Здесь нас встретил информант о.Б. Широкий, добродушный. Благословил, дал поцеловать руку (тут только так). Он спросил как мы доехали и что от него будет требоваться в процессе исследования.
— Не смущаться нашим присутствием и иногда отвечать на вопросы, а главное — жить своей повседневной жизнью, естественной, — ответил я.
— Я не буду рисоваться, я уже старый и больной человек, не смотря на свой полтинник, инсульт пережил — ответил оБ, — буду жить размеренной жизнью, как обычно.

Затем мы обсудили планы на день. Нас ждал молебен и панихида, а затем то же самое в доме престарелых и вечером в исправительной колонии. ОБ пошел обсуждать какие-то подоробности со свечным ящиком (все время боится что-то забыть), а мы продолжили смотреть храм.

оБ – благочинный (это мы узнали часами двумя позже), но совершенно без важности. Вырос на Севере, хотя родители с Вологодчины и сам он взрослую жизнь прожил здесь. Говорит почти по-московски. Все остальные говорят по-вологодски.

Во время службы и во время треб, я считаю просто, ты открыт к Богу, ты общаешься. Для Него они важны, вот эти люди. Ты открыт к ним во время службы. Если у меня получается, вот это общение. Грубо говоря, ты выходишь, на «мир всем». Ты смотришь на этих людей, и они смотрят на тебя. Ты понимаешь, что вы тут вместе что-то делаете, переживаете.

Да, вот через этот взгляд, через эту открытость можно общаться в течение службы.

Не всегда это удается. Иногда хочется стать монументальным. Как бы позволить себе и немножко отстраниться от всего. А иногда ты смотришь на прихожан, а они прячут глаза, и ты понимаешь, что они не готовы на тебя смотреть или вообще в ту сторону смотреть. Как у синайской горы народ еврейский. Им не надо вообще-то туда.

... храм, который стоит сейчас – это в каком-то смысле римейк. [Информант] достроил храм и поехал в Москву за колоколами, а когда приехал – ему позвонили и сказали, что храм полностью сгорел (“девчонки забрались грабить кассу и что-то случайно намудрили, храм сгорел”). Храм отстроили заново, колокола купили, happy end.