Гёрлз, каждый день — лишь ваш, и точка. Я вас люблю! 🩷

Пьер Огюст Ренуар, «Портрет актрисы Жанны Самари».

“It’s Never Over, Jeff Buckley” — вечер памяти не просто музыканта с самым нежным тенором на свете, а сына, друга, любовника и прекрасного человека, в кругу самых близких: мама, друзья и бывшие девушки (в том числе Ребекка Мур — ей посвящён единственный альбом Джеффа, Grace).

Писать о Джеффе, слушать его, разглядывать его улыбку — легче капитулировать… Моя любовь. Его голос поднимался из самых глубин, где рождалось нечто большее, чем дыхание. Слова выходят на выдохе, но Джефф пел не слова. Что угодно, но только не слова. Он пел так, будто каждый раз сгорал в беспредельном желании, молил о любви, падая на колени и ломая их. Капитулировать — значит падать перед Джеффом и так же ломать колени, потому что я совершенно обезоружен перед ним, как его голос — перед его любовью.

Подпевать ему — значит молиться с ним: «Поцелуй меня, молю, поцелуй, / Поцелуй меня, но из желания — не ради утешения» (“Last Goodbye”); «Милая, вернись ко мне, / Ещё не поздно» (“Lover, You Should’ve Come Over”); «Да, они все так хороши собой, / Но, клянусь, я тот самый! / Да, тут каждому нужна ты, / Именно ты, / И я никуда не уйду, лишь бы доказать тебе, что это так» (“Everybody Here Wants You”); «Я люблю тебя, / Но боюсь любить тебя» (“So Real”); “Hallelujah” — кавер на Леонарда Коэна — Джефф считал «песней о сексе. Она славит оргазм, а не бога». Альбом Grace — синоним чувства.

Джефф будто затерялся в толпе, как в песне “Everybody Here Wants You”, — в надежде, что его заметят. Взрослый ребёнок, что тянется к другим от избытка любви. От безмерно растянутого сердца. Этого парня ранило, как небрежно работники зоопарка обращаются с куколками бабочек…

Его отец, не менее талантливый Тим Бакли (ах, “Love from Room 109…”), ушёл из семьи до рождения Джеффа. Всё ради карьеры. С сыном они виделись лишь раз — на концерте Тима. Он написал ему свой телефон на спичках, и хотя цифры смазались, Джефф пытался дозвониться, но впустую. Тим не отвечал. Он умер от передоза в 28 лет. В том же возрасте Джефф сказал Ребекке: «Вот я и пережил отца». В мае 1997-го Джефф утонул, напевая “Whole Lotta Love” любимых Led Zeppelin. Ему было 30 лет. Джефф — ещё одна жертва моей дедукции, моего бесполезного исследования длиною в жизнь: если бы не отец, всё могло бы быть иначе.

Фильм шагает (а иногда, к сожалению, скачет: о юности почти ни слова) по жизни Джеффа, от рождения до гибели: любящая мать, первая электрогитара, любовь к Нине Симон, Моррисси и Джуди Гарленд, концерт памяти отца (непо-бейби, да, но зато какой!), работа/концерты в кафе “Sin-è” (сохранился отличный лайв-альбом) и… контракт «неизвестного» с крупным лейблом.

Альбом Grace считается лучшим дебютом в истории. Критики были в восторге, да и не только они: Боуи, Маккартни, те же Led Zeppelin… Radiohead побывали на концерте Бакли и вдохновились на “Fake Plastic Trees”. В этом году Джеффа могут включить в Зал славы рок-н-ролла.

А потом… Лейбл затребовал новый альбом. Джефф годами ездил с концертами, жил в «вечном долгу» перед лейблом (ни одного хита), а Grace выстрелил только в Европе, но не на родине. Музыканты часто болеют синдромом второкурсника. Да и всегда найдётся тот, кому твоих достижений будет мало.

Джефф всю жизнь гнался за призраком отца. Неизвестность и холод оставляют безмерное количество вопросов. Он вечно критиковал себя, что вполне понятно — ребёнок отчаянно ищет причину, почему отец оставил его. Он жил с депрессией. Тем не менее близкие уверены, что он не покончил с собой, и я им верю. Он работал над вторым альбомом, My Sweetheart the Drunk. Скорее всего, 29 мая его подхватила волна от судна.

Очень живой фильм, пульсирующий от воспоминаний и пережитого горя. Временами напоминает коллаж (тексты песен и дневниковые записи борются с закадровым голосом за наше внимание), анимации многовато.

Опять-таки, это скорее вечер памяти, а не исследование творчества, — памяти о замечательном парне, который в последнем сообщении маме восхищался её стойкостью и любовью, решением вырастить ребёнка, её подвигом. Надеюсь, Джефф получил от всех, кого любил, столько любви, сколько хотел и сколько сам мог дать.

Ну что вытворяет на 4:36… Это ТАК нежно! До мурашек и слёз, вот ваще не шучу.

А ещё строчка:

“And I’ll rise like an ember in your name”

Вряд ли Озон задумывал «Постороннего» как комедию, но я проржал весь фильм.

Сам роман — это именно иллюстрация идей, которые Камю изложил в «Мифе о Сизифе», а Мерсо — модель, функция, но никак не человек. Он идеал, сам абсурд (как его прозвал Сартр), отыскавший счастье в мире абсурда. «Единственный Христос, которого мы заслуживаем».

Стать Мерсо простому смертному невозможно: мы боимся конечности, привязываемся, рефлексируем и, бывает, клюём на навязанное нам. Мерсо ничего не чувствует, ни к кому не привязывается, ни в каких социальных конструктах, вроде брака, смысла не видит — и ему веришь! Но, опять-таки, он не человек, а метафизический герой, Иисус, к которому можно стремиться. В жизни иначе — ничего не чувствуют лишь социопаты.

Озон помещает Мерсо в эту самую плоскость — в жизнь, реализм. Мысли книжного Мерсо позволяют нам понять его логику, но Озон нагло утилизирует их. Зато оставляет диалоги... Кто бы мог подумать, что они, когда оголены, звучат так нелепо и смешно. Так желторото. Свою лепту в этот отзвук внёс и голожопик (куда же без пустой эротизации от Озона) Бенжамен Вуазен: благодаря ему (и решениям Озона) Мерсо похож на растерянного мальчишку, который вернулся со школы и ляпнул при родителях «мне всё равно» или «брак бессмысленен», будто плохие слова, каких нахватался от одноклассников. Над этим я и проржал весь фильм. Мерсо Озона в чём-то сомневается, не до конца уверен в своих взглядах (в отличие от непоколебимого книжного Мерсо), и даже кульминационная сцена разговора со священником (напомнил Ирину Хакамаду) у Озона — скорее акт отчаяния героя от бессилия: как смириться с грядущей казнью?

Если это сознательное решение — наделить Мерсо сомнением, способностью чувствовать, — то, во-первых, мотивы Мерсо остаются неясными (у книжного их, естественно, нет; залез на территорию психологии — будь добр прописать характеры); во-вторых, грамм абсурда в фильме всё же есть (судебный процесс, само обвинение в отсутствии души, бесстрастная операторская работа); в-третьих, «Посторонний» Камю — шедевр, который не заслуживает такого помыкательства его темами и наглого раздербанивания. Роман хорош именно тем, как в лоб, в каких крайностях он говорит о вечном конфликте нашего поиска смыслов с бессмысленностью, какой наделён океан или то же слепящее глаза солнце. Но без этой оптики фильм теряет смысл.

Я всегда «за», если экранизация дополняет роман. Что у Озона? Отсутствие мотивов, холодное заигрывание с абсурдом, но при этом отказ от абсурда как основной темы, и несуразный флирт с постколониализмом. Дать убитому арабу и его сестре имена и пару сцен впридачу — вот это да! Не вижу ни единого смысла в такой халатности: акценты другие, а такие непроработанные, хаотичные. Ну и что мне от этой атмосферы ненависти на алжирских улицах и ощущения, что война за независимость неизбежна? Как Озон обходится с этой темой? Да никак — деталь для заполнения пустоты от понимания, что роман Камю невозможно экранизировать.

Что понравилось: саундтрек Фатимы аль-Кадири. «Атлантика» Мати Диоп — один из моих любимейших фильмов. Аль-Кадири сочинила музыку и к нему (тот саундтрек я просто обожаю), так что «расслышал» сердце мастера в «Постороннем» ещё до титров! А документальная хроника Алжира, с которой всё начинается, напомнила о «Касабланке».