И весь роман вот такой. Впрочем, попытки встретиться с бывшими и что-то обсудить – это только часть текста; значительно большее внимание уделено тому, как Роб всё-таки пытается худо-бедно вернуть свою последнюю девушку, Лору. В этой сюжетной линии – все достоинства романа в сконцентрированном виде. Мы видим любовную историю двух действительно, а не номинально взрослых персонажей с настоящими проблемами и жизнеподобными непроработанными, непережитыми чувствами. Вот герои явно оба привирают по поводу своего расставания. Вот занимаются очень неловким сексом. Вот Роб идёт на похороны отца Лоры, потому что его туда пригласили по старой памяти (или почему?), и это всё тоже странненько для всех персонажей. В общем, на фоне культа юности и слишком уж романтизированных представлений об отношениях это очень свежее, бодрящее чтение: здесь всё в неровных углах и шероховатостях, без которых жизнь тридцатилетних уже невозможна.

Роб ленивый себялюбивый нытик и манипулятор, он мелочный и временами жалкий, он сыплет дешёвыми мудростями, занимается самокопаниями, обманывает, изменяет, сталкерит Лору и готов на что угодно, лишь бы не дать ей построить новые отношения, он буквально выканючивает их у неё обратно. Роман написан от первого лица, и быть в голове рассказчика мучительно. Но важно другое: он, конечно, не злодей. Он обычный.

Грустно, впрочем, не от этого. Грустно больше потому, что Хорнби пишет Робу счастливый конец. Лора учит его работать с эмоциями, налаживает ему карьеру, чинит его как существо. Лора возвращается к нему – и тут тоже всё как в жизни, потому что непонятно зачем (ну и в целом концовка как будто слишком оптимистичная по сравнению с текстом в целом).

Очень талантливая книга в том смысле, что вот именно так писал бы книги (твой, мой, чей угодно generic) мерзкий бывший. Так и хочется наорать или дать леща.

9/10, минус балл именно за хэппи энд, мерзкому бывшему такого не пожелаешь – потому что Лора хорошая женщина, а я, видимо, нет.

«Теория каваии» Инухико Ёмота
Востоковедность души моей предполагает, что я кучу нонфикшена про Азию читаю. Про всю тут, конечно, писать не станешь, но тут настолько понравилось, что не удержаться, так что чуть-чуть расскажу.
Из названия, в общем, понятно, про что – автор, известный учёный и профессор, литературовед, переводчик и ещё много кто, пытается разложить понятие той самой японской «милоты» на составляющие и понять, откуда эта милота взялась, зачем она нужна, как к ней относиться – и как к ней относятся в реальности настоящие люди.
Тут много и о японской культуре в принципе – о традиционной и современной, много внутренней критики (больше, наверное, впрочем, затаённой гордости).
Каваии - это и крошечность, и бесполезность, и гротескность, и беззащитность, и чувство ностальгии, и жалость, и сочувствие, и тяга к вечной юности. Стремление весь этот сложный комплекс эмоций вызывать и поддерживать и на личном уровне, и как общекультурный обертон Ёмота тоже разбирает. Вывод его в основном такой: для женщин каваии это своеобразная «адаптивка», стратегия выживания в обществе, для мужчин кривое зеркало, через которое они видят феминность (как будто бы мужчины очень редко обозначаются как каваии – не очень могу с этим согласиться, готова привести много контрпримеров из жизни, у меня в ней много каваии любимых и друзей). А на более высоком уровне каваии это, как легко можно догадаться, тонкая плёнка, которая отделяет нас от ужасов жизни, от жестокости, от проявления естественной тьмы в людях. Хорошо ли, что эта плёнка есть? Тяжело сказать. И, конечно, каваии это своеобразный бренд, который сделал японскую культуру (не только он, но в том числе) такой популярной за рубежом.
Немного не хватило мне в этом большом эссе размышлений о том, как каваии связан с ребрендингом послевоенной Японии – эту тему Ёмота деликатно не то чтобы обходит, но затрагивает совсем по касательной, а ведь было бы крайне интересно. С другой стороны, об этом можно почитать и в других местах, а тут зато есть чУдные рассуждения о разнице между «милотой» и «красотой», результаты соцопросов молодёжи о том, называли ли их когда-нибудь каваии, а также описания прогулок Ёмота по Акихабаре в компании студенток, которые поясняли ему за совремнную девическую и гик-культуру.

Отдельно хочу сказать, что мой список японской литературы для чтения благодаря профессору Ёмота пополнился значительно, и это прекрасно.

Бонусом моя любимая цитата из книги – это кусочек интервью журналиста Кадзуюки Обата о милоте, симпатичных персонажиках и маскотах:

Я из тех людей, которые не принимают всех этих «славных», «милых» вещей. С детства я держал дома животных, однако я не хочу быть окружен «прелестными» нарисованными зверьками. [...]
Я не утверждаю, что мода на эти персонажи – это плохо или, наоборот, хорошо. Я только искренне желаю научить своего ребенка ценить прежде всего мир живой природы. Сложность в нашем случае заключается в том, что мы живем в Токио, средоточии мира «каваии», удаленном от природной среды. Поэтому в одной из комнат дома я установил аквариум, куда запустил пойманного мной в загородной реке карася. В такой безобидной форме я выражаю свой протест против вездесущего «каваии». К сожалению, я пока не заметил в моем ребенке интереса к самодостаточному миру природы, поселившемуся в этом маленьком аквариуме. Может, караси недостаточно «милы»… Но сдаваться я не собираюсь – непременно попробую придумать что-нибудь еще.

Всем карасей!

У Карпова великолепный тг с рекомендациями японского шугейза, потрясающе
Таких специалистов надо поддерживать максимально

Обзоры будут потом, сейчас время картиночек

Так получилось, что сейчас мне в руки попало сразу несколько южнокорейских хилинг-романов, один из них – "Почтовая служба друзей по переписке". Для рецензии пошла читать об истории создания романа, и теперь в каких-то сложных чувствах. Короче, издательство открыто говорит, что это спланированный, выверенный текст, придуманный издательством и написанный авторкой; его создавали, чтобы он гарантированно был успешным. Издательству, которое его опубликовало, нужно было попасть в тренд и при этом запомниться. Именно так выбрали жанр (хилинг), выбрали литературный референс (японские "Канцтовары Цубаки"), в качестве изюминки взяли как сеттинг для сюжета реальный магазинчик в Сеуле, устроили коллабу, дали в тексте романа немного рекламных описаний товаров. Авторкой выбрали девушку, которая дебютировала какое-то время назад, но после дебюта забуксовала и нуждалась в прорыве.
На выходе получился, конечно, хит.
Рада ли я, что у издательства и писательницы получилось заработать денег своим трудом? Конечно, рада. Думаю ли я, что вся литература создаётся и должна создаваться только из страсти к рассказыванию историй? Конечно, нет.
Но от того, насколько это коммерческий проект, всё равно немножко грустно. Грустно быть наивной, наверное.

Наткнулась на литхабе на заметку о том, что земля русская современная dark academia началась вовсе не с "Тайной истории" Донны Тартт, а с "Обладать" Антонии Байетт – и, в общем-то, согласна.

Не считаю, что подъём университетского романа и такая стремительная эстетизация академической среды – заслуга какого-то одного текста, но в "Обладать" эта среда становится dark по более естественным причинам.
Во-первых, детективный элемент связан не с убийством/смертью/угрозой извне, а с, собственно, исследованиями – и они весьма захватывающие.
Во-вторых, "темнота" академии тоже определена самой работой в науке, а не внешним антуражем. Нам мрачно не от готического замка, сидя в котором мы читаем старинные манускрипты, а оттого, что неизвестно, есть ли у нас личность за пределами объекта исследования. Главный злодей – предсказуемо твой конкурент, у которого больше финансирование и медийное присутствие. Главный страх – до старости перебирать бумажки на ассистентской должности.

Нежно люблю, впрочем, оба романа.

Томаса Вулфа я долго не решалась читать, слишком уж его любили те писатели, которые мне нравятся: Брэдбери, Керуак – и у меня заранее было кислое лицо от мысли, что ну просто не может быть, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, что он настолько хорош. Я сидела и думала, что наверняка это как слушать Битлз или смотреть на "Пьету": к ним подходишь уже настолько пропитавшись более современными вариациями на те же темы, столько раз соприкоснувшись с ними опосредованно через культурный гипертекст, что шанс проникнуться исчезающе мал.
А тут раз и сработало.
Это именно та проза, которую я люблю: просторная, из неё жизненная энергия бьёт потоком; многословная, но не "кудрявистая".
«Паутина земли» – объёмный портрет семьи и друзей, все по-хорошему без прикрас в одном объёмном монологе. Мать рассказчика вспоминает что-то, и уже даже не суть, что именно. Одна история цепляется за другую, как это в жизни и бывает: позвонишь вроде спросить какую-то бытовую мелочь, а в итоге час перебираете в мелких сюжетиках всю жизнь свою, родственников, знакомых, сто лет назад ещё моей бабушки соседей – хорошие такие разговоры, как былички у сказителей примерно. Так и здесь: этот спился, того посадили, а вот твой дед, бывало... Ну и так далее.
Вулф пишет о мужчинах, но женским голосом, и хотя нас разделяют и пространство, и время, песня эта знакома: мужчины жестоки, мужчины ребячливы, мужчины просты, мужчин силой не удержишь от какой-нибудь иррациональной затеи, всем им как мёдом намазано где-то, но не тут – и хорошо, если женская рука как-нибудь всё это приземлит и приведёт в божеский вид. И досадно читать про это вечное мальчишество что у Вулфа, что у Керуака, что у других; досадно чувствовать инаковость в мужчинах что тогда, что сейчас. А можно её не ощущать? А нужно? Загадка маскулинности, в общем.

«Смерть – гордая сестра» вызвала больше сомнений. Это последовательное описание смертей, которые рассказчик видел в большом городе – и оно неожиданно юношеское, местами наивное, и, главное, что меня смутило: Вулф (или герой) здесь неприятно возвышается над всеми другими персонажами. Эти ему слишком простаки, а те слишком рафинированные белоручки – и все равнодушные негодяи. Впрочем, немного смягчает удар основная мысль – смерть для всех, смерть щедра, смерть демократична, всем достанется и всех возвысит над живыми.

Готовилась тут рассказывать по работе про корейскую пролетарскую литературу 1920-1930-х годов – ну а без советского пролетлитовского контекста никуда, конечно. Села читать, а там «Литература и революция» Троцкого, «Кузница» и «Перевал», борьба.

Творческие манифесты у них были зачитаешься. Жанр, конечно, располагает, но формулировки – вы только посмотрите:

Вчерашнее искусство слова выродилось во всеобщее уродство и бессильно коснуться рабочего класса, как рука трупа пожать руку живому.

Над пустыней искусства — сумерки.

Какова драма!

Симамура, ещё не успевший остыть от тепла вагона, не сразу ощутил холод. Но его испугал даже не сам холод, а основательная одежда жителей этого снежного края, где зимой он был впервые.
– Неужели здесь такие холода? Очень уж вы все закутаны...
– Да, господин. Мы уже все в зимнем. Особенно морозно по вечерам, когда после снегопада наступает ясная погода. Сейчас, должно быть, ниже нуля.

Ясунари Кавабата «Снежная страна»

Я уже успела до костей промёрзнуть в первый большой московский снегопад за эту зиму, которым засыпало зелёную траву, да и конец года, немного грустно, так что настроение для поста про «Снежную страну» самое подходящее.

«Снежную страну» написал Ясунари Кавабата (роман публиковался главками – и это нормально, но автор уже выхода переписывал куски, публиковал заново; потом ещё и сокращённую версию итогового варианта выпустил) после поездки на онсэны в буквально «снежной стране» – так называют регионы на западном побережье Японии с сильными снегопадами.
Главный герой, Симамура, интеллигент из Токио, несколько лет подряд приезжает в маленькое горное поселение, где каждый раз встречается с Комако. Комако, и это сразу понятно, рано или поздно станет профессиональной гейшей, так что отношения их вряд ли когда-нибудь станут серьёзными, но что толку – она влюбляется, и чувств у неё целая лавина. В жизни Комако есть ещё и Юкио, смертельно больной сын её наставницы, с которым они были раньше обручены (или нет? сама Комако говорит, что нет, но в гейши идёт, чтобы оплатить его лечение). Но Юкио она не нужна толком: его, уже очень ослабшего, провожает на поезде в родное поселение новая возлюбленная, Йоко. Именно в поезде их видит Симамура, который едет к Комако. Думает о ней, но сосредоточиться не может толком: видит Йоко и абсолютно зачарован. Такие вот у нас трагические персонажи.

Симамура весь целиком, кажется, про то, как же одиноко ничего на самом деле не чувствовать к другим. Ему думается, что он что-то испытывает к Комако, но как только она ему раскрывается, это уже не то. Стоит ему заметить Йоко, и тут же из головы не идёт, как же красиво она отражалась в окне поезда, и какой был замечательный в этом отражении символизм, какая красота, какие сложные ассоциации это отражение вызывало. Ни в одной его эмоции нет глубины, нет привязанности – потому что нет реального узнавания Другого. Всё время он гонится за тем самым отражением – Йоко в окне поезда, Комако в зеркале в спальне – , и это так не только с людьми. Кавабата добавляет деталь, которая хорошо Симамуру раскрывает: помимо прочего, он пишет эссе о европейском балете, слывёт его знатоком, публикует ревью, коллекционирует афиши представлений, хотя этого самого балета он ни разу в жизни не видел. Его работа абсолютно бессмысленна, и вот это чувство тщетности его влечёт. К Комако он испытывает почти нежность, когда слышит её игру на сямисэне: быть такой талантливой в глуши бесполезно, да и в принципе красивая курортная гейша почти что синоним тщеты; впрочем, и в этот момент намёк на романтическое чувство умирает.

Всё это снова погоня за чем-то незнакомым и именно поэтому привлекательным, как будто можно что-то искренне любить вот так опосредованно. Чуть погодя мы узнаём, что в Токио у Симамуры есть жена и дети, но и они не вызывают в нём как будто ничего, вспоминаясь только по случаю. Конечно, семейная жизнь в Японии тех лет, отношение к любви это отдельная тема, но какая же в этом всём слабость сердца, эмоциональная вялость – нет сил. Даже то внимание, которое он может уделить что Комако, что Йоко, сродни тому, как он наблюдает за насекомыми, залетающими в его комнату. Любая мысль в результате сходится к нему самому.

Комако, наоборот, про человечность в эмоциях, в импульсе. Чувственность и резкость (и профессия) её не очерняют, наоборот, Кавабата подчёркивает, какая чистота в ней ощущается. Она не может скрыть своих переживаний, не может не раскрыться любимому человеку, не дать той самой возможности узнавания. И такой же чистоты в ней контрасты, в том числе визуальные: набеленное для гостей лицо; яркий румянец на чистой, не напудренной коже; неестественно тёмные волосы. Или не визуальное, а про действия: вот она поздним вечером приходит пьяной, что-то сбивчиво причитая, то ли ей уйти, то ли остаться; вот в ясном дневном свете становится тихой-тихой, совсем смирной.

Йоко мы знаем гораздо хуже – возможно, как раз потому, что она такое для Симамуры далёкое прекрасное нечто – и всё равно гораздо более полная жизни.

Хотя в «Снежной стране» изначально очень располагающий к любовной интриге набор персонажей, да и аннотации разных изданий произведения в основном обращают внимание на эту линию, романтические терзания здесь скорее использованы как удобный контрастный фон для одиночества, которое Симамура никак не сможет преодолеть и которое вызвано той самой эмоциональной вялостью. Чувство невнятности, которое определяет Симамуру, в «Снежной стране» во всём: сам текст тоже скомпонован так, что не всегда можно понять, в настоящем мы, в воспоминаниях, или уже двинулись по сюжету вперёд. Да и сюжета как такового мало (люблю!).

Япония, впрочем, в этом тексте очень определённая: приметы времени намешаны с традиционным (тм). Туристы уже приезжают в сезон кататься на лыжах, но делают это в горных хакама. В доме, где раньше держали шелковичных червей, показывают кино. Вперемешку онсэны, гейши, сямисэн и поезда. Сейчас читаю про эти времена Романа Кима, который очень воодушевлённо громит всё, до чего дотягивается его мысль (оно и понятно). Мне глубоко симпатично было пока то, что я японского из этих лет успела узнать, так что чтение получается особенно бодрящее.

Спустя много лет (1968) Кавабата получил Нобелевскую премию первым из японских литераторов, вот тут можно прочитать его лекцию по этому поводу: в ней много о поэзии, буддизме, каллиграфии, пустоте и немного о суициде.

А вот тут можно посмотреть его интервью (снято во дворе его дома, в разговоре участвует и друг Кавабаты Юкио Мисима). В начале Мисима Кавабату нахваливает, мол, мэтр всех превзошёл в том, чтобы, обладая огромной мощью, не злоупотреблять ей в творчестве. Кавабата, поёрзав в своих просторных одеждах, отвечает – это потому, что я ленивый, и когда приходит время наконец приложить творческое усилие, текст уже раз и закончился.

Дочитала недавно «Три дома напротив соседних два» Романа Кима и подумала, что обязательно отдельный пост сделаю.

Книга поделена на две части: в первой (более объёмной) статьи и очерки, касающиеся культуры Японии и чаще – её литературы в начале XX века. Тут сразу стоит отметить, что у автора характерный стиль, язвительный, достаётся примерно всем, кроме, пожалуй, небольшого количества писателей-леваков, да и их Ким хвалит скуповато (цитата в аннотации издания о «дьявольски энергичной» Японии на самом деле про них). Всем отвешено сарказма с лихвой – даже если у японцев и есть какие-то благие начинания, все они в основном, по его мнению, идут прахом. Учитывая фигуру автора, стоит ли удивляться? Пожалуй, нет. Японская литература в описываемый период представлена как замкнутая на себе, перенасыщенная самопровозглашенными гениями, восхваляющими один другого – отсюда и выражение про «три дома напротив и соседних два», вся писательская тусовка по большей части была заключена в один квартальчик; авторы представлены как склочные поставщики сплетен для газет, преследующие материальные блага. Литература военных и сразу-после-военных времён в лучшем случае игнорирует факт поражения Японии или войну как явление, описывая вещи максимально от этих тем отстранённые. Интересно было бы, конечно, почитать, что бы Роман Ким сказал о корейской литературе тех же лет.

Тут же есть и комментарии к переводам японской прозы на русский и произведениям советских авторов о Японии. Глоссы «Ноги к змее» сразу оставлю за рамками, это по сути самостоятельный текст про культуру в целом. Читать критику было интересно, она бодрая, с кучей острот. Но вот что интересно. С одной стороны, было бы полезно и сейчас встречаться с разбором переводов, например, с корейского на русский; видеть в профессиональной среде обмен опытом, обсуждение, здоровую критику. С другой, я читала и не могла отделаться от мысли, что то, как это было сделано автором (уже почти) сто лет назад – антипример. Язвительно, без капли милосердия к чужому труду. Наверное, Роман Ким (если он и правда соответствовал самим же им и созданному мифу о себе), высочайшего уровня специалист, был и к себе крайне требователен, и так же к другим. Но боже мой, какой же ядовитый! Оторваться от чтения, впрочем, невозможно.

Во второй части книги (она поменьше) – переводы, выполненные самим Романом Кимом, и несколько его рассказов. Тут сказать что-то сложно. Переводы читаются легко; авторские рассказы короткие, ясно читается посыл, они скорее понравились («Чистая речка у подножья горы» сильнее других двух).

Написано всё с таким задором и лезущей к тебе в душу прямо через текст харизмой, что устоять сложно. Это уже потом, слегка опомнившись, начинаешь смотреть со скептицизмом (за что мне было вначале стыдно, но после комментария Анны Слащёвой, приведённого в конце издания, чувство как-то подразвеялось). Какой-то он уж очень всезнающий, этот Роман Ким. Работал на разведку, да, но и у познаний разведчиков наверняка есть пределы. Да и в целом такие важные части его жизни как работа на НКВД, арест за этими очерками смазываются, теряются. И тут не знаешь, что и думать. Вроде и хорошо. В конце концов, всё в одном издании не охватишь, и важно посмотреть на автора именно как на востоковеда, исследователя, переводчика. С другой – слишком уж легко часть биографического фона в таком случае забывается. Работал, конечно, в разведке, но ведь и наукой занимался тоже. Ну, арестовали, бывает. А потом и вообще в писатели ушёл, как будто никакой разведки не было. Но сам Роман Ким видел две своих идентичности, научную и разведческую, крайне гармонично сопряжёнными: «… мне заявили, что я буду составлять обзоры, делать экспертизы, выполнять ответственные переводы и т.д., что меня, как япониста, вполне устраивало». Вот такой вот крошечный как будто шажок от исследований к разведке. Но ведь наверняка же не крошечный. Какой же вы, товарищ Ким, скрытный.

На правах админки порекламирую себя. Вдруг вы или кто-то из ваших друзей очень хотели онлайн-курс по корейской литературе? Вдруг вы любите (или ненавидите) хилинг-романы и хотите докопаться, как они появились на свет? И что там с Хан Ган? И при чем здесь буддизм? Всё расскажу.

Я дочитала «Спокойной ночи, Пунпун», но у меня слишком много эмоций по этому поводу. Вот вместо Пунпуна пост про «Курьера», которого написал Ху Аньянь.

Ху Аньянь «Курьер»

«Курьер» – автобиографические заметки, в которых автор описывает свою – очень разную, но всегда очень простую и приземлённую – работу.

Частей у книги четыре, первая из них про ночные смены в логистическом центре, вторая – про работу, собственно, курьером. И это действительно история о том, как выглядит незаметный (и такой малооплачиваемый), но такой важный и нужный труд орд доставщиков, сортировщиков и других работников. В этих главах Ху Аньянь много описывает условия труда: как устроиться, насколько строгий отбор новых кадров, сколько длятся смены, сколько платят. Описывает коллег, начальство, покупателей, монотонность, быт. Тон при этом у автора благожелательный; он вроде бы и не старается приукрасить, но даже в том, как он пишет о проблемах, в итоге нет гнева, нет ярости, зато много юмора (как будто случайного, ненамеренного), иронии (очень мягкой). В общем, эти части читаются, как будто твой давний знакомый потоком рассказывает истории про работу. Люблю такое. Важно, думаю, ещё сказать, что в тексте не чувствуешь значительной классовой пропасти между собой и рассказчиком, хотя я как будто ожидала её увидеть.

Первые две части в значительной части про то, как нас меняет гонка за зарплатой, переработки и постоянная усталость. Вот несколько показательных цитат.

«Босяк обутого не боится» – тот, кому нечего терять, не будет страшиться власть имущих.

Слишком долго меня угнетало осознание, что «каждая минута на счету» и отведённое время натянуто подобно стальному тросу – как и мои нервы, – и справиться с работой я мог, лишь отдавая всего себя.

[Я] обнаружил, что, узнав о скором увольнении, во всем начал видеть хорошее. Я стал лучше себя прежнего.

На форзаце книги есть qr-код, над ним написано: «Погрузись в атмосферу книги». Ну и сразу автоматически думаешь, а можно не надо, пожалуйста. Я не курьер, но мне знакомы и переработки, и бредовые разговоры с отделом кадров, и, прости господи, выгорание. Смотришь на этот код и бесишься, потому что как будто сейчас из чужого каждодневного труда тебе сделают что-то эстетичненькое. Если навести камеру и действительно пройти по ссылке, там будут цитаты с нежными описаниями мест, где автор жил, плюс подборка подходящих по настроению фильмов («Патерсон» да; «Идеальные дни» скорее как антитеза»; «Джокер»… что?).

Наверное, тут же скажу сразу, что как будто книга очень китайская за счёт деталей – тут много еды, люди зовут друг друга «брат» и «сестра», – но в гораздо большей степени за счёт того, как описан меняющийся экономический ландшафт. В частности, ситуация с трудоустройством, при которой значительная часть людей часто перемещается от одного места работы к другому, занимаясь в основном трудом, не требующим высокой квалификации.

Родители главного героя всю жизнь оставались бюджетниками, и весь их накопленный опыт не мог помочь автору, ведь он вышел из колледжа уже в значительно более капиталистический Китай.

А потом начинаются части 3 и 4 – по-моему, значительно более личные – и текст сильно меняется. С одной стороны, да, это по-прежнему искреннее описание того, какой ценой развивается китайская экономика. С другой – теперь не всё так просто. Мы больше узнаём о самом авторе. Отучившись на вечернем, он вместе с друзьями с общей подработки в студии манги срывается в большой город в надежде делать стоящее искусство. Он не становится художником, но вся его последующая трудовая биография – это периоды зарабатывания в очень аскетичных условиях, чередующиеся с примерно такими же продолжительными, по паре лет, периодами писательства в полной свободе от работы.

Основная идея этих разделов вот в чём: работа должна занимать в жизни ровно столько места, сколько ты готов ей выделить. И если уж ты не нашёл себя в карьере, и не видишь смысла в успешном успехе, вполне нормально заниматься чем-то приемлемым, обеспечивая себе какой-то доход, освобождая в жизни пространство для более важных и ценных для тебя вещей.

Этим «Курьер» мне, кстати, отдалённо напомнил Саяку Мурату и её «Человек-конбини»: скромная монотонная работа может быть вполне логически обоснованным выбором, может заземлять человека в суматошном мире вокруг.

И это, конечно, тоже всё не на пустом месте: в Китае (не только там, но в частности) – кризис трудоустройства, особенно это касается молодёжи. Рабочих мест не хватает, много молодых попадает по определение NEET (not in employment, education, or training), причём в части случаев это не результат стечения обстоятельств, а выбор. Выбор не гнаться за успехом, не переживать очередное неудачное собеседование, не крутиться как белка в колесе. Отсюда и целая гроздь китайских трендовых слов, связанных с апатией и отказом от работы или с жизнью с минимальным приложением усилий: «лежать плашмя», «пусть гниёт», «люди-крысы» и т.д.

Цитатка напоследок:

Я родился в мирные годы, никогда не испытывал истинных страданий, и говорить, что все мечты разбились вдребезги, – только людей смешить. Однако я отчётливо запомнил тот вечер; а может, он оттого так сильно врезался в память, что на меня накатило до боли острое осознание: не всегда люди приходят в этот мир, чтобы испытывать счастье.