Покажу вот крошечный кусочек, который я выкинула из книжки. Он необязательный, но, как по мне, милый, пусть будет здесь. Это кусочек флешбека про время, когда Тима был еще жив, и Егор бесился, что он изо всех сил старается поладить с его мамой.

— Думаешь, если ты подлижешься, она благословит наш союз или что? — как-то раз спросил я, когда он особенно меня выбесил — я полчаса не мог вытащить его с кухни, потому что матери приспичило рассказать, как она пятнадцать лет назад продавала прабабкин дом в деревне, а он вообще не попытался ее остановить, и даже уместно использовал слова типа «кадастровый».
— Я просто стараюсь быть вежливым с твоей мамой, что тебя так бесит? — он плюхнулся на мою кровать и потянул меня за руку, но я остался сидеть на краю, как будто собираюсь читать ему вслух.
— Просто ты притворяешься, — буркнул я, и он так нахмурился, что я тут же пожалел о сказанном. — В смысле, ты не такой, как со мной.
— Я ни с кем не такой, как с тобой, — фыркнул он, но, вроде, смягчился, поджал ноги, чтобы я мог сесть, и добавил очень серьезно: — Я же близнецы.
— Чего? — я тоже залез с ногами на кровать и уселся напротив него.
— По гороскопу. Что? — он видел, что я пытаюсь сдержать смех, и сам старался не улыбаться.
— Ты веришь в гороскопы? — спросил я, и он моргнул, на секунду отвел глаза и потом снова пристально посмотрел на меня.
— Нет, — он улыбнулся. Я заржал, не выдержал.
— Нет, веришь! Ты сказал «нет», потому что ты близнецы! — он ткнул меня пальцами в ребра, и я дернулся от щекотки, — Ну охуеть теперь, близнецы он! Как удобно!
Я пытался отпнуть его, перехватывал его руки, но он легко вырывался и продолжал тыкать мне в ребра, подминая меня под себя. Мы уже оба давились от хохота. Он уселся на мне сверху и шлепал меня по лицу моими же руками, но я не затыкался.
— У тебя вообще нет личности? Ты человеческое зеркало, ты говоришь только то, что от тебя ждут? — шлепки по лицу прекратились, я посмотрел на него. Он сидел у меня на животе, с моими запястьями в руках.
— Ауч. Вот сейчас больно было, — он собрал мою ладонь в кулак, ударил сам себя в челюсть — и театрально взмахнул головой, будто от сильного удара, и волосы упали ему на лицо. А через секунду он сам рухнул на кровать поверх меня.

#меня_здесь_нет_невошедшее

Невошедшее в книжку, кое-что о Егорке и его матери. Ору с "ну, размечтался", это, кажется, много дает понять об отношениях родителей.

Когда я стал постарше, и начались ссоры с матерью, я из мстительности воображал собственные похороны (вот тогда она пожалеет!) или грезил о приемной семье. Быть сиротой казалось романтичным, а приемная семья всегда представлялась в лучезарном свете: добрые, самоотверженные взрослые, сплоченная команда приемных детей. Как-то раз я даже из вредности спросил маму, что со мной будет, если она умрет (мне было лет тринадцать), а она даже бровью не повела: «Будешь жить с отцом». «А если и он умрет?» — «Ну, размечтался. В деревню тогда поедешь, к бабке с дедом, если они тебя возьмут. А если не возьмут, поедешь в детдом» — «Может, меня кто-нибудь усыновит?» — «Да кому ты нужен? Усыновляют маленьких, а ты здоровый лоб уже, смирись».

Еще один кусочек-выкидыш из книжки. Абзац из главы-флешбека, где на съемках клипа Егор погружается в любовное безумие, о котором нельзя сказать.

Каждая его крохотная черточка, каждый его нюанс — а я уже знал их все наизусть, все эти его сигареты за ухом, обкусанные ногти, родинки, вихор на затылке, гортанный глумливый хохоток, предваряющий настоящий смех — отчего-то ошеломляли всякий раз, как я заново их подмечал.
— Смотри, видишь разницу?
Я сижу на съемочном столе, а он вдруг нависает со спины, подсовывает дисплей камеры мне под нос, чтобы показать хороший дубль, щелкает кнопками в поисках нужного, упирается подбородком в мое плечо — это почти объятия, я чувствую голой спиной его грудь, плотную ткань мундира, и думать могу только о теле под этой формой, как оно движется и дышит там, спеленутое в планки и рукава, под строем пуговиц, отделенное от моего такой несущественной преградой — и все это в разы превосходит то, что способен вынести человек.
— Видишь? — допытывается он, а я в упор ничего не вижу, все это какая-то фигня — что он мне показывает. — Стало гораздо лучше, видишь?
— Наверное. Покажи предыдущий, — классическая уловка: показывай хоть «Комнату» Томми Вайсо, только не отходи от меня.

#меня_здесь_нет_невошедшее

А этот кусочек вырезан вообще вместе со всей сюжетной веткой. Была у меня в черновике версия, в которой после смерти Тимы Егора аутнули в школе, и его бывший "френд виз бенефитс" распространил по школе порно-ролик с мальчиком, похожим на Егора.

Пощу, поскольку Егор здесь исключительно слейный

#меня_здесь_нет_невошедшее

Я настиг Диму в туалете. Заметив меня, он заскочил в кабинку и проторчал там до звонка на урок, видимо, в надежде, что я уйду. Но мне теперь не составляло никакого труда бездействовать — я бы хоть до утра там простоял. На белом кафельном полу — лужа воды, свежевыкрашенная батарея уже в сигаретных ожогах, оконное стекло захватано жирными пальцами. Я видел Димины ботинки под дверью кабинки — вдруг вспомнился рассказ Стивена Кинга, где в туалетной кабинке сидел призрак в кроссовках. И на секунду показалось, что Димы за дверью нет.
— Да выходи уже, — сказал я.
Дима определенно был, я слышал его пыхтение. Ноги в кроссовках переминались, подошва скрипнула о кафель.
— Чего тебе от меня надо? — буркнул он с какой-то детской интонацией. Как будто я сейчас макну его головой в унитаз, как какой-то стереотипный хулиган. Я вдруг почувствовал себя таким уставшим, что привалился спиной к соседней кабинке. Пауза затягивалась. В коридоре уже сгустилась тишина, начался урок.
— Долго искал? — спросил я, и голос звучал на удивление спокойно, даже холодно. — Или ты всегда только такое и смотришь?
— Какое? — Дима неподдельно озадачился. Я знал, что так и будет.
— С кем-то похожим на меня, — этот панчлайн должен был разъебать публику, в моем воображении я только бросал этот намек, и одноклассники вгрызались в него, как голодные псы. Все должны были ахнуть (Ах!), воздеть руки, завосклицать (Димон! О чем он говорит? Объяснись!) — и Димон не смог бы им ничего объяснить, я пожинал бы плоды мрачного триумфа.
В пустом туалете мои взрывные вопросы прозвучали как-то неуместно. Диме тоже так показалось.
— Ёбнулся, что ли? — спросил он и лязгнул замком кабинки. — О чем ты вообще?

Два дня назад мне осталось вычитать 11 страниц рукописи про Егора и вдруг - МНЕ ВСЁ РАЗОНРАВИЛОСЬ.

Такое уже не в первый раз, но сейчас особенно обидно: счастье было так возможно.

Как человек с опытом, я не растерялась и уверенно посмотрела два обзора Дениса Чужого на книги Маргариты Симоньян.

Вроде, стало получше.

А вы что делаете, когда вам вдруг все не нравится?

Вот еще нашла кусочек книжки. Тут, вроде, даже контексты никакие особо не требуются.

Тима говорил, что я язычник — из-за этой моей привычки загадывать, выискивать тайные знаки вселенной, поданные черт знает кем. Существовали правила: если нужно было на что-то решиться, я пинал камень на дороге и загадывал, скажем: попадет на канализационный люк — сделаю это. Вопросы к книгам формулировались так, чтобы требовался развернутый, описательный ответ, случайная страница Википедия отвечала на четко поставленные вопросы «кто?» или «что?», правда, в основном, невпопад, «Тамбовской областью» или «Епархией Беллуно-Фельтре».
— А тебе не страшно вверять свою судьбу слепой случайности? — насмешливо спрашивал Тима. Тогда я еще не знал, что сам он верит в гороскопы.
— Не случайности, а неопределенным и жестоким богам.
— Почему жестоким?
— А разве бывают другие?
— Мне нравится твоя картина мира.
— А ты поехавший.
— Камон, снимите уже номер! — не выдерживал Гена, и я смущался, а Тима дружелюбно показывал ему средний палец.

#меня_здесь_нет_невошедшее

Еще один невошедший кусочек из книжки. Егор вернулся домой после похорон Тимы и встретил у подъезда бывшую.
#меня_здесь_нет_невошедшее

Честно говоря, я был так растерян, что и Чарльза Мэнсона пригласил бы зайти, будь он хоть чуть-чуть настойчив. Может, и неплохо, что Настя здесь: вернуться одному в пустую квартиру после такого дня было бы пыткой. Когда я прошел за ней в комнату, она сидела, сгорбившись, на стуле, зажав ладони между коленок.
— В школе всё знают.
Я ощутил, как желудок наполнился холодом, а стены комнаты будто приблизились на полшага. Логично: вчера туда приходила полиция, конечно, они все знают.
— Я думал, в этом весь смысл, — усмехнулся я, и она посмотрела на меня непонимающе. — Ну, они же, вроде, должны нас всему научить.
— Ха-ха, — буркнула она, но не ответила улыбкой, даже издевательской. Кажется, мои попытки пошутить теперь вызывали у нее отвращение. — Ты понимаешь. Они знают о тебе. И о твоем отце.
Она снова опустила взгляд, сосредоточенно ковыряла кожу вокруг ногтей — еще детская ее привычка, когда она нервничала, могла расцарапать пальцы до крови.
— А что о моем отце? — сам я со вчерашнего вечера о нем не думал, не было на это сил.
— Что его арестовали.
— Его не арестовали, просто допросили и отпустили потом.
Настя завела прядь волос за ухо, взглянула на меня исподлобья.
— Да? А в школе говорят, что это он его убил. Чтобы защитить тебя. Я сказала, что это полный бред, — торопливо добавила она, заметив, как изменилось мое лицо. — Но меня никто не слушает, потому что... — она замялась, вздохнула, раздувая ноздри, явно сдерживая гнев.
— Потому что ты встречалась с пидором, да?
— Да.
Я устало плюхнулся на разостланную кровать — мятые простыни, сплюснутая подушка, ком одеяла, следы бессонницы. Я знал, что мне не за что себя винить, но все равно чувствовал себя виноватым. Что она за сегодня успела выслушать? Что похожа на мужика? Что разбила мне сердце, и я перешел на парней из принципа? Может, от нее требовали детального отчета о нашей сексуальной жизни? Конечно, мне завтра придется гораздо хуже, но у меня-то были три месяца почти невыносимого счастья, а ей прилетело вообще ни за что.
— Прости, — сказал я. Она колупала ногти, стиснув зубы. С фотки над столом на нас смотрели мы же, только довольные до жопы, стриженые под машинку, пятнадцатилетние, смешные. Она в круглых солнечных очках Макса, обнимает меня за шею, на ногтях — облезлый черный лак, я разинул рот — типа сейчас откушу ей лицо. Она даже не представляет, чего мне стоило отстоять эту фотку — Тима пришел в бешенство, когда ее увидел.
— Ты не виноват. Пошли они в жопу.

НУ ШТО

Я отправила в издательство лучшую версию Егорки (Короче. Точнее. Благопристойнее)

Сократить в этот раз удалось чуть больше 100 тыс знаков (но я не вырезала сцены, только абзацы/предложения/слова)

Про матюги я вам уже рассказывала, ставьте 🌚, если хотите подборку цитат БЫЛО / СТАЛО

Мозг болит, рада, что отправила, и могу заняться чем-то ещё. Пойдём вот с собакой трогать траву например.

Мы?

А помните, я похвалялась, что мой рассказ взяли на сайт Прочитано?

Взаправду ведь взяли, смотрите!

Все собиралась написать про mat, и вот наконец и собралась.

Когда редактор порекомендовал вдвое сократить в рукописи мат, я поняла две вещи:
- оказывается, в моей рукописи прямо был мат;
- мат был настолько широко представлен, что его можно сократить вдвое.

Объяснюсь: матерящимся персонажам от 17 до 25, все они мамкины псевдоинтеллектуалы и люди искусства, поэтому мат в тексте не выражал никакой особой экспрессии — они просто не пользовались словами типа «украсть» или «ребенок» или «солгал». Смысловое содержание книжки тоже 18+, в России ее издать нельзя, так что я вообще не думала как-то ограничивать творческий порыв и избегать мата.

На первый взгляд кажется, что заменить мат легко. Ты просто вставляешь в текст побольше слов типа «засандалил» или «офигеть». На практике оказалось, что такие замены работают не всегда — кто в реальной жизни встречал человека, который прям произносил бы слово «звездец»? Или «грёбаный»? Для меня часто это выглядело как заплатка в тексте, какая-то ужимка перед читателем: «здесь было другое слово, я его выкинула, нувыпоняли». И я старалась тогда искать странные слова, которые будут работать на речевой портрет персонажа или вообще перестраивать предложение так, чтобы бранный оборот оказался не нужен.

А еще в процессе выяснилось, что я часто ставила рядом с матерным словом какое-нибудь высокопарное или официальное — и создавался легкий комический эффект. «От мамы я уже получил пропиздон в торжественной обстановке» — мб, само по себе это и не прям офигеть какая шутка, но разбросанные по тексту грубоватые психологические защиты через юмор кое-что говорят нам о герое-рассказчике. «Нагоняй в торжественной обстановке» — звучит уже просто странно. «Нагоняй» не требует психологической защиты, а «пропиздон» требует.

И все равно, в итоге я не жалею, что сильно (больше, чем вдвое) посокращала мат. Все-таки многих людей он триггерит, текст делается совсем уж маргинальным — а мне это зачем? Напишите, как вам нехорошие словечки в текстах — бесят? Нравятся? Никак?

В комментах щас выложу скрины редакторских мук с примерами из текста.