В Феодосии у нас церковь называлась братской

Насчет улицы Андрея Петровича, или Андрей Петровой, я был немного счастливее.

Говорят, в этой улице жила когда-то счастливая чета, словно взятая живьем из романов Лафонтена [6] ; муж, Андрей Петрович, так любил жену, что и представить себе невозможно, а жена, Аксинья Ивановна, так любила мужа, что и вообразить невозможно (так выражалась рассказчица Андрея Петровой улицы); вдруг, ни с того ни с другого муж помер, а жена осталась и тоже выкинула штуку: съехала с ума с печали и вообразила, что она не Аксинья Ивановна, а Андрей Петрович и что Андрей Петрович не умер, а только обратился в нее, Аксинью, а в существе остался Андрей Петровичем.
На свою прежнюю кличку она не откликалась, а когда ей говорили: «Андрей Петрович!» — она всегда отвечала: «Ась?» — и ходила в мужском платье.
Народ сходился смотреть на нового Андрея Петровича и прозвал улицу Андрея Петрова.
(NB. Это одна из улиц, куда извозчики ни весной, ни осенью не везут, боясь грязи.)
Таково

Съ благодарностью помѣщаемъ на столбцахъ нашего фельетона три статьи, доставленныя намъ подъ общимъ заглавіемъ однимъ почтеннымъ литераторомъ. Не вызовутъ-ли они охотниковъ на подобное дѣло? Кромѣ занимательности, такія преданія могутъ служить матеріалами для романистовъ, сочинителей повѣстей и драматическихъ писателей. Замѣтимъ кстати, что объ Андрей Григорьевичѣ упоминаетъ Е. П. Гребенка въ своей «Физіологіи Петербургской-стороны», только подъ именемъ не Григорьевича, а Петровича. (См. Физіологія Петербурга, изд. г-жи Некрасовой. Часть 2-я стр. 219).

Въ то время, какъ Андрей Григорьевичъ жилъ на Петербургской-сторонѣ, одинъ изъ моихъ дѣдовъ служилъ начальникомъ надъ пороховыми заводами, находившимися въ той-же части города, въ Зелейной-улицѣ, другой былъ еще мальчикомъ и ходилъ въ школу; обоимъ имъ была извѣстна Андрей Григорьевичъ. Однимъ словомъ, всѣ мои дѣдушки и бабушки жили тогда въ одномъ «околоткѣ» съ Ксеніею, часто ее видали и знали, какъ нельзя лучше. Отъ нихъ дошло до меня много подробностей, обрисовывающихъ эту несчастную. Андрей Григорьевичъ (будемъ называть ее этимъ именемъ) очень сердилась, когда называли ее Ксеніею, и часто говаривала: «Да не троньте покойницу: что она вамъ сдѣлала, дрости Господи!» Можетъ-быть, въ-самомъ-дѣлѣ несчастная была убѣждена въ томъ, что совершенно-справедливо носитъ имя своего покойнаго мужа. Съ этого начались ея страданія и пакостность, первоначально пріобрѣтенная тѣмъ, что Андрей Григорьевичъ тотчасъ послѣ смерти своего мужа надѣла было, камзолъ, кафтанъ и все платье покойника, и, бросивши домъ, плакала и расхаживала по грязнымъ улицамъ тогда совершенно-убогой Петербургской-стороны, увѣряя всяхъ и каждаго, что она Андрей Григорьевичъ, преждевременно овдовѣвшій ея мужъ. Долго носила она это платье, до-тѣхъ-поръ, пока истлѣло и развалилось оно на ней, т.-къ Будучи извѣстна всему околотку, какъ юродивая, но честная женщина, она сначала возбуждала къ себѣ жалость, а потомъ и особое уваженіе. Кто не принадлежитъ міру, тотъ принадлежитъ Богу, говорили ея современники и кормили и одѣвали свою бѣдную. Она не брала теплой одежды, и прикрывая грудь остаткомъ камзола своего мужа, носила только самое необходимое женское платье. Зимою, въ жестокіе морозы, она расхаживала по улицамъ и Рыночной-площади, въ какомъ-то оборванномъ балахонѣ и изношенныхъ башмакахъ, надѣтыхъ на босыя ноги, распухшія и покраснѣвшія отъ мороза.
Она не имѣла своего угла, и будучи доброю, кроткою и чрезвычайно-набожною, въ тѣхъ домахъ гдѣ ее знали, всегда находила себѣ пріютъ и кусокъ хлѣба,—ее принимали ласково и даже съ глубокимъ уваженіемъ бѣдные жители крѣпенныхъ домиковъ, какими въ то время была усѣяна Петербургская-сторона. Матери семействъ радовались, если Андрей Григорьевичъ поцѣлуетъ въ лобъ или поцѣлуетъ ихъ дѣтей, въ томъ убѣжденіи, что поцѣлуй несчастной принесетъ имъ счастіе.