Судьба

Эта сучка ей прямо так и сказала: «Смерть твоя от воды придет». Посмотрела ребенку шестилетнему в лицо и вот так и сказала. Она даже цыганкой настоящей не была, просто юбку цветастую надела, типа на маскарад — и гадала всем желающим, а сама просто тётка из бухгалтерии. Но, в общем, нашу Нину Васильевну это предсказание так проняло, что она всю жизнь потом под него подстроила.
Нина Васильевна никогда не бывала на море, ни в Петергоф ни разу не ездила, ни на экскурсии по рекам и каналам Петербурга не была, она если в автобусе через мост ехала — глаза зажмуривала и шептала: «спаси и сохрани, спаси и сохрани».
Говорили, что дома у нее даже ванны не было, только кабина душевая и биде — поди утони в биде, хотя, наверно, и такое бывало. Воду пила только с лимоном — чтобы как бы не вода уже, а лимонад, и только кипяченую — чтобы не как Чайковский, а вообще лучше кофе.
Все ее студенты знали: идет дождь — уйти пораньше можно не рассчитывать. Или если вопрос какой-то или перезачесть или пересдать — когда дождь идет, лучший вариант. Она под дождь из университета не выйдет, все дела отменила, не торопится, и компании рада — помогает не думать о наводнении.
Первакам всегда второкурсники рассказывали про Нину Васильевну и ее фобию, я думала, она пованивать будет, раз мыться боится, но нет, как-то, видимо, мылась, преодолевала ужас, с виду и не скажешь, что кукуха свистит: красивая тетка, породистая, всегда волосы в пучке, нога на ногу, руки такие, прошитые венами, жестикулирует скупо — ну чисто авторское кино.
Мы обсуждали ее с соседками, эту ее фобию: снится ли ей, как она тонет? Часто ли снится? Или — только эта ряженая «цыганка» на утреннике, со своим пророчеством? Любопытно было примерить на себя ее страх. Пока ты спишь, комнату заполняет водой. Вода хлещет в разбитое окно, автобус погружается глубже и глубже. Внезапный обморок в ванной, падение лицом в биде — вот, думала, будет хохма, если она реально так умрет.
Нина Васильевна принимала у меня экзамен по социологии три дня назад. Нормально я подготовилась. Ну как, мне скинули ответы, я их прочитала, что запомнила — то запомнила. Села к ней отвечать — вопрос попался какой-то мутный: «Социальная сущность взаимодействия СМИ и аудитории». Я и начала: определила, что такое «социальная сущность», потом что такое СМИ, потом что такое аудитория - «определенная совокупность лиц, потребляющих определенный контент через определенный канал социального взаимодействия, будь то...» — и тут она меня прерывает, типа, хорош уже, давай к сути.
А она давно уже как-то странно за столом ерзала, морщилась, рукой как-то двигала необязательно — обычно-то она сидит, как истукан. Странно было. Надо было ее спросить, все ли с ней в порядке, но я просто выкрутиться хотела как-нибудь, моя зачетка перед ней на столе лежала, такая беззащитная.
Я дальше гну: «Как я уже сказала, аудитория это определенная социальная группа...» А она меня перебивает опять так, рассерженно: «Это все вода! Давайте к сути!» А сама как-то сгорбилась, сощурилась, правой рукой левую трогает, мнет. Я чувствую уже, что она меня валит: «К сути... ладно, к сути... Коммуникация — это важнейшая часть человеческой жизни. В современном мире...» И тут она взвыла и со стула — хрясь.
Тут уже, конечно, все перепугались, «скорую» вызвали, она лежала там, чуть ли не под столом, дышала открытым ртом. У меня руки затряслись, я ей кофту под голову положила, она на меня посмотрела и вдруг засмеялась, не знаю, с чего. «Господи!» — прошептала. «Всю жизнь!..» — и замолчала, и не говорила уже ничего.
Потом «скорая» приехала, забрала ее в больницу, и там она и умерла. Инфаркт, осложнение какое-то. В в шоке были, в день похорон даже пары отменили, но я все равно не пошла — я же ее убила, получается, своей «водой». Отстой.
А экзамен я потом все равно сдала, на «отлично».

#плачь_плачь_строчи_строчи

Сегодня 12-й день этой пляски смерти. Наверно, если читать рассказы подряд, можно заметить, как душа покидает тело автора. И тем не менее, тема двенадцатая - "Мечта", но рассказ, конечно же, будет опять про старух и смерть.

Мечта

Баба Лёля всегда говорила, что мечтает умереть во сне. Старухи вообще любили поговорить о смерти, разговоры звучали так, будто они обсуждают перспективы отпуска или вроде того. Обеим было за девяносто, к смерти начали готовиться лет с семидесяти: шили «похоронные» платья, торжественно складывали в «похоронные», откладывали на памятник. И чуть что — начинались эти разговоры.
«Умереть во сне — вот так было бы славно», - баба Лёля была когда-то грузной женщиной, но после восьмидесяти усохла, исхудала, и они с сестрой стали так похожи друг на друга, как, наверно, были похожи только во младенчестве. «Во сне чем хорошо? Ничего понять не успеешь. Уйти без боли, без страха — вот так было бы хорошо». Ее сестра, Юленька, на эти слова обычно только фыркала. «И не стыдно тебе, Ольга? Только о себе думаешь, всегда такая была, такой и помрешь». «Юленькой» её называли в семье с некоторой иронией — сварливый характер и вредность должны были контрастировать с ласковой формой имени. Юленька к любому существительному охотно подставляла слово «проклятый» и использовала слово «собака» как ругательство: «у-у-у, собака!»
Как хотела умереть Юленька, всем тоже было известно: она хотела умереть «чисто». Не важно, как именно, главное — не лежать, не обременять родню, не позориться. В комнате у нее тоже всегда было чисто, чистой и отглаженной была ее одежда, идеально чистой была вся квартира ее дочери, где Юленька и жила — что иногда стоило ее дочери последних сил. Юленькиным внучкам в детстве запрещалось прыгать, бегать и восклицать - «что о вас люди подумают?!»
«Владимир Высоцкий умер во сне», - говорила баба Лёля, едва его упоминали по телевизору. - «И Георгий Милляр еще, который Бабу Ягу играет — он тоже во сне умер». У бабы Лёли дома большого порядка не было. В свободное время она смотрела кино и передачи про артистов, читала, вышивала полотенца лет до восьмидесяти пяти — потом координация, наконец, стала «уже не та». И когда Юленька принималась чихвостить ее за мечты о легкой смерти, она отмахивалась обычно: «Отвяжись, Юленька. Буду помирать, как хочу, и ты помирай, как хочешь».
В девяносто шесть баба Лёля сломала шейку бедра и слегла. Юленька приходила ее проведать, гладила баб Лёлиных кошек, которых слегка побаивалась, и приговаривала зачем-то: «Я здоровая бабушка, а ваша — больная, она там, на кровати, лежит». Баба Лёля пролежала две недели. Племянница, которая за ней ухаживала, как-то раз зашла в комнату и застала бабу Лёлю спящей. Она зажгла ночник и хотела выключить свет, но вдруг заметила, что баба Лёля открыла глаза и смотрит прямо на нее — непривычно ясным, будто свободным от обезболивающего, взглядом. «Я умираю», — сказала баба Лёля и умерла.
На похоронах говорили: надо же, перед самой смертью взяла и проснулась — а разговоров-то было. Юленька поджимала губы: «Ольга — вертихвостка проклятая, у нее семь пятниц на неделе».
Юленьку нашли мертвой еще через год. Ее дочь вышла из дома на полчаса на почту, вернулась — а мать лежит на пороге в туалет. Нигде ни пятнышка, пахнет мылом: сходила, смыла, помыла руки, открыла дверь — и умерла.
«Надо же, как хотела, так и умерла», — говорили на похоронах. «Ну а как иначе? — говорила тихонько Юленькина внучка. — Она по-другому не могла умереть. Что бы о ней тогда подумали люди?»

#плачь_плачь_строчи_строчи

А вот Саша написала рассказ по теме «Старый дневник». Что внутри: Душанбе начала 90-х, детские дневники по годам, криповые рисунки, котики, мальчики с гетерохромией, день большой новой дружбы, мантушница

В общем, щас будет странно. Я бы написала про что-то подобное рассказ подлиннее и поатмосферней и попродуманней, но пока что бог послал, тому и рады. У меня сегодня вообще собес был, так что я умываю руки. День тринадцатый, тема тринадцатая - "Легенда".

#плачь_плачь_строчи_строчи
Легенда

Старуха кричала в небеса, а мы на нее смотрели. Она вышла на балкон третьего этажа 42-го дома и стояла там, запрокинув голову, и кричала. Из-под платка лезли седые пряди, кофта сползла с плеча. Балкон был незастекленный, на старуху летел снег, а ей было все равно — кричала себе и кричала, будто видела там, наверху, кого-то — слов было не разобрать, мешанина, невнятица, непонятно даже, злится она сама или прощения просит. Но нас, девчонок, от ее крика к земле прижало.
Казалось бы, ну что, бабка и бабка, мало ли таких тут орёт. Но было в ней что-то загадочное — в ее нечитаемом крике, в ее позе, в лице, задранном к небу. Качались прищепки на балконных веревках, в соседних окнах горел свет, а к бабке никто не выходил, никто не вел ее с балкона внутрь, она кричала, раскачивалась, держалась за хлипкие балконные перильца и, казалось, вот-вот рухнет с третьего этажа.
- Она упадет, - прошептала Ася, но, кажется, не смогла пошевелиться. Мы стояли втроем у Асиного подъезда, бабка кричала в доме напротив.
Старуха завыла на одной ноте и стала заваливаться на спину, мы все ахнули и — как потом выяснилось — одновременно закрыли руками лица. Стало тихо, но звука удара не последовало. Когда мы открыли глаза, на балконе уже никого не было, под балконом, к счастью, тоже. Мы переглядывались, Ася стояла, вся бледная, и думала, наверно, как хорошо, что ее окна не выходят на этот дом. Саша закрывала рот узкой ладошкой, мы все смотрели то друг на друга, то на пустой балкон — что это такое было?
Сперва выясняли, точно ли мы видели одно и то же: первое правило при столкновении со сверхъестественным — сверить показания. Мы все описывали одно и то же: балкон, третий этаж, прищепки, платок, седые волосы, и коричневая кофта. «Терракотовая», - поправила Саша.
Затем сошлись во мнении, что старуха уже точно падала и никак не могла быстренько слинять с балкона, пока мы все закрыли глаза. Провели следственный эксперимент, может быть, не вполне чисто — всем уже хотелось, чтобы бабка была призрачной.
- Не просто так она нам явилась, - наконец, заключила Ася. - Она что-то хочет от нас. Разве не удивительно, что, кроме нас, во дворе никого не было?
Это не было удивительным, но мы решили, что было.
- Что если она упала когда-то с этого балкона и умерла? - предположила Саша.
- Что если ее внук упал с этого балкона и разбился, а она не уследила и сошла с ума теперь? - предположила Ася.
- Нет. Что если она столкнула с этого балкона своего ребенка, и он умер, а ее душа неупокоенная, потому что совершила злодеяние? - предложила я.

- Пффф. Вы что, эту историю не знаете? - протянул Сашин старший брат Кирилл, как только мы ему все рассказали.
- Нет, какую историю?
- Это Проклятая Дочь была. Она когда была молодая, залетела от кого-то, ее отец так разозлился, что его инфаркт хватил. И он ее проклял на смертном одре, чтобы она никогда не разродилась, понятно вам? И она проходила беременная до самой старости. У вашей бабки живот был?
- Да нет, вроде. Кофта была большая.
- Ну! Это чтобы живот не так в глаза бросался.
- Да иди ты, Кирилл...
- Вы самое главное не знаете. Кто услышит ее крик — тоже сразу беременеет. Проклятие передается через крик, понятно?
- Иди в жопу.
- Поговорим, когда у тебя пузо на лоб полезет.
Вернувшись домой, я первым делом измерила живот маминой сантиметровой лентой и записала число на бумажку. Спросила маму, как быстро вырастает беременный живот, она сказала: месяца за три-четыре.
На самом деле он рос быстрее. Через две недели мамина лента показала уже на пять сантиметров больше, чем в прошлый раз. С Асей и Сашей мы это не обсуждали, но я видела, что животы растут и у них. Ася стала носить широченные кофты, Саша не вылезала из толстовок Кирилла. Обе бросили занятия в бассейне, сказали, денег нет — я тоже так сказала.
А в животе что-то росло, месяца через полтора стало шевелиться — бабкино проклятье, городская легенда, влезшая нам троим внутрь, коренилась, проростала там, в глубине, будила среди ночи резким тычком в ребра, и крик бабки с балкона стоял в ушах, стояла перед глазами ее кренящаяся горестная фигура. Ася почти ничего не ела от тошноты, Саша крала мел из учительского стола и ела его пачками под лестницей. У меня ломались ногти и лезли волосы, и перестали застегиваться штаны. На восьмое марта мама почему-то подарила мне коричневую кофту. «Терракотовую», - сказала я и надела. Под кофтой живота было почти не видно.
- Вы же знаете, да? Что я это наплел? - как-то спросил нас Кирилл, пока мы трое вязали пинетки по старой, советской книжке. Он бочком прошел в комнату и смотрел на нас так робко, чуть ли не в страхе. Сашин живот лежал на полу между ее ног. Мой укрывала кофта, Асин — пончо.
- Что наплел?
- Про Проклятую Дочь. Это была шутка! Вы не беременные.
Мы только улыбнулись друг другу, Саша повела плечами, Ася хихикнула. Кирилл смотрел на нас в тишине. Позвякивали спицы. Прошел почти ровно год, за окном темнело, густо летел снег и с неба как будто что-то смотрело на нас — большое и доброе, как слон.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Итак, день четырнадцатый (завтра экватор), тема четырнадцатая - «Одиночество». Опять много думала и приняла решение красть делать изящный оммаж Амброзу Бирсу. (И Теодору Драйзеру)

Прочь

Он ее ударил со спины, когда она наклонилась рассмотреть кувшинку — чем-то узким, тяжелым, наверное, веслом. Она попыталась устоять — лодка под ногами закачалась, как ковбойский аттракцион, она видела свои руки — как хватаются за борт, как капает на костяшки красное. И даже тогда она еще не понимала, что он это специально, выкрикнула его имя, будто просит о помощи. От нового удара заложило уши, сквозь волосы хлынуло мокрое на лоб, залило глаза — но она все равно видела, как шатается бешено борт, как бликует лезвиями вода, как быстро движется эта вода к ее лицу.
Она открыла глаза под водой — все вокруг поплыло красным, ее волосы медленно опадали вокруг, а свет затухал, зеленел, становился блеклым, как сквозь замерзшее окно. Она поняла, что ее тащит ко дну, и с силой оттолкнулась руками и ногами — наверх, наверх — платье сдавило ей плечи, ноги вязли в подоле, в груди занемело от удушья — и все-таки она выплывала, свет становился ярче, она уже видела ясно деревья вокруг озера, и оплетающие берег толстые корни, и сиреневое поле на склоне вдалеке, и крики птиц там, в воздухе.
Стоило ей вынырнуть и вдохнуть — громко, с вскриком, всхлипом, хлестнуть руками по воде — он ударил ее снова. Лица его она не увидела — мокрые волосы залепили ей глаза — но больше ударить было некому.
Она встретила его на работе, он заходил к ней за кофе каждое утро, улыбался, сразу запомнил ее имя на бэйджике — Катя, а она запомнила его — Миша, а потом стала рисовать мишку на его стаканчике. Он пил каппучино, дарил пионы и не любил в презике.
Катина бабушка когда-то водила ее в церковь, и теперь, ныряя и задерживая дыхание, стараясь отплыть от лодки подальше, Катя, кажется, начала молиться — не по-церковному, своими словами, мысленно, как могла. Катина мама ждала ее на даче завтра утром, ее домик совсем рядом, километра три, и теперь Катя думала — изо всех сил — о маме, ее лице и руках, ее маленькой даче, диванчике напротив телевизора, о помидорах в теплице. Вода смыкалась над ее головой на годы, размыкалась — на доли секунд. Легкие горели, в голове — бурление, шум и боль. Болело все, озеро сглатывало ее и выплевывало на мгновение, чтобы сразу заглотить снова.
Уже наступала ночь, когда Катя добралась до берега. Миша, видимо, потерял ее из виду, а может, кто-то его спугнул — кажется, из-за деревьев доносились какие-то звуки, голоса и смех, но Катя уже так обессилела, что не могла закричать. Она ухватилась за широкий, ветвящийся корень, обняла его, как любовника, и отключилась, а когда проснулась, вокруг стояла шумная лесная ночь.
Короткий сон принес ей силы, она влезла по корням на крутой берег, ступила босиком на траву. В лесу громко кричали птицы, что-то шуршало и кряхтело в темноте, стрекотали сверчки, с озера голосила выпь — а Катю переполняла радость. Она выбралась. Даже мыслей о Мише у нее не было, она выжила — и он больше не стоил ее мыслей. Она искала дорогу в темноте — сквозь колючки и крапиву, наступая на острые камни и сухие ветки. Ее телефон остался в сумочке в лодке, она шла в полной темноте, пока не вышла луна — оказалось, она почти выбралась на знакомую дорогу, ведущую в мамин поселок.
Она пришла на рассвете. Мама будет в ужасе, Катя понимала, что голова у нее, должно быть, разбита, и из нее крови натекло, руки и ноги все в ссадинах, платье мокрое и рваное — но Катя сразу скажет, что это не важно, что все в порядке, все хорошо. Она перегнулась через низенький заборчик, открыла защелку, потом и калитку. Мощеная дорожка к дому заросла мягкой, дачной травой, на клумбе покачивались в сумерках цветы лилейника. Пахло яблоками, влажной землей и чем-то еще — срезанной травой?
Когда мама открыла на стук, Катя хотела рвануть к ней, обнять, засмеяться от радости и страха — но тут словно толща воды сомнулась над ней снова. И схватило, и поволокло ее прочь, перекрутило позвоночник, вывернуло руки — прочь прочь прочь прочь — в страшную тьму. Крик выпи разлетался над озером, цвели кувшинки.
Катя была мертва. Ее тело с пробитой головой мерно покачивалось на поверхности воды.

#плачь_плачь_строчи_строчи

День пятнадцатый, тема пятнадцатая - «Выбор». И я выбрала сходить на гору и проспать остаток дня 🤡

Так, что я там в начале говорила про Бориса Виана? Щас будет опять оммаж (а как иначе?) День шестнадцатый, тема шестнадцатая - "Счастье". Захотелось маленечко поугарать. Пишите в комменты "что курил автор?", это поможет продвинуть пост (нет, не поможет)

Счастье

С такого бодуна лучше уж вовсе не просыпаться, а Яна вот опять проснулась. Голова надулась так, что первым делом, еще прежде, чем открыть глаза, Яне пришлось вязальной спицей проколоть голову в нескольких местах. Потом настала очередь век — Янины глаза накануне повидали слишком многое через дно стакана — в назидание веки удлинились так, чтобы держать глаза всегда закрытыми. На этот случай маникюрные ножницы всегда лежали у Яны на туалетном столике. Она аккуратно, опытной рукой подрезала края век, сообщая взгляду открытость и в то же время загадочность. Ресницы, к сожалению, срезались вместе с веками, но они у Яны отрастали быстро (как и любая другая шерсть).
Покончив с глазами, Яна аккуратно спустила с дивана поочередно обе ноги. Затекшие и атрофированные, они смогут удержать ее только часа через два. Поэтому к раковине Яна ползла по-пластунски, на грудь ей налипла по пути пыль и собачий ворс, покрывавший пол кухни (и остальных комнат). Собаки у Яны не было, шерсть ей дарили друзья-собачники — Яне нравился запах и чувство обладания преданным другом, но не нравились ответственность и сепарационная тревога, к тому же сосед может снова расстрелять ее через дверь из автомата, если услышит собачий лай.
Добравшись до раковины на кухне, Яна подтянулась на руках, открыла холодную воду, и сунула голову под кран, открыла рот пошире, чтобы вода била струей точно горло, а от него в пищевод. Живот быстро наполнился и раздулся от воды, по батарее застучали — Яна выпила не только свою, но и соседскую воду, вообще всю воду на весь подъезд. Скоро прибегут разбираться, и придется живот тоже проткнуть вязальной спицей, чтобы спустить воду в соседские бидоны.
Яна вздрогнула и выключила кран. Она не могла вспомнить, где оставила вчера свой телефон. Если она его потеряла, ей конец — и что будет тогда с крошечным мерзким старичком, что сидит там внутри, показывает картинки и пародирует голоса Яниных близких? От страха вся выпитая вода рванулась к горлу, выплеснулась наружу без всяких спиц. В дверь уже колотили соседи.
Яна ползла обратно в спальню, впивалась ногтями в ламинат и подтягивала вперед тело. Из-за надутого живота она теперь заваливалась на бок. Сосед с автоматом снова стрелял через дверь, но Яна лежала на полу и пули пролетали у неё над головой. Пахло собачьей шерстью, булькало в животе, тихонько посвистывали на вдохе проколы в висках. Телефон нашелся в кровати — мерзкий старичок показывал табличку: «2% заряда», теперь осталось всего-то сунуть его в кастрюлю хорошей, промасленной гречневой каши — и все будет в порядке. Какое облегчение. Какое счастье.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Вчера я пропустила день, потому что мы возили собаку Фиону на море, а потом пили вино (уважительная причина). Причина распития вина - мой рассказ взяли в сборник "Прочитано", я, конечно, очень сильно польщена, рада, разнервничалась, они еще такое милое письмо написали, в общем, шокирующе.

День, получается, восемнадцатый, а тема - семнадцатая, "Секрет". Написала еще один микро-приквел к "Меня здесь нет", про первую детскую секретную влюбленность главного героя.

Секрет

Я ведь не прям влюбился в него — просто замечал, выхватывал из толпы старшеклассников, всегда фоново знал, на каком он сейчас уроке, и какого цвета на нем рубашка. Кажется, это началось, когда он пришел в оранжевой, как клоун — а мы с Настей как раз накануне посмотрели «Воображаемую любовь», я думал, меня поэтому и перемкнуло. Увидел его издали в коридоре, расфыркался: «Кого он пытается этим впечатлить?» — чтобы уж точно никто не догадался, что удалось впечатлить меня.
Арсен Минасян. Я не знал, что моя мама посчитала бы для меня большим позором: влюбиться в парня или «в хача». Вообще-то с ним всё было не так. Я смотрел достаточно ромкомов, чтобы понимать: по закону жанра дохлый задрот типа меня должен был влюбиться в спортсмена, короля школы — но у нас не было королей, спортсмены были такие же жалкие, как все остальные, а Арсен Минасян вообще играл на баяне. Хуже было бы только если б он играл в КВН.
Его заставляли играть перед школой на праздниках — и хорошо, если он просто аккомпанировал, на елке или на линейке девятого мая — он гудел своим баяном где-то на фланге, и я его не видел. Но иногда он играл что-то классическое, что-то из своей музыкалки — и тогда он сидел на сцене, широко расставив ноги, на коленях у него громоздился баян, и меня аж в пот бросало — так было за него неловко.
Он не смотрел на клавиши, пальцы переползали наощупь, вслепую, как будто он оглаживает в танце чью-нибудь широченную талию. Взгляд у него стекленел, сосредотачивался до какого-то неприличного, слабоумного выражения, рот приоткрывался — я видел, как вздрагивает ниточка слюны между его губ. Вся его фигура слегка покачивалась на стуле в такт мелодии — и в зале обязательно начинали хихикать.
Мне мучительно хотелось их всех заткнуть, остановить смех, опустить школьный занавес (он не опускался), закрыть Арсена Минасяна собой — пусть лучше они надо мной смеются, идиоты. А Арсену Минасяну было все равно, мне кажется, он даже не слышал этих смешков никогда, его баян звучал для него, наверно, громче его мыслей — он бы больше всех обалдел, если б незнакомый тринадцатилетка выскочил на сцену, чтобы загородить его собой.
Мы поговорили всего один раз, незадолго до его выпускного. Он сидел по-турецки на тумбе в раздевалке: лохматый, рукава закатаны, кругом базлают его одноклассники. Я проскочил мимо них мышью, забрал свой пакет с ботинками и джинсовку и уже крался назад, а он вдруг схватил меня за локоть, протянул свой телефон: «сфоткаешь нас?» У меня так застучало в ушах, будто я ухнул на глубину ста тысяч метров. Я поймал их с одноклассниками в кадр, тыкал одеревеневшим пальцем в экран, пока они кривлялись и дурачились. Я все думал, что можно такого ему сказать, что бы его поразило, но ничего поразительного на ум не шло. Когда я отдал ему телефон, он сказал спасибо, пролистал фотки, а я еще пару секунд пялился на него.
- Чего?
- Ничего.
- А чего пялишься?
- Я... Твой баян — это кошмар.
- Что?
- Это невыносимо.
Его друзья заржали, он как-то озадаченно нахмурился, а я почему-то так и стоял, вросши в линолеум раздевалки, пахло черемухой и краской, топали дети у нас над головами.
- Это аккордеон, - спокойно сказал он, и я отшатнулся, лицо так горело, будто в меня кислотой плеснули. Ну конечно, блять, это аккордеон. Клавиши, как у пианино.
Я бросился бежать, и еще полгода перед сном возвращался в эту раздевалку, повторял, как мантру, пытаясь переписать воспоминание: «Твой аккордеон — это невыносимо. Аккордеон». Арсен Миносян выпустился и, по слухам, уехал в Москву, так и не узнав ни о моем секретном чувстве, ни о том, какое сокрушительное впечатление он производит в оранжевом. А я больше ни разу в жизни не перепутал баян с аккордеоном.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Сегодня у нас тема "Будущее" (день девятнадцатый, тема восемнадцатая), и я к вам к крошечной зарисовочкой о смерти (о чем же еще). Квир-сайфай про не очень далекое будущее, который я бы, может, расписала бы поподробнее потом когда-нибудь.

Вместе навеки

В России мертвецов начали оцифровывать в Новосибирске, в крематории. То есть, мертвеца, понятное дело, уже не оцифруешь — получается, будущего мертвеца. В новостях тогда было столько шуму, РПЦ делала громкие заявления, рен-твшники вытащили на свет божий какое-то стародавнее пророчество Ванги, в закрытых телеграмм-каналах распространялась версия, что кое-кого из верхушки уже давно оцифровали и все это время скрывают.
А нам с тобой было тогда лет по тридцать, ты только кандидатскую защитил, и я еще все до тебя докапывался, объясни, мол, как это все работает, если сознание перед смертью сохраняют на какой-то сервер — то кто ж тогда умирает? А если это копия, то это же уже не совсем тот же человек, так ведь? Почему близких устраивает копия, скучают-то они по оригиналу? А копия вообще что-нибудь чувствует? И ты в итоге не выдерживал, делал глубокий вдох, смотрел мне в глаза: «Успокойся. Богачи придумали, как еще повыебываться, что они богатые. Никогда такого не было, и вот опять».
Но идея прижилась, потом стало не так уж дорого, оцифровали Ваню Першина — и снова все возмущались, можно ли цифровать детей, могут ли дети дать согласие на такую процедуру. Ты возмущался, я тоже: ребенок прожил семь лет, пять из них — в больницах, как он может быть согласен провести вечность в телефоне своих родителей, не повзрослеть, не выздороветь — это же кошмар, а не посмертие. Бедный Ваня смотрел на людей с биллбордов, в метро, на Первом показывали репортажи из его палаты: «Раньше мне было страшно...» - говорил Ваня. Его мама нервно обнимала его за костлявое плечо. «А теперь?» - спрашивала журналистка. «Теперь нет. Я знаю, что я буду здесь и маме не будет грустно. И папе» - «Ты переживал, что будет с мамой и папой?» - «Да». Оператор давал крупный план заплаканных маминых глаз. «Выключи эту хуету», - говорил ты и выключал сам. «Спорим, мертвый Ваня еще будет рекламировать сервис «Ясно»?» - пошутил я, и ты так на меня посмотрел, что я на секунду подумал, ударишь. - «Извини». Ты ничего не ответил, но ушел пройтись.
Доступ к мертвецу изначально был только у родственников и супругов. Поговаривали, что всякие мертвые топ-менеджеры легко расширяли круг абонентов до совета директоров —и это становилось проблемой. Навыки мертвеца быстро устаревали, заняться ему было нечем, кроме как написывать всем подряд. Премиум-мертвецы могли записывать голосовые, но их речь быстро превращалась в цифровом вакууме в какой-то им одним понятный бубнеж. Родители Вани Першина взвыли лет через пять после его смерти — нет, они, конечно, не просили его «стереть», просто хотели, чтобы он мог общаться со сверстниками, играть в майнкрафт и все такое. Чтобы родители могли хоть на пару часов в день выдыхать и выпускать телефон из рук. Помнишь, когда обсуждали эту поправку, как в квир-сообществе как с ума посходили: если можно будет «расшерить» мертвеца кому угодно — стало быть, не нужно состоять в официальном браке, стало быть, и "таким как мы" тоже можно будет оцифроваться и быть «вместе навеки». И помнишь, как ты плевался ядом, ты ж прям на говно изошел — как это все трусливо и малодушно и не достойно рационального взрослого человека, как капиталисты нашли способ поиметь нас еще и после смерти — и в течение вечности.
Ты отказался дать денег на оцифровку своему отцу. Я слышал, он чуть не плакал тебе в трубку, а ты сказал: нет, я, типа, не поддерживаю эту технологию. Всегда было интересно, ты это ему так отомстил за то, что он тебя не принял? Настолько ли ты был злопамятный и мелочный? Мы прожили вместе всю жизнь, а я нихрена тебя не знаю.
Мы похоронили тебя три дня назад. Все твои выжившие бывшие пришли. Твоя сестра привела священника, хотя я сто раз сказал: «пожалуйста, не надо» - она меня никогда не слушала. Мы поели кутьи и воздали тебе должное, пепел, мол, к пеплу, прах, соотвественно, к праху. Тебя закидали землей, и я выдал могильщикам пироги и водку.
И я не понимаю, что твоя мертвая жопа делает онлайн в моем списке контактов?

UPD: следующий рассказ - продолжение этого

#плачь_плачь_строчи_строчи

Помню ли я про свой челлендж? Да. Но экспозиция Народной галерии Словении сама себя не осмотрит….

Оно возвращается.
Оно устало придумывать короткое и придумывает подлиннее. Написала продолжение вот предыдущего рассказа, только уже от лица оцифрованного мертвого мужика. Как самостоятельный рассказ вряд ли прочитается. Мне нравятся эти деды, я бы может и что-то побольше про них написала, но посмотрим. Тема девятнадцатая, "Воспоминания".

Минутка самонаблюдений. Пропустила два или три дня - и стало сложновато просто сесть за ноутбук, я сразу такая: ну три дня отдыхала, надо написать ПОЛУЧШЕ чем обычно, а вдруг получше не получится? И гуляешь с собакой по лесу три часа. Такие дела.

#плачь_плачь_строчи_строчи
Вместе навеки — продолжение

Ты говоришь, что я не человек, а комок ворованных воспоминаний — наверно, ты прав, потому что здесь и правда все состоит из памяти. Окружающий мир я бы описал словом «зыбкий» — пространства перетекают одно в другое, дрожат, предметы превращаются один в другой, нет ничего надежного, кроме слов, которые иногда приходят от тебя.
Ты, кстати, можешь игнорировать мои сообщения, а я твои — нет. Твои слова проступают на обоях, на табло в зале ожидания на вокзале, складываются из магнитов на холодильнике, и — можешь представить себе мое раздражение — идеальные выверенные абзацы Фицджеральда нет-нет, да подменяются твоими бестолковыми упреками.
Ты, наверное, будешь смеяться, но я живу теперь в той утлой квартирке на Дачном, которую мы снимали в магистратуре — мы еще пытались убедить соседей, что мы братья, и нас обвинили в итоге еще и в инцесте. (И — да, я буду говорить мы, хоть я и «украл идентичность твоего мертвого мужа» — потерпи, другой идентичности у меня нет). Прямо сейчас меня окружают те гнусно-розовые стены, и за спиной у меня арочный дверной проем из нулевых, а в туалете — тот пошлый календарь с голым пожарным, который ты приволок с какого-то книжного развала. Негодую, что именно это пространство сохранилось в моих воспоминаниях как самое стабильное — почему не комната в Риме? Почему не музей естественной истории в Вене? Да боже мой, почему не дом моих родителей, почему Дачный?
Ты можешь в этом месте поржать и позлорадствовать, но с балкона у меня открывается вид на Дунай и Пешт — бог знает почему. Я выхожу туда, когда решаю, что сейчас должно быть утро, пью кофе (вкуса у него нет, но он никогда не заканчивается) из твоей дурацкой чашки с Джимом Моррисоном — помню, я разбил ее в ссоре, обещал купить такую же, но забыл. Может, это чувство стыда или вины делает воспоминание прочнее? Кружка в любой момент может превратиться в мыльный пузырь или пепельницу, как-то раз превратилась в пластиковый череп. В теории я должен помнить здесь каждую локацию, каждый предмет (повезло, что я нашел время выучить наизусть «Великого Гэтсби») — но, похоже, существенную часть я запомнил бессознательно. Понятия не имею, в какой момент я запомнил череп.
Тебя здесь, конечно, нет — хотя вряд ли я помню кого-то лучше. Здесь нет никого, только плавучие, как сны, неодушевленные предметы. Иногда я слышу цокот собачьих лап на кухне или в коридоре, но самого Бадди ни разу не видел. Иногда на полочке над раковиной появляется твоя зубная щетка. Иногда из колонок доносится какая-то чушь твоим голосом — очередная бессознательно укорененная реплика, ты говоришь: «Да ладно, давай потом тогда» — и я каждый раз тебе отвечаю: «Когда потом? Куда уж позже?» — но это не настоящий разговор, это просто баг, помеха в памяти, тебя здесь быть не должно, вообще-то и твоей кружки и зубной щетки, я думал, не будет.
Ты, как я понимаю, меня презираешь, и меня это, видимо, бесит — потому что недавно я, кажется, видел о тебе что-то вроде сна. Снов здесь тоже быть не должно (по-хорошему, им бы вернуть мне деньги). Я воображал ночь, набережная Дуная превратилась в задворки возле отделения полиции на академке — ты, наверно, помнишь их не хуже меня. Стояли припаркованные автозаки, хлюпала под ногами снежная грязь, небо стало красноватое, натужное, предрассветное. Все было куда насыщеннее, чем обычно — воздух пах снегом, бензином, волнением, скакали в ветвях маленькие птички, каких я вечность не видел, мигали желтым ночные светофоры, слышно было, как где-то вдалеке скребет наледь дворник.

...Ты появился из отделения полиции — лязгнула дверь, рыжий прямоугольник света упал на снег, ты ступил в него, твоя тень на этом рыжем фоне отчертилась резко, как аппликация — ты шагнул в снег, держа в горсти выданные тебе на выходе телефон, паспорт, студенческий билет и карту «Подорожник» — твои руки дрожали, включая телефон и набирая сообщение: «меня отпустили, все ок». Ты сделал еще несколько шагов от участка к мигающему желтым перекрестку, птицы бросились врассыпную от твоих ног — ты прошел метров двадцать и остановился. Ты стоял там, совсем один, ребенок без шапки, в кедах в декабре. Я боялся спугнуть тебя, зажал себе рот руками — ты бы решил, что на тебя пялится сейчас какой-то старый извращенец, если б увидел меня. Ты стал возвращаться к отделению полиции, и я попятился, отступил в тень, запнулся — хрястнулся копчиком — только уже на набережной в Будапеште.
Ты, наверно, уже вовсю обвиняешь меня во лжи, ты, наверно, сразу понял, что это невозможно. А до меня только позже дошло — когда я отошел от самого факта видения — до меня дошло, что это не мое воспоминание. Не «воспоминание твоего мужа», если тебе так угодно. Твой муж в тот момент подписывал протокол задержания в отделении, внутри, он не видел, как ты бродишь там по улице, думая, уезжать тебе прямо сейчас или подождать этого напыщенного дурачка, с которым ты болтал девять часов в автозаке. Уехать в общагу или сначала убедиться, что и его отпустили, скинуться на такси, добавить друг друга в друзья вконтакте.
Ты можешь сказать, что это чушь и такого не было — что вовсе у тебя не было с собой карты «Подорожник» и не метался ты там промеж автозаков от неясного чувства — окей. Но тогда, получается, я попал в воспоминание о своей фантазии о том, как ты думал обо мне в ночь нашей встречи. Неплохо для «комка ворованных воспоминаний».

#плачь_плачь_строчи_строчи