершает редко. Прибежать Вовочкой-первоклассником к публике и крикнуть, что она сидит тут, ничего не знает, а Гамлет-то Полония сводником обозвал!.. нет, не дано, потому что он это на первом курсе узнал, чего шуметь.

Филолог в общественном мнении есть существо бесполезное, читать умеют все. Спросите филолога, он расскажет вам, почему так получилось, он это изучал.

И вообще — спросите специалиста, не ешьте бесконтрольно сомнительные препараты.

Это вазочки для маленьких букетов, изготовленные Sowerby's Ellison Glasswork около 1888 года, из собрания Музея Виктории и Альберта. Высота 6 сантиметров, глубина — меряем от края до носка — 13.

Всё, что вы хотели знать о Золушке; вернее, о находчивом принце.

Обсуждали с другом епископа Даремского, державшего в конце XIII века двух обезьян "для облегчения бремени своих забот". Как именно обезьяны облегчали жизнь епископа, дескать.

— Может, они его на работе подменяли, — предположил друг. — Или секретарями. Думаю, обезьяну проще научить, чем чьего-то племянника из хорошей семьи. И жрёт меньше.

— И фантазий не имеет, — согласилась я, — и не подсидит.

— Сейчас вот ИИ заводят, — сказал мой собеседник. — Но обезьяна лучше. Тем более две.

— А если тысяча, то можно посадить за пишущие машинки, — заметила я.

— Ну это уже будет тот самый ИИ.

— Искусственный ли интеллект — тысяча обезьян за пишущими машинками? Для полноты эксперимента надо задать этот вопрос чату нейросетки.

— Если он уже ожил, то может обидеться. А если это так и работает — то могут и повесить на маятнике.

Тут мы согласились, что некоторые вопросы лучше не задавать.

— Но вообще, — предложил друг, — можно ввести обезьяну как единицу измерения, аналог лошадиной силы. Внесистемная единица измерения текстогенерационной мощности. Сколько-то мегасимий. Количество бреда в минуту. Можно писать в резюме, можно измерять мощность ИИ. "Требуется райтер мощностью в три килосимии".

Я считаю, что это надо нести в массы.
Несу.

Из книжки в работе:

"Пьер де Л’Этуаль (1546–1611) записал в дневнике, как король возвращался из Нормандии в 1576 году в сопровождении множества обезьян, попугаев и маленьких собачек, которых накупил в Дьеппе".

Как теперь развидеть короля Генриха III, который едет из Нормандии и поёт: "...обезьяну, попугая — вот компания какая!".

Тра-та-та, тра-та-та.

Пока нас отсюда не выселили принудительно, вот вам Джованни Антонио Бацци, он же Иль Содома за то, что, по словам Вазари, был "сумасбродом и скотиной".

Он держал дома всякое неожиданное зверьё и птиц. На этой фреске из житийного цикла святого Бенедикта он написал себя с домашними питомцами: вороном и двумя барсукам, один в красном ошейнике.

Не знаю, считать ли это сумасбродством, но хорош, негодяй.

В нашей рубрике #нельзяне

Талантливый человек талантлив во всём. Мааян Лихт бисирует.

Канал потихоньку метаморфирует в "Ребятам о зверятах", но что делать, ты — то, что ты ешь переводишь.

У короля Альфонсо Х Мудрого был ручной хорёк. Кто сказал "замечательный зверёк", того мы приветствуем и понимаем. Хорька король повсюду возил с собой в дорожной клетке, притороченной к седлу; переноска, да. Однажды клетка на всём скаку раскрылась, хорёк выпал под копыта коня, но чудом уцелел.

И король написал об этом целую песенку, в «Cantigas de Santa Maria», где рассказал, что замечательного зверька спасла Дева Мария — за то, что хозяин его был благочестив и чтил Богородицу.

Какая-то волшебно округлая история, почти коан.

Старенькое к празднику.

***
Жил-был однажды человек, у которого водилось множество всякого добра: были у него прекрасные дома в городе и за городом, лошади и кареты, но, к несчастью, борода у этого человека была розовая, и эта борода придавала ему такой безобразный вид, что все девушки и женщины, бывало, как только завидят его, так давай бог поскорее ноги.

У одной из его соседок, дамы происхождения благородного, были две дочери, красавицы совершенные. Он посватался за одну из них, не назначая, какую именно, и предоставляя самой матери выбрать ему невесту. Но ни та, ни другая не соглашались быть его женою: они не могли решиться выйти за человека, у которого борода была розовая, и только перекорялись между собою, отсылая его друг дружке.

Розовая Борода, желая дать им возможность узнать его покороче, повёз их вместе с матерью в один из своих загородных домов, где и провёл с ними целую неделю.

Дом этот был таков, что человек здравомыслящий не выдержал бы там и двух дней: окна оказались витражные, да всё густого синего и алого тона, отчего освещение делалось причудливо и скудно, комнаты были отделаны морёным деревом, покрытым самою пугающей резьбою, по стенам кругом висели портреты покойных родственников хозяина, и все как один были наредкость нехороши собою во вкусе старых голландских мастеров, по углам стояли доспехи да чучела, половицы и ступени скрипели на разные голоса, а камин в столовой изображал оскаленную пасть чудовища. Старшая дочь соседки, девушка весёлая, живого нрава, жаловалась, что совсем не может уснуть в отведённой ей комнате, так страшно играют на сводчатом потолке тени от лампы.

Младшая дочь, однако, была совершенно очарована. Её с младенчества увлекали нянькины сказки о духах и привидениях, гулять она любила по кладбищам, а в монастыре, куда её мать ездила раз в год пополнить запасы пользительного ликёра, смело отправлялась в оссуарий поглядеть на черепа.

Целиком.

И ещё о портретах с домашними животными.

Около 1580 года неизвестный английский художник написал неизвестных английских детей в нарядном. Двое из троих пришли с питомцами. Мальчик с птичкой, а девочка семи лет — да, с морской свинкой.

Ничего мы про них не знаем, знаем только, что кто-то подарил им дорогущую импортную зверушку.

Об искусстве заглавия.

Статья Джессики Дитрих, посвящённая элегиям на смерть говорящих попугаев, которые итальянские гуманисты писали, подражая Овидию, оплакавшему попугая Коринны (II,6), называется —

Dead Parrots Society.