Радуйся, святителю Кирилле всечестне, истины исповедниче, ты бо Церкве поругание видев, пред гонители рекл еси дерзновенно: «Сие очима нашима зримое скорбь есть Церкве, но не смерть Ея, воля Божия, не человек деяние, суда Божия наведение, к покаянию зовущее; обаче силен Бог простити грехи наши, и Церкви Своей даровати мирно житие и беспечально. Темже паства ти всероссийская взывает: испроси нам веру твердую и велию милость.

Законом этим религиозная жизнь рассматривается как исключительно личное дело каждого отдельного верующего, имеющего поэтому право объединяться с другими одноверцами только в целях молитвы совместной, но никоим образом не для дел, имеющих общественное значение. Самый термин «община», «общество» совершенно не употребляется в законе. Через это самое понятие о Церкви как обществе, имеющем определённый строй и обязанности, может быть заподазриваться (так в тексте) в своей законности и праве на бытие. Такое положение может восприниматься церковным сознанием как стеснение обнаружений церковной жизни, но во всяком случае не как совершенное её уничтожение. Это есть скорбь для Церкви, но не смерть её. Под этим знаком скорбного существования я и мыслю бытие Православной Церкви в СССР. Увеличатся ли скорби эти ещё или нет – это в воле Божией. И роль правительственного законодательства, создающего эту церковную скорбь, я осмысливаю для себя как обнаружение вовсе не человеческих каких-то соображений и умышлений, а осуществление над русским церковным обществом суда Божия, карающего нас за наши исторически выявленные церковные падения и призывающего к покаянию.