...Последнего, шестого, таракана, Саша с Алисой караулили минут сорок. Алиса зевала, Саша бодрилась, но чувствовала, как замедляются ее веки, когда она моргает, как приближается-удаляется звук в ушах. Как невозможно тихо в комнате. Может, Елабуга сожрала одного целиком? Может, он уполз к соседям? Через розетку там или как... Может...
— Слышала? — Алиса пихнула Сашу в бок, и та прислушалась. Шур-шур-шур. Слева. Саша аккуратно спустила ноги с дивана на пол, бесшумно скользнула в носках по ламинату. Шур-шур. Сна больше не было, ее слух сканировал пространство. Шорох был приглушенный, из ящика или коробки. Саша сделала шаг. Тепло. Она стояла возле тумбы для телевизора, которая у них всегда была просто тумбой.
— Он в ящике, что ли? — прошептала Алиса.
— Нет, где-то ближе.
Саша потрогала предметы на тумбе: рюкзак, «Биология клетки», маска Шрека, пустая сигаретная пачка. Пустая сигаретная пачка. Что-то дрогнуло и толкнулось в Сашину руку сквозь картонную стенку, когда схватила пачку.
— Он здесь.
Потом Саша с Алисой много радовались, допивали джин-тоник, записывали голосовые Лизе и выпили еще остаки егермейстера из шкафа. Кошка Елабуга наблюдала за ними с усталостью во взгляде. Только под утро Алиса разразилась размышлениями об этом, последнем таракане.
— Вот представь: неведомый мохнатый монстр нападает на твой дом. Твои близкие гибнут в его зубах, разбегаются кто куда. Твой мир буквально рухнул об пол. Просто... та сигаретная пачка лежала в тридцати сантиметрах от перевернутого аквариума. Он ухватился буквально за первое, что подвернулось и не издавал ни звука — сколько? Часов пять?
— Ну три.
— Ну три! Просто... мне кажется, это какой-то Ганнибал Лектер среди тараканов. Поразительное хладнокровие. Я его немного побаиваюсь.
— А я немного побаиваюсь Елабугу. Я закрывала дверь, понимаешь? Точно помню.
— А кстати где она?
Ни на диване, ни на столе никого не было. Саша почувствовала, что произойдет в следующую секунду — отчетливо и отчаянно, как сивилла.
Грохот из спальни. Кошачий ор. Уроборос. Технология поимки мадагаскарского таракана проста и неумолима, и может использоваться хоть каждую ночь.
— Надо купить еще джина, — сказала Алиса.
#плачь_плачь_строчи_строчи
— Слышала? — Алиса пихнула Сашу в бок, и та прислушалась. Шур-шур-шур. Слева. Саша аккуратно спустила ноги с дивана на пол, бесшумно скользнула в носках по ламинату. Шур-шур. Сна больше не было, ее слух сканировал пространство. Шорох был приглушенный, из ящика или коробки. Саша сделала шаг. Тепло. Она стояла возле тумбы для телевизора, которая у них всегда была просто тумбой.
— Он в ящике, что ли? — прошептала Алиса.
— Нет, где-то ближе.
Саша потрогала предметы на тумбе: рюкзак, «Биология клетки», маска Шрека, пустая сигаретная пачка. Пустая сигаретная пачка. Что-то дрогнуло и толкнулось в Сашину руку сквозь картонную стенку, когда схватила пачку.
— Он здесь.
Потом Саша с Алисой много радовались, допивали джин-тоник, записывали голосовые Лизе и выпили еще остаки егермейстера из шкафа. Кошка Елабуга наблюдала за ними с усталостью во взгляде. Только под утро Алиса разразилась размышлениями об этом, последнем таракане.
— Вот представь: неведомый мохнатый монстр нападает на твой дом. Твои близкие гибнут в его зубах, разбегаются кто куда. Твой мир буквально рухнул об пол. Просто... та сигаретная пачка лежала в тридцати сантиметрах от перевернутого аквариума. Он ухватился буквально за первое, что подвернулось и не издавал ни звука — сколько? Часов пять?
— Ну три.
— Ну три! Просто... мне кажется, это какой-то Ганнибал Лектер среди тараканов. Поразительное хладнокровие. Я его немного побаиваюсь.
— А я немного побаиваюсь Елабугу. Я закрывала дверь, понимаешь? Точно помню.
— А кстати где она?
Ни на диване, ни на столе никого не было. Саша почувствовала, что произойдет в следующую секунду — отчетливо и отчаянно, как сивилла.
Грохот из спальни. Кошачий ор. Уроборос. Технология поимки мадагаскарского таракана проста и неумолима, и может использоваться хоть каждую ночь.
— Надо купить еще джина, — сказала Алиса.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤🔥4😁4❤1
Изменение
Она бы не сказала точно, когда пришла эта мысль: что пора что-то менять, не было какого-то озарения. Может, когда мама взглянула на нее в примерочной — каким-то странным взглядом, каким смотрела на вещи, которые не по карману: с досадой? Неодобрением? Может, когда Миша сказал, что она «так изменилась за лето» - а она не замечала, что изменилась, в чем изменилась? Или когда кассир в макдаке прыснул, когда она заказала четыре бургера и большую картошку — а она же на всю компанию заказывала, не для себя одной, что смешного? Когда Макс спросил о ней, не заметив ее, думая, что она не слышит: «А где эта ваша подруга, как там ее? Эта, которая «два на два»?»
Мама, проходя мимо зеркала, хватала себя за бока и живот, вздыхала: «Раскоровела». Бабушка начала курить, чтобы меньше есть. Привидение из мультика рассказывало про свою убитую жену: «Она была дурна собой и совершенно не умела готовить», и она думала: «А я? Что если я тоже дурна собой? Что если я просто не знаю об этом?»
Теперь она знала. Она также знала, что был только один способ быть «дурной» и оставаться «нормальной» - изо всех сил стараться преодолеть свою «дурноту», не беспокоить ею окружающих, не выпячивать. Жирух любят, только если они худеют, только если у них кружится голова и сводит желудок от голода, только на силовых, только на кардио.
Сельдереевый суп четыре раза в день, вода — больше ничего.
Двадцать тысяч шагов в день.
Чистки организма, детокс, вывод лишней воды.
В автобусе все смотрели на нее, стоило ей зайти, она читала по лицам пассажиров: только не садись рядом со мной, не приближайся, ты потеешь как слон. Цифры на весах уменьшались, а она сама — нет. Стоило ей заметить просвет между бедер, как на этих же бедрах обнаруживались «ушки», и надо было бороться уже с ними.
Делай эти десять простых упражнений каждый день, если хочешь убрать эти уродливые «ушки»! Подпишись, чтобы узнать больше!
Массажный ролик почему-то не трескался под ней, хотя казалось, должен был. На свой день рождения она осталась дома, потому что не смогла найти у себя одежду, которая сделала бы ее менее уродливой, сделала бы ее выносимой для окружающих, спрятала бы ее достаточно хорошо. После отжиманий жир с рук переполз в вялый мешок возле подмышки. На коленях тоже скопился жир. После силовых числа на весах снова поползли вверх, и она перестала есть белок.
Используй маленькую посуду, если хочешь есть меньше!
Хочешь есть? Попей воды.
Вес уходит от депривации сна.
Еду можно есть, но не обязательно переваривать.
Когда она шла по улице быстрее обычного, чувствовала, как трясется жир даже на ее спине, как врезаются в мягкое, рыхлое тело резинки лифчика, как вздрагивают при каждом шаге ляжки и нарост внизу живота.
Один парень завел с ней разговор на остановке: спросил дорогу, а потом так и продолжал говорить: про свою учебу, про собаку, про город, откуда приехал. Он был слишком милым, чтобы захотеть говорить с ней, и она молчала, смотрела на него с подозрением. Он сейчас попросит одолжить ему денег? Он хочет познакомиться с кем-то из ее подруг? Он маньяк, заболтает и пустит на мыло? Она не улыбнулась ни одной его шутке, так что и он поскучнел. «Извини. Тебе не особо интересно со мной разговаривать?» - спросил он с неловкой улыбкой. «Мне вообще не интересно», - буркнула она в ответ, и он растерялся, заморгал, промямлил что-то и вовсе ушел с остановки. Она думала о нем еще несколько месяцев — зачем он вообще к ней подсел? Дурак какой-то.
Когда весы показали заветные сорок килограмм, ушки на бедрах еще никуда не делись, как и жирные подмышки и колени. Что-то нужно было менять. Изменений никогда не будет достаточно.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Она бы не сказала точно, когда пришла эта мысль: что пора что-то менять, не было какого-то озарения. Может, когда мама взглянула на нее в примерочной — каким-то странным взглядом, каким смотрела на вещи, которые не по карману: с досадой? Неодобрением? Может, когда Миша сказал, что она «так изменилась за лето» - а она не замечала, что изменилась, в чем изменилась? Или когда кассир в макдаке прыснул, когда она заказала четыре бургера и большую картошку — а она же на всю компанию заказывала, не для себя одной, что смешного? Когда Макс спросил о ней, не заметив ее, думая, что она не слышит: «А где эта ваша подруга, как там ее? Эта, которая «два на два»?»
Мама, проходя мимо зеркала, хватала себя за бока и живот, вздыхала: «Раскоровела». Бабушка начала курить, чтобы меньше есть. Привидение из мультика рассказывало про свою убитую жену: «Она была дурна собой и совершенно не умела готовить», и она думала: «А я? Что если я тоже дурна собой? Что если я просто не знаю об этом?»
Теперь она знала. Она также знала, что был только один способ быть «дурной» и оставаться «нормальной» - изо всех сил стараться преодолеть свою «дурноту», не беспокоить ею окружающих, не выпячивать. Жирух любят, только если они худеют, только если у них кружится голова и сводит желудок от голода, только на силовых, только на кардио.
Сельдереевый суп четыре раза в день, вода — больше ничего.
Двадцать тысяч шагов в день.
Чистки организма, детокс, вывод лишней воды.
В автобусе все смотрели на нее, стоило ей зайти, она читала по лицам пассажиров: только не садись рядом со мной, не приближайся, ты потеешь как слон. Цифры на весах уменьшались, а она сама — нет. Стоило ей заметить просвет между бедер, как на этих же бедрах обнаруживались «ушки», и надо было бороться уже с ними.
Делай эти десять простых упражнений каждый день, если хочешь убрать эти уродливые «ушки»! Подпишись, чтобы узнать больше!
Массажный ролик почему-то не трескался под ней, хотя казалось, должен был. На свой день рождения она осталась дома, потому что не смогла найти у себя одежду, которая сделала бы ее менее уродливой, сделала бы ее выносимой для окружающих, спрятала бы ее достаточно хорошо. После отжиманий жир с рук переполз в вялый мешок возле подмышки. На коленях тоже скопился жир. После силовых числа на весах снова поползли вверх, и она перестала есть белок.
Используй маленькую посуду, если хочешь есть меньше!
Хочешь есть? Попей воды.
Вес уходит от депривации сна.
Еду можно есть, но не обязательно переваривать.
Когда она шла по улице быстрее обычного, чувствовала, как трясется жир даже на ее спине, как врезаются в мягкое, рыхлое тело резинки лифчика, как вздрагивают при каждом шаге ляжки и нарост внизу живота.
Один парень завел с ней разговор на остановке: спросил дорогу, а потом так и продолжал говорить: про свою учебу, про собаку, про город, откуда приехал. Он был слишком милым, чтобы захотеть говорить с ней, и она молчала, смотрела на него с подозрением. Он сейчас попросит одолжить ему денег? Он хочет познакомиться с кем-то из ее подруг? Он маньяк, заболтает и пустит на мыло? Она не улыбнулась ни одной его шутке, так что и он поскучнел. «Извини. Тебе не особо интересно со мной разговаривать?» - спросил он с неловкой улыбкой. «Мне вообще не интересно», - буркнула она в ответ, и он растерялся, заморгал, промямлил что-то и вовсе ушел с остановки. Она думала о нем еще несколько месяцев — зачем он вообще к ней подсел? Дурак какой-то.
Когда весы показали заветные сорок килограмм, ушки на бедрах еще никуда не делись, как и жирные подмышки и колени. Что-то нужно было менять. Изменений никогда не будет достаточно.
#плачь_плачь_строчи_строчи
💔7👍4😨2❤1👏1😁1
Десятый день, шок. Тема десятая - "Друг". Не бог весть какой рассказик вышел, но мы тут продолжаем бороться с перфекционизмом (хотя я за десять дней, кажется, сделала уже все необходимые выводы....)
❤3
#плачь_плачь_строчи_строчи
Друг
Первая записка от Друга пришла в январе — мама вытащила ее из почтового ящика вместе с бесплатными газетами и листовками ЛДПР. Конвертик был сложен из тетрадного клетчатого листочка, уголок заклеен котенком. Сзади корявая подпись: «Нике от Друга». Мама спросила, что у них за игра такая с подружками, но Ника ни о какой игре с записками не знала. Мама заставила снять мокрые варежки, прежде чем отдала письмо, и всю поездку в лифте Ника слегка подпрыгивала на месте в нетерпении — открывать конверт при маме она не хотела.
Ника надеялась, что в конверте — какое-нибудь пылкое признание, или хотя бы Оля Любимова умоляет о прощении. Но там оказалась фотография. Пленочная фотография самой Ники — ее сняли сбоку, на переднем плане расплывались в расфокусе голые ветки — она шла в своей розовой курточке, с рюкзаком, с Олей Любимовой, пакет со сменкой скрутился на запястье. На обороте фотки — надпись фломастером: «Хороший снимок! Поздравляю с Новым годом и Рождеством! Друг». Внутри лежал календарик с далматинцем — Ника очень хотела купить его в «Роспечати», но не успела, увели из-под носа.
Она спрятала конверт с фотографией в ящик стола на самый низ, и, когда мама спросила, что ей написали, соврала, что это Вика Свешникова из класса пыталась ее разыграть. Откуда-то Ника знала, что мама расстроится, если увидит фотографию и, скорее всего, заберет календарик — а сама она не знала, чувствовать себя польщенной или испуганной. Ей снились той ночью вспышки и щелчки, темная лесная дорога, стволы деревьев в луче фонарика, шаги за спиной.
Вторая записка пришла почти через год, в ноябре — конверт был такой же, клетчатый, Ника нашла его на своей парте в школе и сразу узнала корявый почерк: «Нике от Друга». Календарики ей были уже не интересны, она выросла, теперь в ходу были лизуны — но она все равно открывала конверт скорее с чувством предвкушения. Внутри был теперь рисунок, что-то вроде карты: домиком обозначалась школа, рядом парк, через который Ника ходила домой, теперь — в одиночестве, ведь с Олей они так и не помирились. Парк на рисунке был обведен красным кружком и перечеркнут. Зеленым фломастером был нарисован другой путь — в обход, по Ленина, мимо витрин магазинов, через широкие пешеходные переходы, которых мама всегда боялась. «Не ходи через парк» - надпись под рисунком-картой.
Весь школьный день Ника была рассеянной, думая, послушаться ли Друга. В этом году их класс учился во вторую смену, так что ей и самой было страшновато идти через парк. Но если незнакомец предлагает другой маршрут — стоит ли его слушаться? Может, он что-то замышляет? Она послушает, пойдет по Ленина, а он ее будет там поджидать?
Ника решила, что пойдет, как обычно — по главной аллее парка, освещенной фонарями. Она помахала одноклассницам, соскочила со школьного крыльца и припустила в парк бегом, чтобы не успеть передумать — деревья стояли голые, темные, ветки перекрещивались на фоне розоватого темного неба. Свет от фонарей лежал округлыми пятнами на земле, бликовал на мокром асфальте, людей на аллее не было, и Ника бежала со всех ног, шаркая подошвами ботинок, пакет со сменкой лупил ее по коленке, скручивался и стягивал кисть петлей. Ее тень смешно дрыгалась на асфальте.
И вдруг свет погас.
Ника пробежала по инерции еще пару метров и остановилась. Темно было так, словно не существует вообще никакого света. Слышно было — очень далеко — какие-то возгласы, вскрики: свет отключился и на соседних улицах, и в окрестных домах — только улица Ленина светилась витринами сквозь деревья. Сердце у Ники стало размером с голову, лупило по ребрам, мешало дышать. «Друг» знал, что света не будет? Хотел помочь? Или... Или знал, что она не послушает? Что будет здесь совсем одна, в темноте, в центре длиннющей парковой аллеи? Дрожащими руками Ника включила слабый фонарик, что болтался на ключах, посветила себе под ноги, не решаясь направить свет перед собой — даже ее ботинки казались напуганными.
Что если она посветит вперед — и увидит перед собой чужое лицо?
Друг
Первая записка от Друга пришла в январе — мама вытащила ее из почтового ящика вместе с бесплатными газетами и листовками ЛДПР. Конвертик был сложен из тетрадного клетчатого листочка, уголок заклеен котенком. Сзади корявая подпись: «Нике от Друга». Мама спросила, что у них за игра такая с подружками, но Ника ни о какой игре с записками не знала. Мама заставила снять мокрые варежки, прежде чем отдала письмо, и всю поездку в лифте Ника слегка подпрыгивала на месте в нетерпении — открывать конверт при маме она не хотела.
Ника надеялась, что в конверте — какое-нибудь пылкое признание, или хотя бы Оля Любимова умоляет о прощении. Но там оказалась фотография. Пленочная фотография самой Ники — ее сняли сбоку, на переднем плане расплывались в расфокусе голые ветки — она шла в своей розовой курточке, с рюкзаком, с Олей Любимовой, пакет со сменкой скрутился на запястье. На обороте фотки — надпись фломастером: «Хороший снимок! Поздравляю с Новым годом и Рождеством! Друг». Внутри лежал календарик с далматинцем — Ника очень хотела купить его в «Роспечати», но не успела, увели из-под носа.
Она спрятала конверт с фотографией в ящик стола на самый низ, и, когда мама спросила, что ей написали, соврала, что это Вика Свешникова из класса пыталась ее разыграть. Откуда-то Ника знала, что мама расстроится, если увидит фотографию и, скорее всего, заберет календарик — а сама она не знала, чувствовать себя польщенной или испуганной. Ей снились той ночью вспышки и щелчки, темная лесная дорога, стволы деревьев в луче фонарика, шаги за спиной.
Вторая записка пришла почти через год, в ноябре — конверт был такой же, клетчатый, Ника нашла его на своей парте в школе и сразу узнала корявый почерк: «Нике от Друга». Календарики ей были уже не интересны, она выросла, теперь в ходу были лизуны — но она все равно открывала конверт скорее с чувством предвкушения. Внутри был теперь рисунок, что-то вроде карты: домиком обозначалась школа, рядом парк, через который Ника ходила домой, теперь — в одиночестве, ведь с Олей они так и не помирились. Парк на рисунке был обведен красным кружком и перечеркнут. Зеленым фломастером был нарисован другой путь — в обход, по Ленина, мимо витрин магазинов, через широкие пешеходные переходы, которых мама всегда боялась. «Не ходи через парк» - надпись под рисунком-картой.
Весь школьный день Ника была рассеянной, думая, послушаться ли Друга. В этом году их класс учился во вторую смену, так что ей и самой было страшновато идти через парк. Но если незнакомец предлагает другой маршрут — стоит ли его слушаться? Может, он что-то замышляет? Она послушает, пойдет по Ленина, а он ее будет там поджидать?
Ника решила, что пойдет, как обычно — по главной аллее парка, освещенной фонарями. Она помахала одноклассницам, соскочила со школьного крыльца и припустила в парк бегом, чтобы не успеть передумать — деревья стояли голые, темные, ветки перекрещивались на фоне розоватого темного неба. Свет от фонарей лежал округлыми пятнами на земле, бликовал на мокром асфальте, людей на аллее не было, и Ника бежала со всех ног, шаркая подошвами ботинок, пакет со сменкой лупил ее по коленке, скручивался и стягивал кисть петлей. Ее тень смешно дрыгалась на асфальте.
И вдруг свет погас.
Ника пробежала по инерции еще пару метров и остановилась. Темно было так, словно не существует вообще никакого света. Слышно было — очень далеко — какие-то возгласы, вскрики: свет отключился и на соседних улицах, и в окрестных домах — только улица Ленина светилась витринами сквозь деревья. Сердце у Ники стало размером с голову, лупило по ребрам, мешало дышать. «Друг» знал, что света не будет? Хотел помочь? Или... Или знал, что она не послушает? Что будет здесь совсем одна, в темноте, в центре длиннющей парковой аллеи? Дрожащими руками Ника включила слабый фонарик, что болтался на ключах, посветила себе под ноги, не решаясь направить свет перед собой — даже ее ботинки казались напуганными.
Что если она посветит вперед — и увидит перед собой чужое лицо?
❤3
...Что если она посветит на деревья — и увидит за ближайшим тополем его скрюченную, прячущуюся фигуру?
Что если прямо сейчас он стоит бесшумно у нее за спиной?
Ника так и бежала, светя себе под ноги, топая и дыша на весь парк. Дома ее встречала мама со свечкой в кружке — она только что пришла с работы и очень удивилась, когда обычно спокойная Ника бросилась ей на шею в слезах.
Она попыталась рассказать маме, объяснила про конверт, про далматинца, про фотку говорить не стала. Показала рисунок-карту, рассказала, как нашла конвертик на парте. «Никуль, так это кто-то из одноклассников, наверно. Откуда бы незнакомец узнал, за какой ты сидишь партой? Это тебя мальчики разыгрывают» - но конверт и карту мама забрала и взяла с нее обещание следующее такое послание сразу нести ей.
Обещание она не сдержала. В следующий раз конвертик был подсунут под дверь Никиной квартиры летом, мама была на даче с бабушкой, а Ника заупрямилась, отказалась ехать, пока не найдется Тишка. Он сбежал на ее день рождения, два дня назад, с тех пор Ника с подружками обыскивали подъезд за подъездом, продуктовые магазины, рыбные ларьки, приставали к дворникам, чтоб те осмотрели подвалы, приставали к лифтерше, чтоб та проверила на чердаках и в шахтах лифтов. Ника пришла домой, как обычно, к пяти часам - позвонить маме, отчитаться, что с ней все в порядке — и нашла конверт.
Синяя клетка, розовым отчерчены тетрадные поля. «Нике от Друга». Ника развернула, как загипнотизированная, в висках стучало от жары, она бы не дождалась возвращения мамы. «Твой кот в доме где почта. Поторопись».
Ника убежала на почту, забыв позвонить маме и не закрыв дверь в квартиру. Влетела, ловя на ходу сланцы, растолкала очередь. «Я кота ищу! Мне сказали, кот у вас» - но почтовичка только разоралась, что она влезла без очереди и не поздоровалась. «Мне сказали, кот на почте...» - Ника чуть не плакала, оправдывалась себе под нос. - «Извините...» Только бабушка в очереди над ней сжалилась. «Какой кот потерялся? Серенький?» - «Да!» - «В первом подъезде серый кот приблудился, поди посмотри, может, твой?»
Ника все-таки разревелась — по дороге домой, когда несла на руках живого-здорового Тишку, тот был чуть ли не толще, чем до побега. Слезы ползли по ее пыльному, обгоревшему за день лицу, она вытирала их о кошачью шерсть, пух лип ей на кожу. В этот момент она уже точно знала: «Друг» - ее настоящий друг. Маме Ника сказала, что просто случайно нашла кота, так, будто никто ей не подсказывал.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Что если прямо сейчас он стоит бесшумно у нее за спиной?
Ника так и бежала, светя себе под ноги, топая и дыша на весь парк. Дома ее встречала мама со свечкой в кружке — она только что пришла с работы и очень удивилась, когда обычно спокойная Ника бросилась ей на шею в слезах.
Она попыталась рассказать маме, объяснила про конверт, про далматинца, про фотку говорить не стала. Показала рисунок-карту, рассказала, как нашла конвертик на парте. «Никуль, так это кто-то из одноклассников, наверно. Откуда бы незнакомец узнал, за какой ты сидишь партой? Это тебя мальчики разыгрывают» - но конверт и карту мама забрала и взяла с нее обещание следующее такое послание сразу нести ей.
Обещание она не сдержала. В следующий раз конвертик был подсунут под дверь Никиной квартиры летом, мама была на даче с бабушкой, а Ника заупрямилась, отказалась ехать, пока не найдется Тишка. Он сбежал на ее день рождения, два дня назад, с тех пор Ника с подружками обыскивали подъезд за подъездом, продуктовые магазины, рыбные ларьки, приставали к дворникам, чтоб те осмотрели подвалы, приставали к лифтерше, чтоб та проверила на чердаках и в шахтах лифтов. Ника пришла домой, как обычно, к пяти часам - позвонить маме, отчитаться, что с ней все в порядке — и нашла конверт.
Синяя клетка, розовым отчерчены тетрадные поля. «Нике от Друга». Ника развернула, как загипнотизированная, в висках стучало от жары, она бы не дождалась возвращения мамы. «Твой кот в доме где почта. Поторопись».
Ника убежала на почту, забыв позвонить маме и не закрыв дверь в квартиру. Влетела, ловя на ходу сланцы, растолкала очередь. «Я кота ищу! Мне сказали, кот у вас» - но почтовичка только разоралась, что она влезла без очереди и не поздоровалась. «Мне сказали, кот на почте...» - Ника чуть не плакала, оправдывалась себе под нос. - «Извините...» Только бабушка в очереди над ней сжалилась. «Какой кот потерялся? Серенький?» - «Да!» - «В первом подъезде серый кот приблудился, поди посмотри, может, твой?»
Ника все-таки разревелась — по дороге домой, когда несла на руках живого-здорового Тишку, тот был чуть ли не толще, чем до побега. Слезы ползли по ее пыльному, обгоревшему за день лицу, она вытирала их о кошачью шерсть, пух лип ей на кожу. В этот момент она уже точно знала: «Друг» - ее настоящий друг. Маме Ника сказала, что просто случайно нашла кота, так, будто никто ей не подсказывал.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤4
...Четвертый конвертик Ника получила уже в седьмом классе — забрала из гардероба куртку, а в кармане — клетчатый конверт. В конверте оказался чокер, который Ника как раз хотела. Только чокер — и больше ничего, никаких предостережений или подсказок. Оля Любимова посмотрела на него с ревностью: «Твой воздыхатель про аську не в курсе?» - «Это не воздыхатель, это... друг».
Они сидели на своем любимом месте на карьере за школой, Ника рассказывала — впервые — вообще всю правду, а Оля подкрашивала облупившийся черный лак — и себе, и Нике, ее растопыренные пальцы лежали на драной джинсовой коленке. С Олей они снова сошлись совсем недавно — когда обе оказались нонконформистками. Оля проколола Нике губу прямо у них дома, в ванной комнате, следуя инструкции из интернета. Теперь центр нижней губы ей обнимало тонкое колечко. Мама не разговаривала с ней три дня после того, как увидела.
- ...Так вот, и короче Тишка был там, где написал Друг.
- Не может быть. Это фантастика, - заметила Оля слегка насмешливо, хотя она теперь всегда так говорила.
- А разве нет?
- Наденешь чокер? Давай застегну.
Ника перекинула вперед волосы, Оля провела пальцами по ее шее, разглаживая полоску ткани на ней, повозилась немного с застежкой. Она сфоткала Нику своей нокией на фоне карьера, чокер выглядел реально круто.
- Тебе идет, - сказала Оля и как-то сама скривилась от своих слов. - В смысле... такая сучка.
Они ржали и фоткались на карьере до вечера, и Ника снова заговорила о Друге только прощаясь возле Олиного дома — о том, что это так странно, кто бы это мог быть, какой-то сталкер? Столько лет прошло... А Оля посмотрела на нее с каким-то странным раздражением.
- Вероника, ты капец тупая, - и судя по тому, что она назвала ее «Вероникой», так оно и было. Оля вдруг резко, не прощаясь, побежала в подъезд, а Ника только растерянно смотрела ей вслед, а новый чокер обнимал шею.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Они сидели на своем любимом месте на карьере за школой, Ника рассказывала — впервые — вообще всю правду, а Оля подкрашивала облупившийся черный лак — и себе, и Нике, ее растопыренные пальцы лежали на драной джинсовой коленке. С Олей они снова сошлись совсем недавно — когда обе оказались нонконформистками. Оля проколола Нике губу прямо у них дома, в ванной комнате, следуя инструкции из интернета. Теперь центр нижней губы ей обнимало тонкое колечко. Мама не разговаривала с ней три дня после того, как увидела.
- ...Так вот, и короче Тишка был там, где написал Друг.
- Не может быть. Это фантастика, - заметила Оля слегка насмешливо, хотя она теперь всегда так говорила.
- А разве нет?
- Наденешь чокер? Давай застегну.
Ника перекинула вперед волосы, Оля провела пальцами по ее шее, разглаживая полоску ткани на ней, повозилась немного с застежкой. Она сфоткала Нику своей нокией на фоне карьера, чокер выглядел реально круто.
- Тебе идет, - сказала Оля и как-то сама скривилась от своих слов. - В смысле... такая сучка.
Они ржали и фоткались на карьере до вечера, и Ника снова заговорила о Друге только прощаясь возле Олиного дома — о том, что это так странно, кто бы это мог быть, какой-то сталкер? Столько лет прошло... А Оля посмотрела на нее с каким-то странным раздражением.
- Вероника, ты капец тупая, - и судя по тому, что она назвала ее «Вероникой», так оно и было. Оля вдруг резко, не прощаясь, побежала в подъезд, а Ника только растерянно смотрела ей вслед, а новый чокер обнимал шею.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤9
Судьба
Эта сучка ей прямо так и сказала: «Смерть твоя от воды придет». Посмотрела ребенку шестилетнему в лицо и вот так и сказала. Она даже цыганкой настоящей не была, просто юбку цветастую надела, типа на маскарад — и гадала всем желающим, а сама просто тётка из бухгалтерии. Но, в общем, нашу Нину Васильевну это предсказание так проняло, что она всю жизнь потом под него подстроила.
Нина Васильевна никогда не бывала на море, ни в Петергоф ни разу не ездила, ни на экскурсии по рекам и каналам Петербурга не была, она если в автобусе через мост ехала — глаза зажмуривала и шептала: «спаси и сохрани, спаси и сохрани».
Говорили, что дома у нее даже ванны не было, только кабина душевая и биде — поди утони в биде, хотя, наверно, и такое бывало. Воду пила только с лимоном — чтобы как бы не вода уже, а лимонад, и только кипяченую — чтобы не как Чайковский, а вообще лучше кофе.
Все ее студенты знали: идет дождь — уйти пораньше можно не рассчитывать. Или если вопрос какой-то или перезачесть или пересдать — когда дождь идет, лучший вариант. Она под дождь из университета не выйдет, все дела отменила, не торопится, и компании рада — помогает не думать о наводнении.
Первакам всегда второкурсники рассказывали про Нину Васильевну и ее фобию, я думала, она пованивать будет, раз мыться боится, но нет, как-то, видимо, мылась, преодолевала ужас, с виду и не скажешь, что кукуха свистит: красивая тетка, породистая, всегда волосы в пучке, нога на ногу, руки такие, прошитые венами, жестикулирует скупо — ну чисто авторское кино.
Мы обсуждали ее с соседками, эту ее фобию: снится ли ей, как она тонет? Часто ли снится? Или — только эта ряженая «цыганка» на утреннике, со своим пророчеством? Любопытно было примерить на себя ее страх. Пока ты спишь, комнату заполняет водой. Вода хлещет в разбитое окно, автобус погружается глубже и глубже. Внезапный обморок в ванной, падение лицом в биде — вот, думала, будет хохма, если она реально так умрет.
Нина Васильевна принимала у меня экзамен по социологии три дня назад. Нормально я подготовилась. Ну как, мне скинули ответы, я их прочитала, что запомнила — то запомнила. Села к ней отвечать — вопрос попался какой-то мутный: «Социальная сущность взаимодействия СМИ и аудитории». Я и начала: определила, что такое «социальная сущность», потом что такое СМИ, потом что такое аудитория - «определенная совокупность лиц, потребляющих определенный контент через определенный канал социального взаимодействия, будь то...» — и тут она меня прерывает, типа, хорош уже, давай к сути.
А она давно уже как-то странно за столом ерзала, морщилась, рукой как-то двигала необязательно — обычно-то она сидит, как истукан. Странно было. Надо было ее спросить, все ли с ней в порядке, но я просто выкрутиться хотела как-нибудь, моя зачетка перед ней на столе лежала, такая беззащитная.
Я дальше гну: «Как я уже сказала, аудитория это определенная социальная группа...» А она меня перебивает опять так, рассерженно: «Это все вода! Давайте к сути!» А сама как-то сгорбилась, сощурилась, правой рукой левую трогает, мнет. Я чувствую уже, что она меня валит: «К сути... ладно, к сути... Коммуникация — это важнейшая часть человеческой жизни. В современном мире...» И тут она взвыла и со стула — хрясь.
Тут уже, конечно, все перепугались, «скорую» вызвали, она лежала там, чуть ли не под столом, дышала открытым ртом. У меня руки затряслись, я ей кофту под голову положила, она на меня посмотрела и вдруг засмеялась, не знаю, с чего. «Господи!» — прошептала. «Всю жизнь!..» — и замолчала, и не говорила уже ничего.
Потом «скорая» приехала, забрала ее в больницу, и там она и умерла. Инфаркт, осложнение какое-то. В в шоке были, в день похорон даже пары отменили, но я все равно не пошла — я же ее убила, получается, своей «водой». Отстой.
А экзамен я потом все равно сдала, на «отлично».
#плачь_плачь_строчи_строчи
Эта сучка ей прямо так и сказала: «Смерть твоя от воды придет». Посмотрела ребенку шестилетнему в лицо и вот так и сказала. Она даже цыганкой настоящей не была, просто юбку цветастую надела, типа на маскарад — и гадала всем желающим, а сама просто тётка из бухгалтерии. Но, в общем, нашу Нину Васильевну это предсказание так проняло, что она всю жизнь потом под него подстроила.
Нина Васильевна никогда не бывала на море, ни в Петергоф ни разу не ездила, ни на экскурсии по рекам и каналам Петербурга не была, она если в автобусе через мост ехала — глаза зажмуривала и шептала: «спаси и сохрани, спаси и сохрани».
Говорили, что дома у нее даже ванны не было, только кабина душевая и биде — поди утони в биде, хотя, наверно, и такое бывало. Воду пила только с лимоном — чтобы как бы не вода уже, а лимонад, и только кипяченую — чтобы не как Чайковский, а вообще лучше кофе.
Все ее студенты знали: идет дождь — уйти пораньше можно не рассчитывать. Или если вопрос какой-то или перезачесть или пересдать — когда дождь идет, лучший вариант. Она под дождь из университета не выйдет, все дела отменила, не торопится, и компании рада — помогает не думать о наводнении.
Первакам всегда второкурсники рассказывали про Нину Васильевну и ее фобию, я думала, она пованивать будет, раз мыться боится, но нет, как-то, видимо, мылась, преодолевала ужас, с виду и не скажешь, что кукуха свистит: красивая тетка, породистая, всегда волосы в пучке, нога на ногу, руки такие, прошитые венами, жестикулирует скупо — ну чисто авторское кино.
Мы обсуждали ее с соседками, эту ее фобию: снится ли ей, как она тонет? Часто ли снится? Или — только эта ряженая «цыганка» на утреннике, со своим пророчеством? Любопытно было примерить на себя ее страх. Пока ты спишь, комнату заполняет водой. Вода хлещет в разбитое окно, автобус погружается глубже и глубже. Внезапный обморок в ванной, падение лицом в биде — вот, думала, будет хохма, если она реально так умрет.
Нина Васильевна принимала у меня экзамен по социологии три дня назад. Нормально я подготовилась. Ну как, мне скинули ответы, я их прочитала, что запомнила — то запомнила. Села к ней отвечать — вопрос попался какой-то мутный: «Социальная сущность взаимодействия СМИ и аудитории». Я и начала: определила, что такое «социальная сущность», потом что такое СМИ, потом что такое аудитория - «определенная совокупность лиц, потребляющих определенный контент через определенный канал социального взаимодействия, будь то...» — и тут она меня прерывает, типа, хорош уже, давай к сути.
А она давно уже как-то странно за столом ерзала, морщилась, рукой как-то двигала необязательно — обычно-то она сидит, как истукан. Странно было. Надо было ее спросить, все ли с ней в порядке, но я просто выкрутиться хотела как-нибудь, моя зачетка перед ней на столе лежала, такая беззащитная.
Я дальше гну: «Как я уже сказала, аудитория это определенная социальная группа...» А она меня перебивает опять так, рассерженно: «Это все вода! Давайте к сути!» А сама как-то сгорбилась, сощурилась, правой рукой левую трогает, мнет. Я чувствую уже, что она меня валит: «К сути... ладно, к сути... Коммуникация — это важнейшая часть человеческой жизни. В современном мире...» И тут она взвыла и со стула — хрясь.
Тут уже, конечно, все перепугались, «скорую» вызвали, она лежала там, чуть ли не под столом, дышала открытым ртом. У меня руки затряслись, я ей кофту под голову положила, она на меня посмотрела и вдруг засмеялась, не знаю, с чего. «Господи!» — прошептала. «Всю жизнь!..» — и замолчала, и не говорила уже ничего.
Потом «скорая» приехала, забрала ее в больницу, и там она и умерла. Инфаркт, осложнение какое-то. В в шоке были, в день похорон даже пары отменили, но я все равно не пошла — я же ее убила, получается, своей «водой». Отстой.
А экзамен я потом все равно сдала, на «отлично».
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤6😁6🐳3😱2
Сегодня 12-й день этой пляски смерти. Наверно, если читать рассказы подряд, можно заметить, как душа покидает тело автора. И тем не менее, тема двенадцатая - "Мечта", но рассказ, конечно же, будет опять про старух и смерть.
❤3👍2
Мечта
Баба Лёля всегда говорила, что мечтает умереть во сне. Старухи вообще любили поговорить о смерти, разговоры звучали так, будто они обсуждают перспективы отпуска или вроде того. Обеим было за девяносто, к смерти начали готовиться лет с семидесяти: шили «похоронные» платья, торжественно складывали в «похоронные», откладывали на памятник. И чуть что — начинались эти разговоры.
«Умереть во сне — вот так было бы славно», - баба Лёля была когда-то грузной женщиной, но после восьмидесяти усохла, исхудала, и они с сестрой стали так похожи друг на друга, как, наверно, были похожи только во младенчестве. «Во сне чем хорошо? Ничего понять не успеешь. Уйти без боли, без страха — вот так было бы хорошо». Ее сестра, Юленька, на эти слова обычно только фыркала. «И не стыдно тебе, Ольга? Только о себе думаешь, всегда такая была, такой и помрешь». «Юленькой» её называли в семье с некоторой иронией — сварливый характер и вредность должны были контрастировать с ласковой формой имени. Юленька к любому существительному охотно подставляла слово «проклятый» и использовала слово «собака» как ругательство: «у-у-у, собака!»
Как хотела умереть Юленька, всем тоже было известно: она хотела умереть «чисто». Не важно, как именно, главное — не лежать, не обременять родню, не позориться. В комнате у нее тоже всегда было чисто, чистой и отглаженной была ее одежда, идеально чистой была вся квартира ее дочери, где Юленька и жила — что иногда стоило ее дочери последних сил. Юленькиным внучкам в детстве запрещалось прыгать, бегать и восклицать - «что о вас люди подумают?!»
«Владимир Высоцкий умер во сне», - говорила баба Лёля, едва его упоминали по телевизору. - «И Георгий Милляр еще, который Бабу Ягу играет — он тоже во сне умер». У бабы Лёли дома большого порядка не было. В свободное время она смотрела кино и передачи про артистов, читала, вышивала полотенца лет до восьмидесяти пяти — потом координация, наконец, стала «уже не та». И когда Юленька принималась чихвостить ее за мечты о легкой смерти, она отмахивалась обычно: «Отвяжись, Юленька. Буду помирать, как хочу, и ты помирай, как хочешь».
В девяносто шесть баба Лёля сломала шейку бедра и слегла. Юленька приходила ее проведать, гладила баб Лёлиных кошек, которых слегка побаивалась, и приговаривала зачем-то: «Я здоровая бабушка, а ваша — больная, она там, на кровати, лежит». Баба Лёля пролежала две недели. Племянница, которая за ней ухаживала, как-то раз зашла в комнату и застала бабу Лёлю спящей. Она зажгла ночник и хотела выключить свет, но вдруг заметила, что баба Лёля открыла глаза и смотрит прямо на нее — непривычно ясным, будто свободным от обезболивающего, взглядом. «Я умираю», — сказала баба Лёля и умерла.
На похоронах говорили: надо же, перед самой смертью взяла и проснулась — а разговоров-то было. Юленька поджимала губы: «Ольга — вертихвостка проклятая, у нее семь пятниц на неделе».
Юленьку нашли мертвой еще через год. Ее дочь вышла из дома на полчаса на почту, вернулась — а мать лежит на пороге в туалет. Нигде ни пятнышка, пахнет мылом: сходила, смыла, помыла руки, открыла дверь — и умерла.
«Надо же, как хотела, так и умерла», — говорили на похоронах. «Ну а как иначе? — говорила тихонько Юленькина внучка. — Она по-другому не могла умереть. Что бы о ней тогда подумали люди?»
#плачь_плачь_строчи_строчи
Баба Лёля всегда говорила, что мечтает умереть во сне. Старухи вообще любили поговорить о смерти, разговоры звучали так, будто они обсуждают перспективы отпуска или вроде того. Обеим было за девяносто, к смерти начали готовиться лет с семидесяти: шили «похоронные» платья, торжественно складывали в «похоронные», откладывали на памятник. И чуть что — начинались эти разговоры.
«Умереть во сне — вот так было бы славно», - баба Лёля была когда-то грузной женщиной, но после восьмидесяти усохла, исхудала, и они с сестрой стали так похожи друг на друга, как, наверно, были похожи только во младенчестве. «Во сне чем хорошо? Ничего понять не успеешь. Уйти без боли, без страха — вот так было бы хорошо». Ее сестра, Юленька, на эти слова обычно только фыркала. «И не стыдно тебе, Ольга? Только о себе думаешь, всегда такая была, такой и помрешь». «Юленькой» её называли в семье с некоторой иронией — сварливый характер и вредность должны были контрастировать с ласковой формой имени. Юленька к любому существительному охотно подставляла слово «проклятый» и использовала слово «собака» как ругательство: «у-у-у, собака!»
Как хотела умереть Юленька, всем тоже было известно: она хотела умереть «чисто». Не важно, как именно, главное — не лежать, не обременять родню, не позориться. В комнате у нее тоже всегда было чисто, чистой и отглаженной была ее одежда, идеально чистой была вся квартира ее дочери, где Юленька и жила — что иногда стоило ее дочери последних сил. Юленькиным внучкам в детстве запрещалось прыгать, бегать и восклицать - «что о вас люди подумают?!»
«Владимир Высоцкий умер во сне», - говорила баба Лёля, едва его упоминали по телевизору. - «И Георгий Милляр еще, который Бабу Ягу играет — он тоже во сне умер». У бабы Лёли дома большого порядка не было. В свободное время она смотрела кино и передачи про артистов, читала, вышивала полотенца лет до восьмидесяти пяти — потом координация, наконец, стала «уже не та». И когда Юленька принималась чихвостить ее за мечты о легкой смерти, она отмахивалась обычно: «Отвяжись, Юленька. Буду помирать, как хочу, и ты помирай, как хочешь».
В девяносто шесть баба Лёля сломала шейку бедра и слегла. Юленька приходила ее проведать, гладила баб Лёлиных кошек, которых слегка побаивалась, и приговаривала зачем-то: «Я здоровая бабушка, а ваша — больная, она там, на кровати, лежит». Баба Лёля пролежала две недели. Племянница, которая за ней ухаживала, как-то раз зашла в комнату и застала бабу Лёлю спящей. Она зажгла ночник и хотела выключить свет, но вдруг заметила, что баба Лёля открыла глаза и смотрит прямо на нее — непривычно ясным, будто свободным от обезболивающего, взглядом. «Я умираю», — сказала баба Лёля и умерла.
На похоронах говорили: надо же, перед самой смертью взяла и проснулась — а разговоров-то было. Юленька поджимала губы: «Ольга — вертихвостка проклятая, у нее семь пятниц на неделе».
Юленьку нашли мертвой еще через год. Ее дочь вышла из дома на полчаса на почту, вернулась — а мать лежит на пороге в туалет. Нигде ни пятнышка, пахнет мылом: сходила, смыла, помыла руки, открыла дверь — и умерла.
«Надо же, как хотела, так и умерла», — говорили на похоронах. «Ну а как иначе? — говорила тихонько Юленькина внучка. — Она по-другому не могла умереть. Что бы о ней тогда подумали люди?»
#плачь_плачь_строчи_строчи
🔥4❤3
А вот Саша написала рассказ по теме «Старый дневник». Что внутри: Душанбе начала 90-х, детские дневники по годам, криповые рисунки, котики, мальчики с гетерохромией, день большой новой дружбы, мантушница
❤3
Forwarded from Роман в карман
Продолжаем разговор. Рассказ на тему "Старый дневник".
Успела в последние минуты уходящего дня.
"Кошачий дневник":
https://telegra.ph/Koshachij-dnevnik-06-26
#плачь_плачь_строчи_строчи
Успела в последние минуты уходящего дня.
"Кошачий дневник":
https://telegra.ph/Koshachij-dnevnik-06-26
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤4
В общем, щас будет странно. Я бы написала про что-то подобное рассказ подлиннее и поатмосферней и попродуманней, но пока что бог послал, тому и рады. У меня сегодня вообще собес был, так что я умываю руки. День тринадцатый, тема тринадцатая - "Легенда".
❤4
#плачь_плачь_строчи_строчи
Легенда
Старуха кричала в небеса, а мы на нее смотрели. Она вышла на балкон третьего этажа 42-го дома и стояла там, запрокинув голову, и кричала. Из-под платка лезли седые пряди, кофта сползла с плеча. Балкон был незастекленный, на старуху летел снег, а ей было все равно — кричала себе и кричала, будто видела там, наверху, кого-то — слов было не разобрать, мешанина, невнятица, непонятно даже, злится она сама или прощения просит. Но нас, девчонок, от ее крика к земле прижало.
Казалось бы, ну что, бабка и бабка, мало ли таких тут орёт. Но было в ней что-то загадочное — в ее нечитаемом крике, в ее позе, в лице, задранном к небу. Качались прищепки на балконных веревках, в соседних окнах горел свет, а к бабке никто не выходил, никто не вел ее с балкона внутрь, она кричала, раскачивалась, держалась за хлипкие балконные перильца и, казалось, вот-вот рухнет с третьего этажа.
- Она упадет, - прошептала Ася, но, кажется, не смогла пошевелиться. Мы стояли втроем у Асиного подъезда, бабка кричала в доме напротив.
Старуха завыла на одной ноте и стала заваливаться на спину, мы все ахнули и — как потом выяснилось — одновременно закрыли руками лица. Стало тихо, но звука удара не последовало. Когда мы открыли глаза, на балконе уже никого не было, под балконом, к счастью, тоже. Мы переглядывались, Ася стояла, вся бледная, и думала, наверно, как хорошо, что ее окна не выходят на этот дом. Саша закрывала рот узкой ладошкой, мы все смотрели то друг на друга, то на пустой балкон — что это такое было?
Сперва выясняли, точно ли мы видели одно и то же: первое правило при столкновении со сверхъестественным — сверить показания. Мы все описывали одно и то же: балкон, третий этаж, прищепки, платок, седые волосы, и коричневая кофта. «Терракотовая», - поправила Саша.
Затем сошлись во мнении, что старуха уже точно падала и никак не могла быстренько слинять с балкона, пока мы все закрыли глаза. Провели следственный эксперимент, может быть, не вполне чисто — всем уже хотелось, чтобы бабка была призрачной.
- Не просто так она нам явилась, - наконец, заключила Ася. - Она что-то хочет от нас. Разве не удивительно, что, кроме нас, во дворе никого не было?
Это не было удивительным, но мы решили, что было.
- Что если она упала когда-то с этого балкона и умерла? - предположила Саша.
- Что если ее внук упал с этого балкона и разбился, а она не уследила и сошла с ума теперь? - предположила Ася.
- Нет. Что если она столкнула с этого балкона своего ребенка, и он умер, а ее душа неупокоенная, потому что совершила злодеяние? - предложила я.
Легенда
Старуха кричала в небеса, а мы на нее смотрели. Она вышла на балкон третьего этажа 42-го дома и стояла там, запрокинув голову, и кричала. Из-под платка лезли седые пряди, кофта сползла с плеча. Балкон был незастекленный, на старуху летел снег, а ей было все равно — кричала себе и кричала, будто видела там, наверху, кого-то — слов было не разобрать, мешанина, невнятица, непонятно даже, злится она сама или прощения просит. Но нас, девчонок, от ее крика к земле прижало.
Казалось бы, ну что, бабка и бабка, мало ли таких тут орёт. Но было в ней что-то загадочное — в ее нечитаемом крике, в ее позе, в лице, задранном к небу. Качались прищепки на балконных веревках, в соседних окнах горел свет, а к бабке никто не выходил, никто не вел ее с балкона внутрь, она кричала, раскачивалась, держалась за хлипкие балконные перильца и, казалось, вот-вот рухнет с третьего этажа.
- Она упадет, - прошептала Ася, но, кажется, не смогла пошевелиться. Мы стояли втроем у Асиного подъезда, бабка кричала в доме напротив.
Старуха завыла на одной ноте и стала заваливаться на спину, мы все ахнули и — как потом выяснилось — одновременно закрыли руками лица. Стало тихо, но звука удара не последовало. Когда мы открыли глаза, на балконе уже никого не было, под балконом, к счастью, тоже. Мы переглядывались, Ася стояла, вся бледная, и думала, наверно, как хорошо, что ее окна не выходят на этот дом. Саша закрывала рот узкой ладошкой, мы все смотрели то друг на друга, то на пустой балкон — что это такое было?
Сперва выясняли, точно ли мы видели одно и то же: первое правило при столкновении со сверхъестественным — сверить показания. Мы все описывали одно и то же: балкон, третий этаж, прищепки, платок, седые волосы, и коричневая кофта. «Терракотовая», - поправила Саша.
Затем сошлись во мнении, что старуха уже точно падала и никак не могла быстренько слинять с балкона, пока мы все закрыли глаза. Провели следственный эксперимент, может быть, не вполне чисто — всем уже хотелось, чтобы бабка была призрачной.
- Не просто так она нам явилась, - наконец, заключила Ася. - Она что-то хочет от нас. Разве не удивительно, что, кроме нас, во дворе никого не было?
Это не было удивительным, но мы решили, что было.
- Что если она упала когда-то с этого балкона и умерла? - предположила Саша.
- Что если ее внук упал с этого балкона и разбился, а она не уследила и сошла с ума теперь? - предположила Ася.
- Нет. Что если она столкнула с этого балкона своего ребенка, и он умер, а ее душа неупокоенная, потому что совершила злодеяние? - предложила я.
❤4
- Пффф. Вы что, эту историю не знаете? - протянул Сашин старший брат Кирилл, как только мы ему все рассказали.
- Нет, какую историю?
- Это Проклятая Дочь была. Она когда была молодая, залетела от кого-то, ее отец так разозлился, что его инфаркт хватил. И он ее проклял на смертном одре, чтобы она никогда не разродилась, понятно вам? И она проходила беременная до самой старости. У вашей бабки живот был?
- Да нет, вроде. Кофта была большая.
- Ну! Это чтобы живот не так в глаза бросался.
- Да иди ты, Кирилл...
- Вы самое главное не знаете. Кто услышит ее крик — тоже сразу беременеет. Проклятие передается через крик, понятно?
- Иди в жопу.
- Поговорим, когда у тебя пузо на лоб полезет.
Вернувшись домой, я первым делом измерила живот маминой сантиметровой лентой и записала число на бумажку. Спросила маму, как быстро вырастает беременный живот, она сказала: месяца за три-четыре.
На самом деле он рос быстрее. Через две недели мамина лента показала уже на пять сантиметров больше, чем в прошлый раз. С Асей и Сашей мы это не обсуждали, но я видела, что животы растут и у них. Ася стала носить широченные кофты, Саша не вылезала из толстовок Кирилла. Обе бросили занятия в бассейне, сказали, денег нет — я тоже так сказала.
А в животе что-то росло, месяца через полтора стало шевелиться — бабкино проклятье, городская легенда, влезшая нам троим внутрь, коренилась, проростала там, в глубине, будила среди ночи резким тычком в ребра, и крик бабки с балкона стоял в ушах, стояла перед глазами ее кренящаяся горестная фигура. Ася почти ничего не ела от тошноты, Саша крала мел из учительского стола и ела его пачками под лестницей. У меня ломались ногти и лезли волосы, и перестали застегиваться штаны. На восьмое марта мама почему-то подарила мне коричневую кофту. «Терракотовую», - сказала я и надела. Под кофтой живота было почти не видно.
- Вы же знаете, да? Что я это наплел? - как-то спросил нас Кирилл, пока мы трое вязали пинетки по старой, советской книжке. Он бочком прошел в комнату и смотрел на нас так робко, чуть ли не в страхе. Сашин живот лежал на полу между ее ног. Мой укрывала кофта, Асин — пончо.
- Что наплел?
- Про Проклятую Дочь. Это была шутка! Вы не беременные.
Мы только улыбнулись друг другу, Саша повела плечами, Ася хихикнула. Кирилл смотрел на нас в тишине. Позвякивали спицы. Прошел почти ровно год, за окном темнело, густо летел снег и с неба как будто что-то смотрело на нас — большое и доброе, как слон.
#плачь_плачь_строчи_строчи
- Нет, какую историю?
- Это Проклятая Дочь была. Она когда была молодая, залетела от кого-то, ее отец так разозлился, что его инфаркт хватил. И он ее проклял на смертном одре, чтобы она никогда не разродилась, понятно вам? И она проходила беременная до самой старости. У вашей бабки живот был?
- Да нет, вроде. Кофта была большая.
- Ну! Это чтобы живот не так в глаза бросался.
- Да иди ты, Кирилл...
- Вы самое главное не знаете. Кто услышит ее крик — тоже сразу беременеет. Проклятие передается через крик, понятно?
- Иди в жопу.
- Поговорим, когда у тебя пузо на лоб полезет.
Вернувшись домой, я первым делом измерила живот маминой сантиметровой лентой и записала число на бумажку. Спросила маму, как быстро вырастает беременный живот, она сказала: месяца за три-четыре.
На самом деле он рос быстрее. Через две недели мамина лента показала уже на пять сантиметров больше, чем в прошлый раз. С Асей и Сашей мы это не обсуждали, но я видела, что животы растут и у них. Ася стала носить широченные кофты, Саша не вылезала из толстовок Кирилла. Обе бросили занятия в бассейне, сказали, денег нет — я тоже так сказала.
А в животе что-то росло, месяца через полтора стало шевелиться — бабкино проклятье, городская легенда, влезшая нам троим внутрь, коренилась, проростала там, в глубине, будила среди ночи резким тычком в ребра, и крик бабки с балкона стоял в ушах, стояла перед глазами ее кренящаяся горестная фигура. Ася почти ничего не ела от тошноты, Саша крала мел из учительского стола и ела его пачками под лестницей. У меня ломались ногти и лезли волосы, и перестали застегиваться штаны. На восьмое марта мама почему-то подарила мне коричневую кофту. «Терракотовую», - сказала я и надела. Под кофтой живота было почти не видно.
- Вы же знаете, да? Что я это наплел? - как-то спросил нас Кирилл, пока мы трое вязали пинетки по старой, советской книжке. Он бочком прошел в комнату и смотрел на нас так робко, чуть ли не в страхе. Сашин живот лежал на полу между ее ног. Мой укрывала кофта, Асин — пончо.
- Что наплел?
- Про Проклятую Дочь. Это была шутка! Вы не беременные.
Мы только улыбнулись друг другу, Саша повела плечами, Ася хихикнула. Кирилл смотрел на нас в тишине. Позвякивали спицы. Прошел почти ровно год, за окном темнело, густо летел снег и с неба как будто что-то смотрело на нас — большое и доброе, как слон.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤10👀1
Итак, день четырнадцатый (завтра экватор), тема четырнадцатая - «Одиночество». Опять много думала и приняла решение красть делать изящный оммаж Амброзу Бирсу. (И Теодору Драйзеру)
Прочь
Он ее ударил со спины, когда она наклонилась рассмотреть кувшинку — чем-то узким, тяжелым, наверное, веслом. Она попыталась устоять — лодка под ногами закачалась, как ковбойский аттракцион, она видела свои руки — как хватаются за борт, как капает на костяшки красное. И даже тогда она еще не понимала, что он это специально, выкрикнула его имя, будто просит о помощи. От нового удара заложило уши, сквозь волосы хлынуло мокрое на лоб, залило глаза — но она все равно видела, как шатается бешено борт, как бликует лезвиями вода, как быстро движется эта вода к ее лицу.
Она открыла глаза под водой — все вокруг поплыло красным, ее волосы медленно опадали вокруг, а свет затухал, зеленел, становился блеклым, как сквозь замерзшее окно. Она поняла, что ее тащит ко дну, и с силой оттолкнулась руками и ногами — наверх, наверх — платье сдавило ей плечи, ноги вязли в подоле, в груди занемело от удушья — и все-таки она выплывала, свет становился ярче, она уже видела ясно деревья вокруг озера, и оплетающие берег толстые корни, и сиреневое поле на склоне вдалеке, и крики птиц там, в воздухе.
Стоило ей вынырнуть и вдохнуть — громко, с вскриком, всхлипом, хлестнуть руками по воде — он ударил ее снова. Лица его она не увидела — мокрые волосы залепили ей глаза — но больше ударить было некому.
Она встретила его на работе, он заходил к ней за кофе каждое утро, улыбался, сразу запомнил ее имя на бэйджике — Катя, а она запомнила его — Миша, а потом стала рисовать мишку на его стаканчике. Он пил каппучино, дарил пионы и не любил в презике.
Катина бабушка когда-то водила ее в церковь, и теперь, ныряя и задерживая дыхание, стараясь отплыть от лодки подальше, Катя, кажется, начала молиться — не по-церковному, своими словами, мысленно, как могла. Катина мама ждала ее на даче завтра утром, ее домик совсем рядом, километра три, и теперь Катя думала — изо всех сил — о маме, ее лице и руках, ее маленькой даче, диванчике напротив телевизора, о помидорах в теплице. Вода смыкалась над ее головой на годы, размыкалась — на доли секунд. Легкие горели, в голове — бурление, шум и боль. Болело все, озеро сглатывало ее и выплевывало на мгновение, чтобы сразу заглотить снова.
Уже наступала ночь, когда Катя добралась до берега. Миша, видимо, потерял ее из виду, а может, кто-то его спугнул — кажется, из-за деревьев доносились какие-то звуки, голоса и смех, но Катя уже так обессилела, что не могла закричать. Она ухватилась за широкий, ветвящийся корень, обняла его, как любовника, и отключилась, а когда проснулась, вокруг стояла шумная лесная ночь.
Короткий сон принес ей силы, она влезла по корням на крутой берег, ступила босиком на траву. В лесу громко кричали птицы, что-то шуршало и кряхтело в темноте, стрекотали сверчки, с озера голосила выпь — а Катю переполняла радость. Она выбралась. Даже мыслей о Мише у нее не было, она выжила — и он больше не стоил ее мыслей. Она искала дорогу в темноте — сквозь колючки и крапиву, наступая на острые камни и сухие ветки. Ее телефон остался в сумочке в лодке, она шла в полной темноте, пока не вышла луна — оказалось, она почти выбралась на знакомую дорогу, ведущую в мамин поселок.
Она пришла на рассвете. Мама будет в ужасе, Катя понимала, что голова у нее, должно быть, разбита, и из нее крови натекло, руки и ноги все в ссадинах, платье мокрое и рваное — но Катя сразу скажет, что это не важно, что все в порядке, все хорошо. Она перегнулась через низенький заборчик, открыла защелку, потом и калитку. Мощеная дорожка к дому заросла мягкой, дачной травой, на клумбе покачивались в сумерках цветы лилейника. Пахло яблоками, влажной землей и чем-то еще — срезанной травой?
Когда мама открыла на стук, Катя хотела рвануть к ней, обнять, засмеяться от радости и страха — но тут словно толща воды сомнулась над ней снова. И схватило, и поволокло ее прочь, перекрутило позвоночник, вывернуло руки — прочь прочь прочь прочь — в страшную тьму. Крик выпи разлетался над озером, цвели кувшинки.
Катя была мертва. Ее тело с пробитой головой мерно покачивалось на поверхности воды.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Он ее ударил со спины, когда она наклонилась рассмотреть кувшинку — чем-то узким, тяжелым, наверное, веслом. Она попыталась устоять — лодка под ногами закачалась, как ковбойский аттракцион, она видела свои руки — как хватаются за борт, как капает на костяшки красное. И даже тогда она еще не понимала, что он это специально, выкрикнула его имя, будто просит о помощи. От нового удара заложило уши, сквозь волосы хлынуло мокрое на лоб, залило глаза — но она все равно видела, как шатается бешено борт, как бликует лезвиями вода, как быстро движется эта вода к ее лицу.
Она открыла глаза под водой — все вокруг поплыло красным, ее волосы медленно опадали вокруг, а свет затухал, зеленел, становился блеклым, как сквозь замерзшее окно. Она поняла, что ее тащит ко дну, и с силой оттолкнулась руками и ногами — наверх, наверх — платье сдавило ей плечи, ноги вязли в подоле, в груди занемело от удушья — и все-таки она выплывала, свет становился ярче, она уже видела ясно деревья вокруг озера, и оплетающие берег толстые корни, и сиреневое поле на склоне вдалеке, и крики птиц там, в воздухе.
Стоило ей вынырнуть и вдохнуть — громко, с вскриком, всхлипом, хлестнуть руками по воде — он ударил ее снова. Лица его она не увидела — мокрые волосы залепили ей глаза — но больше ударить было некому.
Она встретила его на работе, он заходил к ней за кофе каждое утро, улыбался, сразу запомнил ее имя на бэйджике — Катя, а она запомнила его — Миша, а потом стала рисовать мишку на его стаканчике. Он пил каппучино, дарил пионы и не любил в презике.
Катина бабушка когда-то водила ее в церковь, и теперь, ныряя и задерживая дыхание, стараясь отплыть от лодки подальше, Катя, кажется, начала молиться — не по-церковному, своими словами, мысленно, как могла. Катина мама ждала ее на даче завтра утром, ее домик совсем рядом, километра три, и теперь Катя думала — изо всех сил — о маме, ее лице и руках, ее маленькой даче, диванчике напротив телевизора, о помидорах в теплице. Вода смыкалась над ее головой на годы, размыкалась — на доли секунд. Легкие горели, в голове — бурление, шум и боль. Болело все, озеро сглатывало ее и выплевывало на мгновение, чтобы сразу заглотить снова.
Уже наступала ночь, когда Катя добралась до берега. Миша, видимо, потерял ее из виду, а может, кто-то его спугнул — кажется, из-за деревьев доносились какие-то звуки, голоса и смех, но Катя уже так обессилела, что не могла закричать. Она ухватилась за широкий, ветвящийся корень, обняла его, как любовника, и отключилась, а когда проснулась, вокруг стояла шумная лесная ночь.
Короткий сон принес ей силы, она влезла по корням на крутой берег, ступила босиком на траву. В лесу громко кричали птицы, что-то шуршало и кряхтело в темноте, стрекотали сверчки, с озера голосила выпь — а Катю переполняла радость. Она выбралась. Даже мыслей о Мише у нее не было, она выжила — и он больше не стоил ее мыслей. Она искала дорогу в темноте — сквозь колючки и крапиву, наступая на острые камни и сухие ветки. Ее телефон остался в сумочке в лодке, она шла в полной темноте, пока не вышла луна — оказалось, она почти выбралась на знакомую дорогу, ведущую в мамин поселок.
Она пришла на рассвете. Мама будет в ужасе, Катя понимала, что голова у нее, должно быть, разбита, и из нее крови натекло, руки и ноги все в ссадинах, платье мокрое и рваное — но Катя сразу скажет, что это не важно, что все в порядке, все хорошо. Она перегнулась через низенький заборчик, открыла защелку, потом и калитку. Мощеная дорожка к дому заросла мягкой, дачной травой, на клумбе покачивались в сумерках цветы лилейника. Пахло яблоками, влажной землей и чем-то еще — срезанной травой?
Когда мама открыла на стук, Катя хотела рвануть к ней, обнять, засмеяться от радости и страха — но тут словно толща воды сомнулась над ней снова. И схватило, и поволокло ее прочь, перекрутило позвоночник, вывернуло руки — прочь прочь прочь прочь — в страшную тьму. Крик выпи разлетался над озером, цвели кувшинки.
Катя была мертва. Ее тело с пробитой головой мерно покачивалось на поверхности воды.
#плачь_плачь_строчи_строчи
👍3🐳3😱2💔2
День пятнадцатый, тема пятнадцатая - «Выбор». И я выбрала сходить на гору и проспать остаток дня 🤡
👍7❤3😁2
Так, что я там в начале говорила про Бориса Виана? Щас будет опять оммаж (а как иначе?) День шестнадцатый, тема шестнадцатая - "Счастье". Захотелось маленечко поугарать. Пишите в комменты "что курил автор?", это поможет продвинуть пост (нет, не поможет)
Счастье
С такого бодуна лучше уж вовсе не просыпаться, а Яна вот опять проснулась. Голова надулась так, что первым делом, еще прежде, чем открыть глаза, Яне пришлось вязальной спицей проколоть голову в нескольких местах. Потом настала очередь век — Янины глаза накануне повидали слишком многое через дно стакана — в назидание веки удлинились так, чтобы держать глаза всегда закрытыми. На этот случай маникюрные ножницы всегда лежали у Яны на туалетном столике. Она аккуратно, опытной рукой подрезала края век, сообщая взгляду открытость и в то же время загадочность. Ресницы, к сожалению, срезались вместе с веками, но они у Яны отрастали быстро (как и любая другая шерсть).
Покончив с глазами, Яна аккуратно спустила с дивана поочередно обе ноги. Затекшие и атрофированные, они смогут удержать ее только часа через два. Поэтому к раковине Яна ползла по-пластунски, на грудь ей налипла по пути пыль и собачий ворс, покрывавший пол кухни (и остальных комнат). Собаки у Яны не было, шерсть ей дарили друзья-собачники — Яне нравился запах и чувство обладания преданным другом, но не нравились ответственность и сепарационная тревога, к тому же сосед может снова расстрелять ее через дверь из автомата, если услышит собачий лай.
Добравшись до раковины на кухне, Яна подтянулась на руках, открыла холодную воду, и сунула голову под кран, открыла рот пошире, чтобы вода била струей точно горло, а от него в пищевод. Живот быстро наполнился и раздулся от воды, по батарее застучали — Яна выпила не только свою, но и соседскую воду, вообще всю воду на весь подъезд. Скоро прибегут разбираться, и придется живот тоже проткнуть вязальной спицей, чтобы спустить воду в соседские бидоны.
Яна вздрогнула и выключила кран. Она не могла вспомнить, где оставила вчера свой телефон. Если она его потеряла, ей конец — и что будет тогда с крошечным мерзким старичком, что сидит там внутри, показывает картинки и пародирует голоса Яниных близких? От страха вся выпитая вода рванулась к горлу, выплеснулась наружу без всяких спиц. В дверь уже колотили соседи.
Яна ползла обратно в спальню, впивалась ногтями в ламинат и подтягивала вперед тело. Из-за надутого живота она теперь заваливалась на бок. Сосед с автоматом снова стрелял через дверь, но Яна лежала на полу и пули пролетали у неё над головой. Пахло собачьей шерстью, булькало в животе, тихонько посвистывали на вдохе проколы в висках. Телефон нашелся в кровати — мерзкий старичок показывал табличку: «2% заряда», теперь осталось всего-то сунуть его в кастрюлю хорошей, промасленной гречневой каши — и все будет в порядке. Какое облегчение. Какое счастье.
#плачь_плачь_строчи_строчи
С такого бодуна лучше уж вовсе не просыпаться, а Яна вот опять проснулась. Голова надулась так, что первым делом, еще прежде, чем открыть глаза, Яне пришлось вязальной спицей проколоть голову в нескольких местах. Потом настала очередь век — Янины глаза накануне повидали слишком многое через дно стакана — в назидание веки удлинились так, чтобы держать глаза всегда закрытыми. На этот случай маникюрные ножницы всегда лежали у Яны на туалетном столике. Она аккуратно, опытной рукой подрезала края век, сообщая взгляду открытость и в то же время загадочность. Ресницы, к сожалению, срезались вместе с веками, но они у Яны отрастали быстро (как и любая другая шерсть).
Покончив с глазами, Яна аккуратно спустила с дивана поочередно обе ноги. Затекшие и атрофированные, они смогут удержать ее только часа через два. Поэтому к раковине Яна ползла по-пластунски, на грудь ей налипла по пути пыль и собачий ворс, покрывавший пол кухни (и остальных комнат). Собаки у Яны не было, шерсть ей дарили друзья-собачники — Яне нравился запах и чувство обладания преданным другом, но не нравились ответственность и сепарационная тревога, к тому же сосед может снова расстрелять ее через дверь из автомата, если услышит собачий лай.
Добравшись до раковины на кухне, Яна подтянулась на руках, открыла холодную воду, и сунула голову под кран, открыла рот пошире, чтобы вода била струей точно горло, а от него в пищевод. Живот быстро наполнился и раздулся от воды, по батарее застучали — Яна выпила не только свою, но и соседскую воду, вообще всю воду на весь подъезд. Скоро прибегут разбираться, и придется живот тоже проткнуть вязальной спицей, чтобы спустить воду в соседские бидоны.
Яна вздрогнула и выключила кран. Она не могла вспомнить, где оставила вчера свой телефон. Если она его потеряла, ей конец — и что будет тогда с крошечным мерзким старичком, что сидит там внутри, показывает картинки и пародирует голоса Яниных близких? От страха вся выпитая вода рванулась к горлу, выплеснулась наружу без всяких спиц. В дверь уже колотили соседи.
Яна ползла обратно в спальню, впивалась ногтями в ламинат и подтягивала вперед тело. Из-за надутого живота она теперь заваливалась на бок. Сосед с автоматом снова стрелял через дверь, но Яна лежала на полу и пули пролетали у неё над головой. Пахло собачьей шерстью, булькало в животе, тихонько посвистывали на вдохе проколы в висках. Телефон нашелся в кровати — мерзкий старичок показывал табличку: «2% заряда», теперь осталось всего-то сунуть его в кастрюлю хорошей, промасленной гречневой каши — и все будет в порядке. Какое облегчение. Какое счастье.
#плачь_плачь_строчи_строчи
😁4🔥3👏2
Вчера я пропустила день, потому что мы возили собаку Фиону на море, а потом пили вино (уважительная причина). Причина распития вина - мой рассказ взяли в сборник "Прочитано", я, конечно, очень сильно польщена, рада, разнервничалась, они еще такое милое письмо написали, в общем, шокирующе.
День, получается, восемнадцатый, а тема - семнадцатая, "Секрет". Написала еще один микро-приквел к "Меня здесь нет", про первую детскую секретную влюбленность главного героя.
День, получается, восемнадцатый, а тема - семнадцатая, "Секрет". Написала еще один микро-приквел к "Меня здесь нет", про первую детскую секретную влюбленность главного героя.
🔥10❤2🏆1