#плачь_плачь_строчи_строчи
Этюды
А прабабка была актрисою. Об этом все в семье знали, и Соня знала с младенчества: прабабушка в молодости была ого-го, дружила с Сергеем Эйзенштейном, крутила короткий роман с артистом Лановым, а режиссера «Иронии судьбы» Рязанова называла просто «Эльдар». Носила меховое манто и капроновые чулки с продольным швом сзади, а когда чулок было не достать, рисовала шов прямо на коже химическим карандашом.
Соня особо не задавалась вопросом, почему они все теперь так далеко от Москвы, почему прабабка живет в шестиметровой дальней комнатке в их квартире, куда подевались ее знаменитые друзья. Прабабушка схоронила и мужа, и обоих сыновей — одного совсем маленьким — и осталась теперь одна, оглохла, телепрограмма «Мой серебряный шар» играла у них в квартире всегда на максимальной громкости.
Прабабка не помнила, какой сейчас год, но знала твердо, что Валентин Гафт — из театра «Современник», а Олег Басилашвили — из БДТ имени Товстоногова, а Евгений Леонов — из театра имени Ленинского комсомола. Когда Соня была маленькой, прабабушка научила ее игре — Соня без слов изображала какое-нибудь животное, а прабабушка должна была угадать, она называла Сонины сценки «этюдами», и позже, когда в летнем лагере девчонки объясняли Соне правила игры в крокодила, она опозорилась, переспросив: «это как этюды?»
А еще прабабушка вела когда-то дневник — в старой разлинованной тетради для бухучета, корки обтянуты тканью, корешок затасканный, лоснящийся, бумага внутри — желтая, особенно потемневшая с краев. Когда Соня научилась читать, а прабабка стала подслеповата, они часто сидели по вечерам над этим дневником. Прабабка называла год, записи за который хотела послушать, а Соня находила их в дневнике и читала, почти касаясь губами прабабушкиного слухового аппарата: как они с друзьями читали по ролям пьесы, пили грузинское вино, как ставили пластинку Вадима Козина и как какой-то молоденький лейтенантик сделался такой пьяный, что просил ее руки и грозился вести в ЗАГС силой — и тогда артист Никулин охладил его пыл парой веских тихих слов.
Прабабушка слушала, ее глаза за очками блестели. «Вы, наверно, уже не знаете Вадима Козина?» - и Соня что-то бурчала в ответ, и прабабушка пела низким, нетвердым голосом: «Не уходи... тебя я умоляю. Слова любви стократ я повторю...» И Соня слушала, покачиваясь в такт, потрескивала лампочка в настольной лампе, смотрели из серванта черно-белые фотографии мужа и сына, и двоюродной сестры, пропавшей в войну, и портреты родных сестер с одинаковыми кудрявыми прическами.
Были в дневнике и фотографии — прабабушка «в роли». Грим тогда делали эпический, на прабабушкином лице нарисовано было какое-то совершенно другое: узкий нос, восточный разлет глаз, неприступные скулы — Клеопатра? Надпись на обороте: «1931, в роли одной революционерки». Фотографий было немного, все ужасно старые, довоенные — больше ничего не сохранилось: пожар, переезд, перестройка — что осталось, то осталось. «А прочти мне, Сонечка, будь так добра, что-нибудь за 39-й год».
Когда прабабушка умерла, Соня еще училась в школе. Мысль опубликовать ее дневник пришла не сразу, Соня успела отучиться, выйти замуж и развестись — когда подруга помогала вывозить вещи, Соня вдруг попросила: «сыграем в этюды?» Они обе были такие пьяные, что дело сразу пошло: взлетали Сонины руки, изображая птиц, скребли по бокам скрюченные пальцы орангутана, болтался под носом гигантский мешок пеликана, дыбилась на загривке волчья шерсть — и так это было чудесно: стать не собой хотя бы на полчаса.
Соня попросила маму оцифровать дневник и фотографии, списалась с журналисткой, упросила ее посмотреть материалы, прикинуть, как лучше их оформить, может, найти каких-нибудь выживших героев дневника, взять интервью, расспросить о прабабушке? Больше месяца Соня ждала ответа, обживала съемную квартиру, рассматривала старинные фотографии, сама искала прабабушку в архивах Академического молодежного театра, вглядывалась в ладные восковые лица артистов, но никого не узнавала.
Этюды
А прабабка была актрисою. Об этом все в семье знали, и Соня знала с младенчества: прабабушка в молодости была ого-го, дружила с Сергеем Эйзенштейном, крутила короткий роман с артистом Лановым, а режиссера «Иронии судьбы» Рязанова называла просто «Эльдар». Носила меховое манто и капроновые чулки с продольным швом сзади, а когда чулок было не достать, рисовала шов прямо на коже химическим карандашом.
Соня особо не задавалась вопросом, почему они все теперь так далеко от Москвы, почему прабабка живет в шестиметровой дальней комнатке в их квартире, куда подевались ее знаменитые друзья. Прабабушка схоронила и мужа, и обоих сыновей — одного совсем маленьким — и осталась теперь одна, оглохла, телепрограмма «Мой серебряный шар» играла у них в квартире всегда на максимальной громкости.
Прабабка не помнила, какой сейчас год, но знала твердо, что Валентин Гафт — из театра «Современник», а Олег Басилашвили — из БДТ имени Товстоногова, а Евгений Леонов — из театра имени Ленинского комсомола. Когда Соня была маленькой, прабабушка научила ее игре — Соня без слов изображала какое-нибудь животное, а прабабушка должна была угадать, она называла Сонины сценки «этюдами», и позже, когда в летнем лагере девчонки объясняли Соне правила игры в крокодила, она опозорилась, переспросив: «это как этюды?»
А еще прабабушка вела когда-то дневник — в старой разлинованной тетради для бухучета, корки обтянуты тканью, корешок затасканный, лоснящийся, бумага внутри — желтая, особенно потемневшая с краев. Когда Соня научилась читать, а прабабка стала подслеповата, они часто сидели по вечерам над этим дневником. Прабабка называла год, записи за который хотела послушать, а Соня находила их в дневнике и читала, почти касаясь губами прабабушкиного слухового аппарата: как они с друзьями читали по ролям пьесы, пили грузинское вино, как ставили пластинку Вадима Козина и как какой-то молоденький лейтенантик сделался такой пьяный, что просил ее руки и грозился вести в ЗАГС силой — и тогда артист Никулин охладил его пыл парой веских тихих слов.
Прабабушка слушала, ее глаза за очками блестели. «Вы, наверно, уже не знаете Вадима Козина?» - и Соня что-то бурчала в ответ, и прабабушка пела низким, нетвердым голосом: «Не уходи... тебя я умоляю. Слова любви стократ я повторю...» И Соня слушала, покачиваясь в такт, потрескивала лампочка в настольной лампе, смотрели из серванта черно-белые фотографии мужа и сына, и двоюродной сестры, пропавшей в войну, и портреты родных сестер с одинаковыми кудрявыми прическами.
Были в дневнике и фотографии — прабабушка «в роли». Грим тогда делали эпический, на прабабушкином лице нарисовано было какое-то совершенно другое: узкий нос, восточный разлет глаз, неприступные скулы — Клеопатра? Надпись на обороте: «1931, в роли одной революционерки». Фотографий было немного, все ужасно старые, довоенные — больше ничего не сохранилось: пожар, переезд, перестройка — что осталось, то осталось. «А прочти мне, Сонечка, будь так добра, что-нибудь за 39-й год».
Когда прабабушка умерла, Соня еще училась в школе. Мысль опубликовать ее дневник пришла не сразу, Соня успела отучиться, выйти замуж и развестись — когда подруга помогала вывозить вещи, Соня вдруг попросила: «сыграем в этюды?» Они обе были такие пьяные, что дело сразу пошло: взлетали Сонины руки, изображая птиц, скребли по бокам скрюченные пальцы орангутана, болтался под носом гигантский мешок пеликана, дыбилась на загривке волчья шерсть — и так это было чудесно: стать не собой хотя бы на полчаса.
Соня попросила маму оцифровать дневник и фотографии, списалась с журналисткой, упросила ее посмотреть материалы, прикинуть, как лучше их оформить, может, найти каких-нибудь выживших героев дневника, взять интервью, расспросить о прабабушке? Больше месяца Соня ждала ответа, обживала съемную квартиру, рассматривала старинные фотографии, сама искала прабабушку в архивах Академического молодежного театра, вглядывалась в ладные восковые лица артистов, но никого не узнавала.
❤2
...Журналистка перезвонила и говорила с ней таким голосом, будто Соня мошенница. Юльева Ольга Григорьевна никогда не жила в Москве и не работала ни в одном из московских театров. Ее имя удалось найти в списках Театра рабочей молодежи в поселке Мотовилиха, сейчас это Пермь. Она проработала там до 1931-го года, потом вышла замуж и из театра уволилась. А потом работала на Мотовилихинских заводах, получила производственную травму и вышла на пенсию.
«Ничего себе, сколько вы всего узнали», - пробормотала Соня и журналистка ответила довольно сварливо, что «просто делает свою работу», Соня даже фыркнула от этого клише, хотя у нее пол уползал из-под ног. Прабабушка в гриме «революционерки» смотрела на Соню с экрана ноутбука — так же горделиво и неприступно, как раньше, да только совсем по-другому.
«Не расстраивайся. Ну писала бабуля фанфики про себя с Никулиным, что ей еще оставалось?» - утешала Соню подруга за кружкой пива. — «По-любому, мужик заставил из театра уйти. Вот по-любому».
Соня расспрашивала маму, почему та ей не рассказала, что в дневнике — ложь, а та отвечала растерянно, что сама этот дневник не читала и не знает, что в нем. А что такого? Почему Соня так расстроилась? Ты же взрослая, понятно же должно быть, что мы не родственники какой-то знаменитости.
И теперь Соня уже и сама не понимала, как во все это можно было поверить — наверное, так же, как верить, что ты королевская кобра, и локти твои — трепещущий змеиный капюшон. Как верить, что уши твои торчат из затылка, а в груди бьется перепуганное заячье сердце. Как верить, что твоя шея — тянется, длинней и длинней, и покрывается белым пером и пухом и алеет кровью твой лебединый клюв.
По дороге домой она попросила у таксиста AUX и впервые нашла ту песню из детства — таксист косился на нее в зеркало, как на сумасшедшую, когда заиграло какое-то древнее танго. Такси ползло среди новостроек, горела в темноте экранчик навигации, плыли за стеклом рыжие квадратики чужих окон: «Не уходи, еще не спето столько песен, еще звенит в гитаре каждая струна...»
#плачь_плачь_строчи_строчи
«Ничего себе, сколько вы всего узнали», - пробормотала Соня и журналистка ответила довольно сварливо, что «просто делает свою работу», Соня даже фыркнула от этого клише, хотя у нее пол уползал из-под ног. Прабабушка в гриме «революционерки» смотрела на Соню с экрана ноутбука — так же горделиво и неприступно, как раньше, да только совсем по-другому.
«Не расстраивайся. Ну писала бабуля фанфики про себя с Никулиным, что ей еще оставалось?» - утешала Соню подруга за кружкой пива. — «По-любому, мужик заставил из театра уйти. Вот по-любому».
Соня расспрашивала маму, почему та ей не рассказала, что в дневнике — ложь, а та отвечала растерянно, что сама этот дневник не читала и не знает, что в нем. А что такого? Почему Соня так расстроилась? Ты же взрослая, понятно же должно быть, что мы не родственники какой-то знаменитости.
И теперь Соня уже и сама не понимала, как во все это можно было поверить — наверное, так же, как верить, что ты королевская кобра, и локти твои — трепещущий змеиный капюшон. Как верить, что уши твои торчат из затылка, а в груди бьется перепуганное заячье сердце. Как верить, что твоя шея — тянется, длинней и длинней, и покрывается белым пером и пухом и алеет кровью твой лебединый клюв.
По дороге домой она попросила у таксиста AUX и впервые нашла ту песню из детства — таксист косился на нее в зеркало, как на сумасшедшую, когда заиграло какое-то древнее танго. Такси ползло среди новостроек, горела в темноте экранчик навигации, плыли за стеклом рыжие квадратики чужих окон: «Не уходи, еще не спето столько песен, еще звенит в гитаре каждая струна...»
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤11👏3
Так, а я вчера забыла репостнуть стихотворение, которое Саня написал для моего челленджа. Тема "Путешествие", переходим, читаем, подписываемся, как и задумал господь.
https://t.me/babiybeats/36
https://t.me/babiybeats/36
Telegram
BABIY. Музыка, сведение, мастеринг, стихи
#плачь_плачь_строчи_строчи
2. Путешествие
Я надеваю защитный костюм,
Я забираю последний баллон.
Бункера, что так постыл и угрюм,
Я покидаю заслон.
Я покидаю четыре стены,
Я оставляю открытою дверь.
Пылью от пепельной мглы пелены
Дом мой пропахнет…
2. Путешествие
Я надеваю защитный костюм,
Я забираю последний баллон.
Бункера, что так постыл и угрюм,
Я покидаю заслон.
Я покидаю четыре стены,
Я оставляю открытою дверь.
Пылью от пепельной мглы пелены
Дом мой пропахнет…
❤2
Сашин рассказ по теме "Путешествие": сны, время, Тольятти, необъяснимые игры разума.
https://t.me/roman_v_karman/26
https://t.me/roman_v_karman/26
Telegram
Роман в карман
Путешествие. Метод Корчака
Дед мне рассказывал, что, когда был молодой, — то есть, десять лет назад, когда ему было семьдесят, — он нашел метод. Такой своеобразный метод путешествий. Он назвал его «Метод Корчака». Потому что у
писателя Януша Корчака есть…
Дед мне рассказывал, что, когда был молодой, — то есть, десять лет назад, когда ему было семьдесят, — он нашел метод. Такой своеобразный метод путешествий. Он назвал его «Метод Корчака». Потому что у
писателя Януша Корчака есть…
❤2
#плачь_плачь_строчи_строчи
Дом Бармалея
Бомж был высокий и долгобородый, как Дамблдор. Девчонки не знали, как его зовут и откуда он взялся, даже его самого не сразу увидели, сначала только его вещи, разложенные в дальнем углу «Бармалея» — сгоревшей сто лет назад лыжной базы, от нее сохранился первый этаж, кое-где — даже потолок уцелел. В окнах не было рам, вокруг все заросло дикой малиной, крапивой и высокой травой — теперь девчонки уже протоптали в ней дорожку.
Они искали место для своего штаба, и Маша предложила «Дом Бармалея» — так называл заброшку папа, когда пугал ее, маленькую, в лесу.
- Я не пойду в «Дом Бармалея», там призраки, - сразу сказала Кристина: две длинные косы, всегда новое чистое платье, прямое включение мнения их родителей.
- Какие призраки? - фыркнула Маша. - Сгоревших лыж? Там в пожаре даже не погиб никто.
- А ты откуда знаешь? Может, власти скрывают? - спросила Гуля обычным своим, бесцветным, инопланетным, голоском, ее взгляд блуждал, не задерживался на лицах подружек. - Аномальные зоны всегда скрывают, вы про Молебку слышали что-нибудь?
- Да, Гуль, слышали — от тебя! — воскликнула Маша, и Гуля повела плечами, мол, ну и пожалуйста, не хотите — не верьте. Гулю воспитывала бабушка, они каждый вечер смотрели рен-тв и «Битву экстрассенсов».
Спор, вроде как, закончился, и все обернулись к Нинке — последнее слово в любом случае за ней. Она была на год старше, курила, носила рваные штаны, сама себе криво стригла челку, дралась и была «очень плохой компанией», Кристина делала вид, что не знает её, когда была с родителями, и Нинка даже не обижалась.
- Пошли посмотрим, что там за Бармалей, - ухмыльнулась Нинка, и Маша не удержалась, выдохнула с облегчением.
- Я думала, ты первая зассышь лезть в заброшку, - сказала ей Нинка, когда они уже шли по лесной тропе и естественным образом разбились на пары: Нинка с Машей шли впереди, Кристина и Гуля следом. В лесу всегда было прохладней, свет лежал полосами, солнце просвечивало между деревьев, дорожка окрасилась розовато-рыжим — впереди уже можно было различить краснокирпичный остов лыжной базы, окруженный зеленью. Нинка говорила всегда как-то многозначительно, Маша не всегда понимала, почему. Иногда ей казалось, что Нинка смеется над тем, над чем обычно плачут. Маше с ней было тревожно, а без нее — скучно.
- А я туда уже лазала, - сказала Маша, и засмеялась, увидев, какую Нинка сделала пантомиму — уважение, шок, Xzibit. От их смеха взлетела с куста малины маленькая птичка. Внутри началась игра в «Школу ремонта», девочки нашли уцелевшую комнату, все расписанную свастонами, начали разргебать хлам: какие-то обугленные металлоконструкции, сгнившие листья, непонятно что, бывшее когда-то то ли тканью, то ли кусками мебели.
- Когда в книжке попадалось слово «ветошь», я всегда думала: неужели более точного слова не подобрать? - говорила Кристина, поднимая палкой какие-то текстильные останки. - А теперь мы имеем дело именно с ветошью, дамы.
Самой большой проблемой был запах ссанины. Решили, что Маша стащит из дома освежитель воздуха — у нее был брат, на которого можно свалить. Еще для девчачьего штаба им нужен был круглый стол, табуретки, бинокль (чтобы вовремя замечать врагов), книги, тетради для записей, фотоальбом, ловец снов, магнитофон, плакаты Аврил Лавин и магический кристалл. Нинка слушала их планы с горькой усмешкой — на данный момент ни у кого не было даже плаката Аврил Лавин.
- А замок на дверь тоже врежем? У вас спиздят все это добро, - наконец, сказала она, и подружки уязвленно замолчали. Маша чувствовала, как вспыхивают ее уши: это она сказала, что им обязательно нужен магнитофон.
- Не все люди такие, как ты, - наконец, буркнула Кристина, - Можно нам немножко помечтать?
И Нинку это как будто задело.
Игра в «Школу ремонта» больше не клеилась, они вяло сгребли в кучу ветошь, посмотрели на опустевшую, в закатном свете, комнату — свастики теперь кучковались на нежно-розовом фоне, как в домике Барби.
- А вы в курсе, что у Гитлера было пять двойников? - задумчиво спросила Гуля. Маша с Нинкой переглянулись, сдерживая улыбки.
Дом Бармалея
Бомж был высокий и долгобородый, как Дамблдор. Девчонки не знали, как его зовут и откуда он взялся, даже его самого не сразу увидели, сначала только его вещи, разложенные в дальнем углу «Бармалея» — сгоревшей сто лет назад лыжной базы, от нее сохранился первый этаж, кое-где — даже потолок уцелел. В окнах не было рам, вокруг все заросло дикой малиной, крапивой и высокой травой — теперь девчонки уже протоптали в ней дорожку.
Они искали место для своего штаба, и Маша предложила «Дом Бармалея» — так называл заброшку папа, когда пугал ее, маленькую, в лесу.
- Я не пойду в «Дом Бармалея», там призраки, - сразу сказала Кристина: две длинные косы, всегда новое чистое платье, прямое включение мнения их родителей.
- Какие призраки? - фыркнула Маша. - Сгоревших лыж? Там в пожаре даже не погиб никто.
- А ты откуда знаешь? Может, власти скрывают? - спросила Гуля обычным своим, бесцветным, инопланетным, голоском, ее взгляд блуждал, не задерживался на лицах подружек. - Аномальные зоны всегда скрывают, вы про Молебку слышали что-нибудь?
- Да, Гуль, слышали — от тебя! — воскликнула Маша, и Гуля повела плечами, мол, ну и пожалуйста, не хотите — не верьте. Гулю воспитывала бабушка, они каждый вечер смотрели рен-тв и «Битву экстрассенсов».
Спор, вроде как, закончился, и все обернулись к Нинке — последнее слово в любом случае за ней. Она была на год старше, курила, носила рваные штаны, сама себе криво стригла челку, дралась и была «очень плохой компанией», Кристина делала вид, что не знает её, когда была с родителями, и Нинка даже не обижалась.
- Пошли посмотрим, что там за Бармалей, - ухмыльнулась Нинка, и Маша не удержалась, выдохнула с облегчением.
- Я думала, ты первая зассышь лезть в заброшку, - сказала ей Нинка, когда они уже шли по лесной тропе и естественным образом разбились на пары: Нинка с Машей шли впереди, Кристина и Гуля следом. В лесу всегда было прохладней, свет лежал полосами, солнце просвечивало между деревьев, дорожка окрасилась розовато-рыжим — впереди уже можно было различить краснокирпичный остов лыжной базы, окруженный зеленью. Нинка говорила всегда как-то многозначительно, Маша не всегда понимала, почему. Иногда ей казалось, что Нинка смеется над тем, над чем обычно плачут. Маше с ней было тревожно, а без нее — скучно.
- А я туда уже лазала, - сказала Маша, и засмеялась, увидев, какую Нинка сделала пантомиму — уважение, шок, Xzibit. От их смеха взлетела с куста малины маленькая птичка. Внутри началась игра в «Школу ремонта», девочки нашли уцелевшую комнату, все расписанную свастонами, начали разргебать хлам: какие-то обугленные металлоконструкции, сгнившие листья, непонятно что, бывшее когда-то то ли тканью, то ли кусками мебели.
- Когда в книжке попадалось слово «ветошь», я всегда думала: неужели более точного слова не подобрать? - говорила Кристина, поднимая палкой какие-то текстильные останки. - А теперь мы имеем дело именно с ветошью, дамы.
Самой большой проблемой был запах ссанины. Решили, что Маша стащит из дома освежитель воздуха — у нее был брат, на которого можно свалить. Еще для девчачьего штаба им нужен был круглый стол, табуретки, бинокль (чтобы вовремя замечать врагов), книги, тетради для записей, фотоальбом, ловец снов, магнитофон, плакаты Аврил Лавин и магический кристалл. Нинка слушала их планы с горькой усмешкой — на данный момент ни у кого не было даже плаката Аврил Лавин.
- А замок на дверь тоже врежем? У вас спиздят все это добро, - наконец, сказала она, и подружки уязвленно замолчали. Маша чувствовала, как вспыхивают ее уши: это она сказала, что им обязательно нужен магнитофон.
- Не все люди такие, как ты, - наконец, буркнула Кристина, - Можно нам немножко помечтать?
И Нинку это как будто задело.
Игра в «Школу ремонта» больше не клеилась, они вяло сгребли в кучу ветошь, посмотрели на опустевшую, в закатном свете, комнату — свастики теперь кучковались на нежно-розовом фоне, как в домике Барби.
- А вы в курсе, что у Гитлера было пять двойников? - задумчиво спросила Гуля. Маша с Нинкой переглянулись, сдерживая улыбки.
❤5
- Пошли отсюда, - сказала Нинка.
Они приходили туда много раз, принесли освежитель воздуха, старые походные пенки, чтоб можно было сидеть, игральные карты. Гадали, болтали, рисовали стойким маркером татуировки, Маша читала вслух свои рассказы — про девочек, которые живут без родителей в соседних квартирах и играют в группе. Еще там, в «Бармалее», хорошо было петь — их голоса отражались от голых стен и резонировали, резонировали — у девочек голова кружилась от собственных голосов. Иногда Гуля начинала просто мычыть что-то неведомое, сочинять на ходу мотив — и Маша подхватывала на пару тонов ниже, и Кристина вступала своим хрустальным кукольным голоском. Нинка пела редко, замолкала, как только Маша замечала ее пение и взглядывала на нее — замолкала, принималась разминать себе плечи или бросать камушки в стену, или уходила типа покурить.
Вещи бомжа вломились в их штаб без объявления войны. Как-то девчонки пришли — а там мешок, вонючая клетчатая сумка, куртка, еще какой-то баул, пахнет чем-то странным, не алкоголем, наверно, просто немытым телом, нестиранной одеждой.
Пару секунд девчонки стояли, потрясенные вторжением, первой отмерла Нинка. Схватила баул и швырнула в окно, потянулась за сумкой — и Маша, сама от себя не ожидая, перехватила ее руку.
- Не надо!
- Почему? Бомжара тупой, это наше место!
- А вдруг ему больше некуда пойти?
- Бомжам все дороги открыты.
- Нина.
Нинка закатила глаза и отпнула сумку к стене. Маша сама не знала, почему вдруг впряглась за незнакомого бездомного — родители учили ее быть доброй и помогать обездоленным, а эти вещи, этот запах — такое явно принадлежало человеку в беде.
- Мы ведь тоже сюда пришли, потому что нам нужно было спокойное укромное место, где нас никто не тронет, - тихо сказала Маша, и Гуля с Кристиной виновато переглянулись. Нинка грызла заусенец, ни на кого не глядя.
- Нельзя выкидывать его вещи. Это все, что у него есть, - сказала Маша, и Нинка фыркнула.
- Капец ты принцесса. Ладно, как скажешь. Может, еще посыпем пол лепестками роз?
Они проследили из-за кустов: бездомный и правда пришел: он был высоченный, с длинной седой бородой, с длинными волосами, в теплой куртке в разгар июля и резиновых сланцах. Пахло от него так же, как от вещей, только сильнее, когда он прошел мимо, Нинка демонстративно зажала нос ладонью. А остальным он понравился — его прямая фигура, сходство с Дамблдором (Гуля сходу стала называть его «старец»), одежда не по погоде.
- Надо как-то помочь Старцу.
Нинка уже свернула к себе, Гуля, Маша и Кристина шли по домам, все лица были розовые от заката, все волосы — рыжие, будто они сестры. Скрипели качели, девчонки постарше крутили «солнышко» на площадке возле «Товаров для дома».
- Как ему помочь? У тебя есть лишняя комната?
- Нет. Ну горячей воды ему принести, чая, может, бич-пакет.
- Нинка обалдеет, что мы усыновили старца.
Девчонки залезли в копилки и с утра пошли в магазин: купили Старцу пару носков, зубную щетку, пасту, лапшу «Роллтон», бутылку «Колокольчика», долго рассматривали отдел с книжками: что бы Старцу захотелось почитать? «Вора в законе»? - «Какой вор в законе, ты дура?» - «У меня папа их читает...» В итоге купили журнал сканвордов, ручку и тетрадку с котятами на обложке. «У него, наверно, много мыслей. Ходит, ходит, все время один — а так у него будет, куда записать».
Нинка смотрела на всю эту благотворительность с таким лицом, будто девочки этого Старца заживо освежевали. Они снова пришли все вместе в «Бармалея», но теперь — чтобы «подарить» свое ощущение дома бездомному. Они подмели еловыми лапами пол, разложили его разбросанные вещи, поставили на видное место бутылку воды, купленную еду, конфеты «шипучка», положили поверх вещей тетрадку с котятами и сканворды. Нарвали цветов и поставили в стаканчик в проеме окна. Поверх свастик прилепили три лучшие наклейки с «Зачарованными».
- Вы за что его так полюбили, бомжару этого? Он вам что-то хорошее сделал? - недоумевала Нинка, переводя взгляд с доширака на букетик цветов.
- Он не сделал ничего плохого. У него тяжелая жизнь.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Они приходили туда много раз, принесли освежитель воздуха, старые походные пенки, чтоб можно было сидеть, игральные карты. Гадали, болтали, рисовали стойким маркером татуировки, Маша читала вслух свои рассказы — про девочек, которые живут без родителей в соседних квартирах и играют в группе. Еще там, в «Бармалее», хорошо было петь — их голоса отражались от голых стен и резонировали, резонировали — у девочек голова кружилась от собственных голосов. Иногда Гуля начинала просто мычыть что-то неведомое, сочинять на ходу мотив — и Маша подхватывала на пару тонов ниже, и Кристина вступала своим хрустальным кукольным голоском. Нинка пела редко, замолкала, как только Маша замечала ее пение и взглядывала на нее — замолкала, принималась разминать себе плечи или бросать камушки в стену, или уходила типа покурить.
Вещи бомжа вломились в их штаб без объявления войны. Как-то девчонки пришли — а там мешок, вонючая клетчатая сумка, куртка, еще какой-то баул, пахнет чем-то странным, не алкоголем, наверно, просто немытым телом, нестиранной одеждой.
Пару секунд девчонки стояли, потрясенные вторжением, первой отмерла Нинка. Схватила баул и швырнула в окно, потянулась за сумкой — и Маша, сама от себя не ожидая, перехватила ее руку.
- Не надо!
- Почему? Бомжара тупой, это наше место!
- А вдруг ему больше некуда пойти?
- Бомжам все дороги открыты.
- Нина.
Нинка закатила глаза и отпнула сумку к стене. Маша сама не знала, почему вдруг впряглась за незнакомого бездомного — родители учили ее быть доброй и помогать обездоленным, а эти вещи, этот запах — такое явно принадлежало человеку в беде.
- Мы ведь тоже сюда пришли, потому что нам нужно было спокойное укромное место, где нас никто не тронет, - тихо сказала Маша, и Гуля с Кристиной виновато переглянулись. Нинка грызла заусенец, ни на кого не глядя.
- Нельзя выкидывать его вещи. Это все, что у него есть, - сказала Маша, и Нинка фыркнула.
- Капец ты принцесса. Ладно, как скажешь. Может, еще посыпем пол лепестками роз?
Они проследили из-за кустов: бездомный и правда пришел: он был высоченный, с длинной седой бородой, с длинными волосами, в теплой куртке в разгар июля и резиновых сланцах. Пахло от него так же, как от вещей, только сильнее, когда он прошел мимо, Нинка демонстративно зажала нос ладонью. А остальным он понравился — его прямая фигура, сходство с Дамблдором (Гуля сходу стала называть его «старец»), одежда не по погоде.
- Надо как-то помочь Старцу.
Нинка уже свернула к себе, Гуля, Маша и Кристина шли по домам, все лица были розовые от заката, все волосы — рыжие, будто они сестры. Скрипели качели, девчонки постарше крутили «солнышко» на площадке возле «Товаров для дома».
- Как ему помочь? У тебя есть лишняя комната?
- Нет. Ну горячей воды ему принести, чая, может, бич-пакет.
- Нинка обалдеет, что мы усыновили старца.
Девчонки залезли в копилки и с утра пошли в магазин: купили Старцу пару носков, зубную щетку, пасту, лапшу «Роллтон», бутылку «Колокольчика», долго рассматривали отдел с книжками: что бы Старцу захотелось почитать? «Вора в законе»? - «Какой вор в законе, ты дура?» - «У меня папа их читает...» В итоге купили журнал сканвордов, ручку и тетрадку с котятами на обложке. «У него, наверно, много мыслей. Ходит, ходит, все время один — а так у него будет, куда записать».
Нинка смотрела на всю эту благотворительность с таким лицом, будто девочки этого Старца заживо освежевали. Они снова пришли все вместе в «Бармалея», но теперь — чтобы «подарить» свое ощущение дома бездомному. Они подмели еловыми лапами пол, разложили его разбросанные вещи, поставили на видное место бутылку воды, купленную еду, конфеты «шипучка», положили поверх вещей тетрадку с котятами и сканворды. Нарвали цветов и поставили в стаканчик в проеме окна. Поверх свастик прилепили три лучшие наклейки с «Зачарованными».
- Вы за что его так полюбили, бомжару этого? Он вам что-то хорошее сделал? - недоумевала Нинка, переводя взгляд с доширака на букетик цветов.
- Он не сделал ничего плохого. У него тяжелая жизнь.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤6
- Почему нельзя сделать человеку что-то хорошее просто так? - отвечала Маша, впервые споря с Нинкой по-настоящему. Она гнала от себя эту мысль, но не получалось совсем-совсем ее не думать: самой Нинке Маша с подружками выписали аналогичный аванс.
Закончив с подготовкой сюрприза, девочки снова спрятались в кустах и стали поджидать Старца. Зудели комары, ноги у всех были уже расчесаны до крови, Маша выковыривала кровавую грязь из-под ногтей. В ветках деревьев скакали птицы, Кристина назвала их по видам. «Это варакушка была» - «Варакушка здесь вообще не водится» - «Как думаешь, кому я больше поверю: своим глазам или твоим словам?» - «Ну и дурочка». Маша все поглядывала на дорогу, откуда должен был появиться Старец. Наконец, Нинка слегка толкнула ее в плечо: «Да не переживай, он обрадуется» - Маша удивленно и обрадованно заглянула ей в глаза, но Нинка сразу отвернулась.
Он не обрадовался. Как только Старец появился на дорожке, сразу стало ясно — сегодня он пьяный. Он шел, пошатываясь, в нос ударил знакомый уже запах тела, но теперь еще и разило спиртом. Он терял на ходу свои тапки, возвращался, с трудом засовывал в них опухшие ступни.
Когда он скрылся внутри заброшки, сначала ничего не было слышно — шаги, шуршание. Первыми из окна вылетели цветы в стаканчике. Они упали прямо рядом с укрытием девчонок — и тогда уже стало понятно, что лучше им бежать, но все сидели на корточках, смотрели завороженно на тень в оконном проеме «Бармалея», метавшуюся внутри. Он орал на кого-то матом, ругался, швырял в стены вещи, разорвал пополам тетрадку, швырнул мятые огрызки из окна. Маша не сразу заметила, что закусила губу почти до крови.
Они так и сидели, пока Нинка не сорвалась с места, секунда — и она уже внутри. «Говнюк старый! Урод!» Маша прибежала, когда Нинка уже колотила Старца по голове, вскочив ему на спину, обхватив его грудь ногами. Он топтался и рычал, пытаясь скинуть Нинку с себя, но плохо координировал.
- Нинка, пусти его! Пойдем отсюда! - умоляла Маша, уже рыдая от испуга. Гуля тряслась у нее за спиной, Кристина замерла снаружи, у входа, будь у них телефоны, она бы уже вызывала полицию. Старец кричал, осыпаемый ударами, глаза у него были дикие. - Нинка, отпусти его! Что с тобой такое?!
Вдвоем они с Гулей оттащили Нинку от старика, вывели наружу. Разлетались на ветру куски тетрадных листочков, трепетали лепестки цветов в стаканчике. Кристина только и говорила о том, что родители ее убьют, если подумают, что она тоже дралась с бомжом. Гуля сказала, что этот старик, наверное, из секты Столбуна. Нинка и Маша молчали, только Нинка пропустила свой поворот, пошла дальше, с остальными, проводила Машу до подъезда.
- Почему ты на него напала?
- Да не знаю, выбесил.
- Почему он разозлился? Мы же просто хотели его порадовать...
- Потому что он говнюк. Не знаю. Может, подумал, что его типа пожалели? Или просто разозлился, что кто-то приходил в его гнездо.
- Хочешь сказать «а я же тебе говорила»?
- Нет. Оставайся всегда принцессой.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Закончив с подготовкой сюрприза, девочки снова спрятались в кустах и стали поджидать Старца. Зудели комары, ноги у всех были уже расчесаны до крови, Маша выковыривала кровавую грязь из-под ногтей. В ветках деревьев скакали птицы, Кристина назвала их по видам. «Это варакушка была» - «Варакушка здесь вообще не водится» - «Как думаешь, кому я больше поверю: своим глазам или твоим словам?» - «Ну и дурочка». Маша все поглядывала на дорогу, откуда должен был появиться Старец. Наконец, Нинка слегка толкнула ее в плечо: «Да не переживай, он обрадуется» - Маша удивленно и обрадованно заглянула ей в глаза, но Нинка сразу отвернулась.
Он не обрадовался. Как только Старец появился на дорожке, сразу стало ясно — сегодня он пьяный. Он шел, пошатываясь, в нос ударил знакомый уже запах тела, но теперь еще и разило спиртом. Он терял на ходу свои тапки, возвращался, с трудом засовывал в них опухшие ступни.
Когда он скрылся внутри заброшки, сначала ничего не было слышно — шаги, шуршание. Первыми из окна вылетели цветы в стаканчике. Они упали прямо рядом с укрытием девчонок — и тогда уже стало понятно, что лучше им бежать, но все сидели на корточках, смотрели завороженно на тень в оконном проеме «Бармалея», метавшуюся внутри. Он орал на кого-то матом, ругался, швырял в стены вещи, разорвал пополам тетрадку, швырнул мятые огрызки из окна. Маша не сразу заметила, что закусила губу почти до крови.
Они так и сидели, пока Нинка не сорвалась с места, секунда — и она уже внутри. «Говнюк старый! Урод!» Маша прибежала, когда Нинка уже колотила Старца по голове, вскочив ему на спину, обхватив его грудь ногами. Он топтался и рычал, пытаясь скинуть Нинку с себя, но плохо координировал.
- Нинка, пусти его! Пойдем отсюда! - умоляла Маша, уже рыдая от испуга. Гуля тряслась у нее за спиной, Кристина замерла снаружи, у входа, будь у них телефоны, она бы уже вызывала полицию. Старец кричал, осыпаемый ударами, глаза у него были дикие. - Нинка, отпусти его! Что с тобой такое?!
Вдвоем они с Гулей оттащили Нинку от старика, вывели наружу. Разлетались на ветру куски тетрадных листочков, трепетали лепестки цветов в стаканчике. Кристина только и говорила о том, что родители ее убьют, если подумают, что она тоже дралась с бомжом. Гуля сказала, что этот старик, наверное, из секты Столбуна. Нинка и Маша молчали, только Нинка пропустила свой поворот, пошла дальше, с остальными, проводила Машу до подъезда.
- Почему ты на него напала?
- Да не знаю, выбесил.
- Почему он разозлился? Мы же просто хотели его порадовать...
- Потому что он говнюк. Не знаю. Может, подумал, что его типа пожалели? Или просто разозлился, что кто-то приходил в его гнездо.
- Хочешь сказать «а я же тебе говорила»?
- Нет. Оставайся всегда принцессой.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤12🏆1
Короче. Саня вдохновился рассказом Саши по теме "Путешествие" и написал стихотворение по теме "Старый дневник".
Я репощу, а сама пишу про "Встречу".
Я репощу, а сама пишу про "Встречу".
❤4
Forwarded from BABIY. Музыка, стихи
#плачь_плачь_строчи_строчи
3. Старый дневник
Гостил я в родительском доме
И старые вещи свои
Достал из громоздкой коробки,
И был среди них мой дневник
Писал я тогда ежедневно
И всякую мелочь вносил
Пока лет в шестнадцать, наверное
Рутину свою не сменил
Читал я взахлёб, с интересом
Ведь многое я позабыл
Друзей описанье подробное;
Кого ненавидел, любил.
И вот, открываю страницу,
Смотрю, и не верю глазам
Мой почерк на ней изменился
Как будто писал я не сам
Как будто бы я торопился
Куда-то, не знаю куда.
В дневник я сильнее вцепился
В нëм строки лились как вода:
"Я знаю, припомнишь ты вряд ли
Но прямо сейчас я стою
Где школьные вещи лежали,
И вижу фигуру твою
Мне кажется, мне это снится
Ведь вот сидишь, вылитый я
Но старше заметно, и выше.
И явно стройнее меня.
Ты чуть седоват, что не скроешь,
Наверное - лет тридцать пять...
Сейчас на меня прямо смотришь
Теперь продолжаешь читать
На пальце кольцо, ты женился.
Посмотрим, зайдёт ли жена.
Чуть-чуть интерьер изменился,
Но вижу, я в тех же стенах.
Боюсь подойти, но решаюсь.
И вдруг - тает твой силуэт
С виденьем своим я прощаюсь.
Мне дурно, и сил больше нет".
Закончилась запись на этом
Другие страницы пусты
Как раз, ненастным тем летом
Дневник перестал я вести.
3. Старый дневник
Гостил я в родительском доме
И старые вещи свои
Достал из громоздкой коробки,
И был среди них мой дневник
Писал я тогда ежедневно
И всякую мелочь вносил
Пока лет в шестнадцать, наверное
Рутину свою не сменил
Читал я взахлёб, с интересом
Ведь многое я позабыл
Друзей описанье подробное;
Кого ненавидел, любил.
И вот, открываю страницу,
Смотрю, и не верю глазам
Мой почерк на ней изменился
Как будто писал я не сам
Как будто бы я торопился
Куда-то, не знаю куда.
В дневник я сильнее вцепился
В нëм строки лились как вода:
"Я знаю, припомнишь ты вряд ли
Но прямо сейчас я стою
Где школьные вещи лежали,
И вижу фигуру твою
Мне кажется, мне это снится
Ведь вот сидишь, вылитый я
Но старше заметно, и выше.
И явно стройнее меня.
Ты чуть седоват, что не скроешь,
Наверное - лет тридцать пять...
Сейчас на меня прямо смотришь
Теперь продолжаешь читать
На пальце кольцо, ты женился.
Посмотрим, зайдёт ли жена.
Чуть-чуть интерьер изменился,
Но вижу, я в тех же стенах.
Боюсь подойти, но решаюсь.
И вдруг - тает твой силуэт
С виденьем своим я прощаюсь.
Мне дурно, и сил больше нет".
Закончилась запись на этом
Другие страницы пусты
Как раз, ненастным тем летом
Дневник перестал я вести.
❤3
#плачь_плачь_строчи_строчи
Встреча
Наташа думала, такое случается только с девочками. Ее и раньше вызывали на встречи с классухой Никиты — разговоры ни о чем в пустом классе, запах хлорки, пыли, подросткового пота: «Никита ни с кем не дружит, кроме Максима» — «Ну и что? С Максимом же дружит». И звучали уже другие слова: «отрывается от коллектива», «держится особняком», «не ладит с ребятами». И она мямлила что-то, оправдывалась, как будто сама еще ребенок: у него нет с ними общих интересов, он творческий, читает много, и классуха хмыкала: «Хотите сказать, Никита слишком хорош для дружбы с одноклассниками?»
И Наташа обещала с ним поговорить, пойти к психологу, и всю дорогу домой придумывала, как должна была защитить его, как защитила бы, будь она нормальной матерью.
Но она смотрела на своего Никиту, и девочка-подросток внутри нее совсем не удивлялась, что никто с ним не дружит. Она бы тоже не стала с ним дружить. Он был вечно угрюмый, отвечал односложно или вообще не отвечал, лицо у него цвело угрями, а он ни за что не хотел лечиться, трудно было заставить его принять душ, помыть голову. Полгода назад он заявил, что его призвание — писать иконы, стал читать Библию, просил отца отвезти его в монастырь, и тот закатил скандал, что Наташа «испортила парня» - а она ни сном ни духом ни про какой монастырь, с чего его понесло в религию? Никита не отвечал, смотрел в ютубе видео, как писать иконы. С чего вдруг все эти гопники из класса станут с ним дружить? Даже про Максима он сказал пару дней назад, что тот ему не друг и никогда не был.
И вот теперь ее снова вызвали на встречу. Классуха сказала, что Никита не был в школе три дня — Наташа об этом, конечно, не знала. До сына не дозвонилась, написала гневное сообщение в чате и поехала на встречу сразу после работы, шлепала по февральской грязи по темной улице, оскальзывалась на спрятанном под слоем снежной каши льду.
У нее самой все сжималось внутри, как только закрывалась за ней тяжелая школьная дверь, а в нос ударял этот специфический школьный запах — как будто ей не больше пятнадцати, как будто ее сейчас отругают и засмеют. И все же она понимала, что Никита должен ходить сюда пять дней в неделю, что это правильно — она ведь выдержала когда-то, теперь его черед.
В кабинете классухи были еще директриса, школьный психолог и какой-то мужик. Все сидели такие мрачные, будто умер кто-то. Мрачные и нервные. Наташа прошла, чуть ли не на цыпочках, и предательски скрипнул пол под ее ногой, и, когда она отодвигала стул, ножки проскребли с громким скрежетом. В пуховике она едва помещалась за парту, и сразу вспотела, но постеснялась встать и снять его. Все смотрели на нее как-то странно и одинаково — с осуждением. Никита что, экзамены прогулял?
— Спасибо, что пришли, Наталья Александровна, - сказала директриса, плечистая, жесткая женщина, - У Никиты серьезные проблемы.
— Что такое? — Наташа зачем-то постаралась улыбнуться, просто из вежливости, но, кажется, получилось глупо. От батарей шел жар, подмышки взмокли, по спине потекла струйка пота. Классуха будто бы избегала смотреть на нее, мужик разглядывал собственные, сложенные в замок, руки.
— По школе распространились его фотографии, - сказала директриса и добавила, глядя на Наташу, как бультерьер. — Интимного характера.
— В смысле? — Наташа правда подумала, ей послышалось. Или по крайней мере, она что-то не так поняла.
— В прямом. Ваш Никита рассылает детям неприличные селфи, — голос директрисы был бесстрастен и неумолим. Снаружи высыпали после второй смены школьники, заголосили на все лады. У Наташи пот тек теперь по голове, струился между волос, стекал по вискам и за ушами.
— Это какая-то ошибка, зачем ему этот делать? — спросила она куда тише, чем ей хотелось. Она не верила, но ей уже сейчас не хватало воздуха, ныло в груди.
Встреча
Наташа думала, такое случается только с девочками. Ее и раньше вызывали на встречи с классухой Никиты — разговоры ни о чем в пустом классе, запах хлорки, пыли, подросткового пота: «Никита ни с кем не дружит, кроме Максима» — «Ну и что? С Максимом же дружит». И звучали уже другие слова: «отрывается от коллектива», «держится особняком», «не ладит с ребятами». И она мямлила что-то, оправдывалась, как будто сама еще ребенок: у него нет с ними общих интересов, он творческий, читает много, и классуха хмыкала: «Хотите сказать, Никита слишком хорош для дружбы с одноклассниками?»
И Наташа обещала с ним поговорить, пойти к психологу, и всю дорогу домой придумывала, как должна была защитить его, как защитила бы, будь она нормальной матерью.
Но она смотрела на своего Никиту, и девочка-подросток внутри нее совсем не удивлялась, что никто с ним не дружит. Она бы тоже не стала с ним дружить. Он был вечно угрюмый, отвечал односложно или вообще не отвечал, лицо у него цвело угрями, а он ни за что не хотел лечиться, трудно было заставить его принять душ, помыть голову. Полгода назад он заявил, что его призвание — писать иконы, стал читать Библию, просил отца отвезти его в монастырь, и тот закатил скандал, что Наташа «испортила парня» - а она ни сном ни духом ни про какой монастырь, с чего его понесло в религию? Никита не отвечал, смотрел в ютубе видео, как писать иконы. С чего вдруг все эти гопники из класса станут с ним дружить? Даже про Максима он сказал пару дней назад, что тот ему не друг и никогда не был.
И вот теперь ее снова вызвали на встречу. Классуха сказала, что Никита не был в школе три дня — Наташа об этом, конечно, не знала. До сына не дозвонилась, написала гневное сообщение в чате и поехала на встречу сразу после работы, шлепала по февральской грязи по темной улице, оскальзывалась на спрятанном под слоем снежной каши льду.
У нее самой все сжималось внутри, как только закрывалась за ней тяжелая школьная дверь, а в нос ударял этот специфический школьный запах — как будто ей не больше пятнадцати, как будто ее сейчас отругают и засмеют. И все же она понимала, что Никита должен ходить сюда пять дней в неделю, что это правильно — она ведь выдержала когда-то, теперь его черед.
В кабинете классухи были еще директриса, школьный психолог и какой-то мужик. Все сидели такие мрачные, будто умер кто-то. Мрачные и нервные. Наташа прошла, чуть ли не на цыпочках, и предательски скрипнул пол под ее ногой, и, когда она отодвигала стул, ножки проскребли с громким скрежетом. В пуховике она едва помещалась за парту, и сразу вспотела, но постеснялась встать и снять его. Все смотрели на нее как-то странно и одинаково — с осуждением. Никита что, экзамены прогулял?
— Спасибо, что пришли, Наталья Александровна, - сказала директриса, плечистая, жесткая женщина, - У Никиты серьезные проблемы.
— Что такое? — Наташа зачем-то постаралась улыбнуться, просто из вежливости, но, кажется, получилось глупо. От батарей шел жар, подмышки взмокли, по спине потекла струйка пота. Классуха будто бы избегала смотреть на нее, мужик разглядывал собственные, сложенные в замок, руки.
— По школе распространились его фотографии, - сказала директриса и добавила, глядя на Наташу, как бультерьер. — Интимного характера.
— В смысле? — Наташа правда подумала, ей послышалось. Или по крайней мере, она что-то не так поняла.
— В прямом. Ваш Никита рассылает детям неприличные селфи, — голос директрисы был бесстрастен и неумолим. Снаружи высыпали после второй смены школьники, заголосили на все лады. У Наташи пот тек теперь по голове, струился между волос, стекал по вискам и за ушами.
— Это какая-то ошибка, зачем ему этот делать? — спросила она куда тише, чем ей хотелось. Она не верила, но ей уже сейчас не хватало воздуха, ныло в груди.
❤3
— Вот сами его и спросите, - фыркнула директриса и вступила психологиня: «дышите, мол, расслабьтесь, не переживайте, как обстоят дела с насилием в вашей семье?» У Наташи все в голове перемешалось, ей показывали какие-то скриншоты, которые она не хотела смотреть, и мужик ей втолковывал, что полицию привлекать не нужно, что Никиту самого могут привлечь за распространение детской порнографии, а никто же этого не хочет? Главное сейчас — удалить отовсюду снимки, провести воспитательную беседу, и, может быть, подыскать мальчику другую школу?
Наташа расплакалась, едва вышла за порог класса, прямо в школьном коридоре. Она ведь не такая уж дура — почему ничего не смогла им ответить? Что значит «фото распространилось» — само по себе, что ли? Кто его распространял, кто репостил, кто пересылал дальше — их родителей тоже вызвали на Встречу или только ее? И тут же, мысленно, к сыну: Никита, ты дебил? Как тебе в голову это пришло, зачем? Иконы он пишет, вы гляньте! Мы же нормально тебя воспитывали! Отец узнает — прибьет тебя!
На школьном крыльце играли в снежки, орали, твердый снежный комок прилетел Наташе в плечо, пока она шла через двор. Колени были какие-то вялые, онемевшие, Наташа просто уговаривала себя делать один шаг за другим, просто шагать и ни о чем не думать. Никитин телефон все еще не отвечал, он был онлайн два часа назад.
Ему не могло прийти такое в голову самому — он же не девочка, его фотографироваться обычно не заставишь, он знает, как выглядит, знает, что не красавец. И снова ей стало стыдно, что она думает так о сыне. Вслух она часто говорила ему обратное, но тот, видимо, чувствовал фальшь, видно было, что не верит. Он никому не верил, когда говорили про него что-то хорошее, может, только Максиму.
Пока она шла через темный рынок, по настеленным на лёд картонкам, ее вспотевшая в школе голова совсем замерзла. Чирикнул домофон, пропуская ее в подъезд, она поднялась, тяжело, держась за поручни, к площадке лифта, нажала ключами на кнопку. Лифт металлически лязгнул где-то далеко наверху, задвигался с научно-фантастическими звуками.
Сообщение от Никиты застало ее на площадке лифта, и все побелело в глазах. «Мама я тебя люблю прости». В ушах у нее зазвенело, она сорвалась, не дожидаясь лифта — бегом, по лестнице, только мелькали ступеньки у нее под ногами, гудело пустотой в голове, животе и коленях, рука цеплялась за поручни, и стелились, стелились под ноги все новые ступени, не было им конца.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Наташа расплакалась, едва вышла за порог класса, прямо в школьном коридоре. Она ведь не такая уж дура — почему ничего не смогла им ответить? Что значит «фото распространилось» — само по себе, что ли? Кто его распространял, кто репостил, кто пересылал дальше — их родителей тоже вызвали на Встречу или только ее? И тут же, мысленно, к сыну: Никита, ты дебил? Как тебе в голову это пришло, зачем? Иконы он пишет, вы гляньте! Мы же нормально тебя воспитывали! Отец узнает — прибьет тебя!
На школьном крыльце играли в снежки, орали, твердый снежный комок прилетел Наташе в плечо, пока она шла через двор. Колени были какие-то вялые, онемевшие, Наташа просто уговаривала себя делать один шаг за другим, просто шагать и ни о чем не думать. Никитин телефон все еще не отвечал, он был онлайн два часа назад.
Ему не могло прийти такое в голову самому — он же не девочка, его фотографироваться обычно не заставишь, он знает, как выглядит, знает, что не красавец. И снова ей стало стыдно, что она думает так о сыне. Вслух она часто говорила ему обратное, но тот, видимо, чувствовал фальшь, видно было, что не верит. Он никому не верил, когда говорили про него что-то хорошее, может, только Максиму.
Пока она шла через темный рынок, по настеленным на лёд картонкам, ее вспотевшая в школе голова совсем замерзла. Чирикнул домофон, пропуская ее в подъезд, она поднялась, тяжело, держась за поручни, к площадке лифта, нажала ключами на кнопку. Лифт металлически лязгнул где-то далеко наверху, задвигался с научно-фантастическими звуками.
Сообщение от Никиты застало ее на площадке лифта, и все побелело в глазах. «Мама я тебя люблю прости». В ушах у нее зазвенело, она сорвалась, не дожидаясь лифта — бегом, по лестнице, только мелькали ступеньки у нее под ногами, гудело пустотой в голове, животе и коленях, рука цеплялась за поручни, и стелились, стелились под ноги все новые ступени, не было им конца.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤4💔3😢1
День шестой (!) тема - "Сон". Редко пишу что-то фантастическое. Понравилось. Но, кажется, как только придумываешь фантдопущение, сразу замысел масштабируется до объемов романа: надо рассказать, как это все работает, как это изобрели, какие социальные последствия, на ком тестировали - на преступниках? Что у них там были за сны? Что если появится человек, на котором технология работает иначе, что если есть способ ее обмануть или подчинить? Окей, я поняла, откуда у людей берутся трилогии, спасибо-пожалуйста )) Но я пока напишу короткий рассказ об эскапизме, где технология - просто ✨метафора✨
❤🔥1❤1👍1
Привет из прошлого
— А на сколько максимально можно отложить отправку сообщения в телеге?
— Жень, смотри фильм.
— Просто вдруг ты знаешь.
— Там Колина Фаррела вот-вот пристрелят.
— Да я смотрю! Господи... На год, прикинь? Я погуглила.
К тому моменту, как Колина Фаррела все-таки подстрелили, Женя уже договорилась за них обеих, что они напишут такие отложенные сообщения — прямо здесь и прямо сейчас, друг другу через год. Юля не протестовала, но что-то кольнуло уже тогда: как будто слишком самонадеянно — с чего они взяли, что будут вместе через год?
Они были знакомы два месяца, полтора из них жили вместе и уже покрасили волосы из одной банки (не потому что у них кинк на близнецов, просто краска осталась), Женя уговаривала Юлю завести общий аккаунт в тиктоке, но Юля боялась, что его увидит кто-то из родни. Маме она представила Женю как свою соседку по квартире, старалась лишний раз не говорить о ней, уходила на балкон или на улицу, когда мама звонила.
От Жени всегда было много шума: она роняла предметы, громко пела неприличные песни, ругалась с птицами за окном, комментировала происходящее во дворе, как бабка.
Когда они съехались, то сразу договорились, что заведут себе «уродливого голого мужика», как в сериале «Друзья». В окнах соседней панельки на Приме никого подходящего не оказалось, так что Женя просто делала вид, что он есть. «Ты собралась? Жень, мы же опоздаем!..» — «Прости, там Уродливый Голый Мужик ел пиццу, как Вигго Мортенсен в «Зеленой книге», я не могла оторвать взгляд!»
Иногда Уродливый Голый Мужик «говорил» за Юлю. Ей сложно было сказать напрямую, чего она хочет, и она бесилась, когда Женя пыталась угадать, поэтому Женя стала спрашивать шутя, выставляя Голого Мужика как буфер: «Боже, Уродливый Голый Мужик выглядит таким несчастным. Наверно, он слишком давно не орал в караоке «Цыганку Сэру», как думаешь?» — и Юля могла согласиться или сказать: «Нет, я думаю, он просто заебался на работе и хочет пораньше лечь спать» — ей это было легче, чем говорить от первого лица.
Женя вообще легко подстраивалась под любые ее загоны, превращала неловкости в шутки, над которыми сама же громче всех смеялась — и с ней Юля постепенно оттаивала. Женя научила ее не дочитывать книжки, бросать на полпути сериал, резко останавливаться и разворачиваться у всех на виду на тротуаре, носить белые кроссовки, носить апельсиновые штиблеты, носить красное, нести чушь и не извиняться.
Когда Юля набирала Жене то сообщение в будущее, она писала об этом — комплименты ее легкости, благодарность, робкая надежда, неловкий вопрос — они все еще вместе? «Надеюсь, Голый Мужик тоже жив-здоров».
Она выбрала дату «год спустя» — 26 мая 2022-го, нажала «запланировать отправку». И пару дней они пытались угадать, что написала другая: «Ты хотя бы написала, что у меня классные сиськи?» — «Ты знаешь, что мне больше нравится левая».
Потом о сообщениях забыли. Юля пару раз просыпалась посреди ночи в холодном поту, думая, что надо все там переписать, отменить отправку, что-то сделать — но к утру забывала об этих мыслях, да и они с Женей обе пообещали ничего там не исправлять.
Сообщение пришло ночью — и слава Богу — а то Юле пришлось бы объяснять маме, что у нее такое с лицом. Прошел всего год, и все равно, Женино сообщение было из другого, потерянного мира. В нынешнем Женя уже молчала, а месяц назад — только передразнивала Юлины объяснения: «Я дибагу блосить мааааму, ты ей и правду про себя сказать не можешь, тебе тридцатник, алло». Они уже прошли переписки, состоящие из репостов новостей и слова «пиздец», переписки из авиабилетов и съемных квартир в Ереване, переписки из оправданий и обвинений, похожие на разборки политических оппонентов, а не бывших. «Я не могу уехать» — «А я не могу остаться» — «Ты можешь себе позволить не оставаться».
Год назад Женя написала: «Вашей маме зять не нужен? Ахахах Привет из прошлого. Колин Фаррел краш».
И Юля раньше не думала, что такая ерунда может ее прикончить.
#плачь_плачь_строчи_строчи
— А на сколько максимально можно отложить отправку сообщения в телеге?
— Жень, смотри фильм.
— Просто вдруг ты знаешь.
— Там Колина Фаррела вот-вот пристрелят.
— Да я смотрю! Господи... На год, прикинь? Я погуглила.
К тому моменту, как Колина Фаррела все-таки подстрелили, Женя уже договорилась за них обеих, что они напишут такие отложенные сообщения — прямо здесь и прямо сейчас, друг другу через год. Юля не протестовала, но что-то кольнуло уже тогда: как будто слишком самонадеянно — с чего они взяли, что будут вместе через год?
Они были знакомы два месяца, полтора из них жили вместе и уже покрасили волосы из одной банки (не потому что у них кинк на близнецов, просто краска осталась), Женя уговаривала Юлю завести общий аккаунт в тиктоке, но Юля боялась, что его увидит кто-то из родни. Маме она представила Женю как свою соседку по квартире, старалась лишний раз не говорить о ней, уходила на балкон или на улицу, когда мама звонила.
От Жени всегда было много шума: она роняла предметы, громко пела неприличные песни, ругалась с птицами за окном, комментировала происходящее во дворе, как бабка.
Когда они съехались, то сразу договорились, что заведут себе «уродливого голого мужика», как в сериале «Друзья». В окнах соседней панельки на Приме никого подходящего не оказалось, так что Женя просто делала вид, что он есть. «Ты собралась? Жень, мы же опоздаем!..» — «Прости, там Уродливый Голый Мужик ел пиццу, как Вигго Мортенсен в «Зеленой книге», я не могла оторвать взгляд!»
Иногда Уродливый Голый Мужик «говорил» за Юлю. Ей сложно было сказать напрямую, чего она хочет, и она бесилась, когда Женя пыталась угадать, поэтому Женя стала спрашивать шутя, выставляя Голого Мужика как буфер: «Боже, Уродливый Голый Мужик выглядит таким несчастным. Наверно, он слишком давно не орал в караоке «Цыганку Сэру», как думаешь?» — и Юля могла согласиться или сказать: «Нет, я думаю, он просто заебался на работе и хочет пораньше лечь спать» — ей это было легче, чем говорить от первого лица.
Женя вообще легко подстраивалась под любые ее загоны, превращала неловкости в шутки, над которыми сама же громче всех смеялась — и с ней Юля постепенно оттаивала. Женя научила ее не дочитывать книжки, бросать на полпути сериал, резко останавливаться и разворачиваться у всех на виду на тротуаре, носить белые кроссовки, носить апельсиновые штиблеты, носить красное, нести чушь и не извиняться.
Когда Юля набирала Жене то сообщение в будущее, она писала об этом — комплименты ее легкости, благодарность, робкая надежда, неловкий вопрос — они все еще вместе? «Надеюсь, Голый Мужик тоже жив-здоров».
Она выбрала дату «год спустя» — 26 мая 2022-го, нажала «запланировать отправку». И пару дней они пытались угадать, что написала другая: «Ты хотя бы написала, что у меня классные сиськи?» — «Ты знаешь, что мне больше нравится левая».
Потом о сообщениях забыли. Юля пару раз просыпалась посреди ночи в холодном поту, думая, что надо все там переписать, отменить отправку, что-то сделать — но к утру забывала об этих мыслях, да и они с Женей обе пообещали ничего там не исправлять.
Сообщение пришло ночью — и слава Богу — а то Юле пришлось бы объяснять маме, что у нее такое с лицом. Прошел всего год, и все равно, Женино сообщение было из другого, потерянного мира. В нынешнем Женя уже молчала, а месяц назад — только передразнивала Юлины объяснения: «Я дибагу блосить мааааму, ты ей и правду про себя сказать не можешь, тебе тридцатник, алло». Они уже прошли переписки, состоящие из репостов новостей и слова «пиздец», переписки из авиабилетов и съемных квартир в Ереване, переписки из оправданий и обвинений, похожие на разборки политических оппонентов, а не бывших. «Я не могу уехать» — «А я не могу остаться» — «Ты можешь себе позволить не оставаться».
Год назад Женя написала: «Вашей маме зять не нужен? Ахахах Привет из прошлого. Колин Фаррел краш».
И Юля раньше не думала, что такая ерунда может ее прикончить.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤5💔5
День восьмой, тема восьмая - "Технология". Я целый день мяла идею про рассказ от лица секс-робота на полярной станции, пока не поняла, что хочу для разнообразия запостить что-то, от чего не хочется повеситься (капризы творческой личности). Написала рассказ из жизни — про ловлю мадагаскарских тараканов в однушке в Девяткино.
Инсектофобы, этот текст может вам не понравиться.
Прилагаю фото кошки, из-за которой весь сыр-бор:
Инсектофобы, этот текст может вам не понравиться.
Прилагаю фото кошки, из-за которой весь сыр-бор:
👍2❤1😁1🫡1
#плачь_плачь_строчи_строчи
Технология
Технология поимки мадагаскарского таракана была проста и неумолима: этот скот чувствует себя в безопасности в темноте, темнота подстрекает его к действию, действие дает тихий, шебуршащий звук — это просто. На звук нужно тихонько пойти, найти его источник, в темноте протянуть к нему свою собственную, теплую, живую руку и схватить ею крепкое, хитиновое тельце — это неумолимо.
Тараканов завела Лиза — ей подарили на кафедре энтомологии, «как-то было неудобно отказаться, да и тараканы же прикольные, да, Саш? Почему во множественном числе? Потому что их десять. Алло? Алло!».
Саша знала, что рано или поздно это произойдет. Их кошка Елабуга с самого начала питала к новеньким недобрый интерес. Вход в комнату с тараканами — спальню — Елабуге был строго запрещен, но она искала способ попасть туда, и, Саша знала — рано или поздно найдет. Когда Лиза уезжала в экспедицию на две недели, Саша даже сказала это вслух: «Надеюсь, Елабуга не вскроет дверь, пока тебя нет»
Елабуга дверь вскрыла.
Саша вернулась с работы и сразу что-то почувствовала. Что-то было не так. Было тихо. Слишком тихо. А в следующую секунду Елабуга пушечным ядром вылетела из спальни и скрылась в кухне. Приоткрытая дверь легонько покачивалась на сквозняке. Заглянув внутрь, Саша увидела перевернутый вверх дном аквариум на полу, рассыпанную землю, грустные кружки моркови, несколько надкушенных тараканьих трупиков — Саша насчитала четыре.
— Иными словами, шесть мадагаскарских тараканов сейчас могут быть где угодно? — спрашивала Алиса, когда Саша активировала подружеский сигнал тревоги.
— В пределах спальни.
— Например, в твоей кровати? Они придут погреться на твоей груди, пока ты будешь спать?
— Ты не помогаешь.
— Ты будешь тараканья белоснежка, просыпаешься — а они уже заплели тебе косички и начистили твои туфельки.
— Ты приедешь или нет?
Алиса привезла бутылку джина и была немного бледна. Они с Сашей учились рекламе и маркетингу, ничто в жизни не готовило их к этой ночи. Но все знакомые специалисты по ловле насекомых были сейчас там же, где Лиза — на практике в полях.
Пока Алиса мешала джин с тоником на кухне (кошка Елабуга цинично вылизывалась на спинке дивана), Саша излагала Технологию — то, что смогла нагуглить и выспросить у энтомологов по телефону. Алиса слушала, не перебивая, что бывало редко. Наконец, Саша иссякла, они обе выпили по стакану джин-тоника почти залпом.
— В мое время использовали мелок «Машенька», — сказала Алиса и захихикала, видимо, от того, как исказилось Сашино лицо.
— Они же ручные, Алис, - сказала она доходчиво. — Лиза их любит.
— Мне нужен еще один джин-тоник, потом пойдем.
Они пошли в комнату после третьего, уже настроенные вполне оптимистично. К тому времени снаружи совсем стемнело, и создать для тараканов комфортную тьму стало легко. Первый из шести лежал, без сил, у самой двери — приполз сюда из укрытия, как будто знал, что здесь его спасут. Алиса сказала, что если дотронется до таракана, руку ей придется обоссать и сжечь. Саша взяла таракана сама — он почти не шевелил лапками, Елабуга нанесла ему колотую рану в область спины — положила в контейнер, присыпанный влажной землей, и тот сразу зарылся в нее.
— На свете нет ничего настоящего, кроме безрассудства любви, - сказала Алиса гундосым, киношным голосом.
— Что?
— Я думаю, мне нужно просто найти кого-то, кто будет спасать моих любимых тараканов среди ночи.
— Ты тоже спасаешь ее тараканов.
— Не-не, на меня не рассчитывай, я просто муха на стене.
Остальные тараканы были не такие сообразительные и спасительнице жизнь облегчать не собирались. В темноте после трех джин-тоников кружилась голова и покалывало руки, с какого-то далекого этажа долетали басы, снаружи пролетали, визжа, мотоциклы — и тогда свет от фар пробегал по потолку.
Второй таракан залез в ящик с проводами.
Третий таракан — в плинтус.
Четвертый таракан спрятался в щели под книжкой «Три товарища».
Пятый таракан тоже спрятался в плинтус (с другой стороны).
Технология
Технология поимки мадагаскарского таракана была проста и неумолима: этот скот чувствует себя в безопасности в темноте, темнота подстрекает его к действию, действие дает тихий, шебуршащий звук — это просто. На звук нужно тихонько пойти, найти его источник, в темноте протянуть к нему свою собственную, теплую, живую руку и схватить ею крепкое, хитиновое тельце — это неумолимо.
Тараканов завела Лиза — ей подарили на кафедре энтомологии, «как-то было неудобно отказаться, да и тараканы же прикольные, да, Саш? Почему во множественном числе? Потому что их десять. Алло? Алло!».
Саша знала, что рано или поздно это произойдет. Их кошка Елабуга с самого начала питала к новеньким недобрый интерес. Вход в комнату с тараканами — спальню — Елабуге был строго запрещен, но она искала способ попасть туда, и, Саша знала — рано или поздно найдет. Когда Лиза уезжала в экспедицию на две недели, Саша даже сказала это вслух: «Надеюсь, Елабуга не вскроет дверь, пока тебя нет»
Елабуга дверь вскрыла.
Саша вернулась с работы и сразу что-то почувствовала. Что-то было не так. Было тихо. Слишком тихо. А в следующую секунду Елабуга пушечным ядром вылетела из спальни и скрылась в кухне. Приоткрытая дверь легонько покачивалась на сквозняке. Заглянув внутрь, Саша увидела перевернутый вверх дном аквариум на полу, рассыпанную землю, грустные кружки моркови, несколько надкушенных тараканьих трупиков — Саша насчитала четыре.
— Иными словами, шесть мадагаскарских тараканов сейчас могут быть где угодно? — спрашивала Алиса, когда Саша активировала подружеский сигнал тревоги.
— В пределах спальни.
— Например, в твоей кровати? Они придут погреться на твоей груди, пока ты будешь спать?
— Ты не помогаешь.
— Ты будешь тараканья белоснежка, просыпаешься — а они уже заплели тебе косички и начистили твои туфельки.
— Ты приедешь или нет?
Алиса привезла бутылку джина и была немного бледна. Они с Сашей учились рекламе и маркетингу, ничто в жизни не готовило их к этой ночи. Но все знакомые специалисты по ловле насекомых были сейчас там же, где Лиза — на практике в полях.
Пока Алиса мешала джин с тоником на кухне (кошка Елабуга цинично вылизывалась на спинке дивана), Саша излагала Технологию — то, что смогла нагуглить и выспросить у энтомологов по телефону. Алиса слушала, не перебивая, что бывало редко. Наконец, Саша иссякла, они обе выпили по стакану джин-тоника почти залпом.
— В мое время использовали мелок «Машенька», — сказала Алиса и захихикала, видимо, от того, как исказилось Сашино лицо.
— Они же ручные, Алис, - сказала она доходчиво. — Лиза их любит.
— Мне нужен еще один джин-тоник, потом пойдем.
Они пошли в комнату после третьего, уже настроенные вполне оптимистично. К тому времени снаружи совсем стемнело, и создать для тараканов комфортную тьму стало легко. Первый из шести лежал, без сил, у самой двери — приполз сюда из укрытия, как будто знал, что здесь его спасут. Алиса сказала, что если дотронется до таракана, руку ей придется обоссать и сжечь. Саша взяла таракана сама — он почти не шевелил лапками, Елабуга нанесла ему колотую рану в область спины — положила в контейнер, присыпанный влажной землей, и тот сразу зарылся в нее.
— На свете нет ничего настоящего, кроме безрассудства любви, - сказала Алиса гундосым, киношным голосом.
— Что?
— Я думаю, мне нужно просто найти кого-то, кто будет спасать моих любимых тараканов среди ночи.
— Ты тоже спасаешь ее тараканов.
— Не-не, на меня не рассчитывай, я просто муха на стене.
Остальные тараканы были не такие сообразительные и спасительнице жизнь облегчать не собирались. В темноте после трех джин-тоников кружилась голова и покалывало руки, с какого-то далекого этажа долетали басы, снаружи пролетали, визжа, мотоциклы — и тогда свет от фар пробегал по потолку.
Второй таракан залез в ящик с проводами.
Третий таракан — в плинтус.
Четвертый таракан спрятался в щели под книжкой «Три товарища».
Пятый таракан тоже спрятался в плинтус (с другой стороны).
❤🔥4
...Последнего, шестого, таракана, Саша с Алисой караулили минут сорок. Алиса зевала, Саша бодрилась, но чувствовала, как замедляются ее веки, когда она моргает, как приближается-удаляется звук в ушах. Как невозможно тихо в комнате. Может, Елабуга сожрала одного целиком? Может, он уполз к соседям? Через розетку там или как... Может...
— Слышала? — Алиса пихнула Сашу в бок, и та прислушалась. Шур-шур-шур. Слева. Саша аккуратно спустила ноги с дивана на пол, бесшумно скользнула в носках по ламинату. Шур-шур. Сна больше не было, ее слух сканировал пространство. Шорох был приглушенный, из ящика или коробки. Саша сделала шаг. Тепло. Она стояла возле тумбы для телевизора, которая у них всегда была просто тумбой.
— Он в ящике, что ли? — прошептала Алиса.
— Нет, где-то ближе.
Саша потрогала предметы на тумбе: рюкзак, «Биология клетки», маска Шрека, пустая сигаретная пачка. Пустая сигаретная пачка. Что-то дрогнуло и толкнулось в Сашину руку сквозь картонную стенку, когда схватила пачку.
— Он здесь.
Потом Саша с Алисой много радовались, допивали джин-тоник, записывали голосовые Лизе и выпили еще остаки егермейстера из шкафа. Кошка Елабуга наблюдала за ними с усталостью во взгляде. Только под утро Алиса разразилась размышлениями об этом, последнем таракане.
— Вот представь: неведомый мохнатый монстр нападает на твой дом. Твои близкие гибнут в его зубах, разбегаются кто куда. Твой мир буквально рухнул об пол. Просто... та сигаретная пачка лежала в тридцати сантиметрах от перевернутого аквариума. Он ухватился буквально за первое, что подвернулось и не издавал ни звука — сколько? Часов пять?
— Ну три.
— Ну три! Просто... мне кажется, это какой-то Ганнибал Лектер среди тараканов. Поразительное хладнокровие. Я его немного побаиваюсь.
— А я немного побаиваюсь Елабугу. Я закрывала дверь, понимаешь? Точно помню.
— А кстати где она?
Ни на диване, ни на столе никого не было. Саша почувствовала, что произойдет в следующую секунду — отчетливо и отчаянно, как сивилла.
Грохот из спальни. Кошачий ор. Уроборос. Технология поимки мадагаскарского таракана проста и неумолима, и может использоваться хоть каждую ночь.
— Надо купить еще джина, — сказала Алиса.
#плачь_плачь_строчи_строчи
— Слышала? — Алиса пихнула Сашу в бок, и та прислушалась. Шур-шур-шур. Слева. Саша аккуратно спустила ноги с дивана на пол, бесшумно скользнула в носках по ламинату. Шур-шур. Сна больше не было, ее слух сканировал пространство. Шорох был приглушенный, из ящика или коробки. Саша сделала шаг. Тепло. Она стояла возле тумбы для телевизора, которая у них всегда была просто тумбой.
— Он в ящике, что ли? — прошептала Алиса.
— Нет, где-то ближе.
Саша потрогала предметы на тумбе: рюкзак, «Биология клетки», маска Шрека, пустая сигаретная пачка. Пустая сигаретная пачка. Что-то дрогнуло и толкнулось в Сашину руку сквозь картонную стенку, когда схватила пачку.
— Он здесь.
Потом Саша с Алисой много радовались, допивали джин-тоник, записывали голосовые Лизе и выпили еще остаки егермейстера из шкафа. Кошка Елабуга наблюдала за ними с усталостью во взгляде. Только под утро Алиса разразилась размышлениями об этом, последнем таракане.
— Вот представь: неведомый мохнатый монстр нападает на твой дом. Твои близкие гибнут в его зубах, разбегаются кто куда. Твой мир буквально рухнул об пол. Просто... та сигаретная пачка лежала в тридцати сантиметрах от перевернутого аквариума. Он ухватился буквально за первое, что подвернулось и не издавал ни звука — сколько? Часов пять?
— Ну три.
— Ну три! Просто... мне кажется, это какой-то Ганнибал Лектер среди тараканов. Поразительное хладнокровие. Я его немного побаиваюсь.
— А я немного побаиваюсь Елабугу. Я закрывала дверь, понимаешь? Точно помню.
— А кстати где она?
Ни на диване, ни на столе никого не было. Саша почувствовала, что произойдет в следующую секунду — отчетливо и отчаянно, как сивилла.
Грохот из спальни. Кошачий ор. Уроборос. Технология поимки мадагаскарского таракана проста и неумолима, и может использоваться хоть каждую ночь.
— Надо купить еще джина, — сказала Алиса.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤🔥4😁4❤1
Изменение
Она бы не сказала точно, когда пришла эта мысль: что пора что-то менять, не было какого-то озарения. Может, когда мама взглянула на нее в примерочной — каким-то странным взглядом, каким смотрела на вещи, которые не по карману: с досадой? Неодобрением? Может, когда Миша сказал, что она «так изменилась за лето» - а она не замечала, что изменилась, в чем изменилась? Или когда кассир в макдаке прыснул, когда она заказала четыре бургера и большую картошку — а она же на всю компанию заказывала, не для себя одной, что смешного? Когда Макс спросил о ней, не заметив ее, думая, что она не слышит: «А где эта ваша подруга, как там ее? Эта, которая «два на два»?»
Мама, проходя мимо зеркала, хватала себя за бока и живот, вздыхала: «Раскоровела». Бабушка начала курить, чтобы меньше есть. Привидение из мультика рассказывало про свою убитую жену: «Она была дурна собой и совершенно не умела готовить», и она думала: «А я? Что если я тоже дурна собой? Что если я просто не знаю об этом?»
Теперь она знала. Она также знала, что был только один способ быть «дурной» и оставаться «нормальной» - изо всех сил стараться преодолеть свою «дурноту», не беспокоить ею окружающих, не выпячивать. Жирух любят, только если они худеют, только если у них кружится голова и сводит желудок от голода, только на силовых, только на кардио.
Сельдереевый суп четыре раза в день, вода — больше ничего.
Двадцать тысяч шагов в день.
Чистки организма, детокс, вывод лишней воды.
В автобусе все смотрели на нее, стоило ей зайти, она читала по лицам пассажиров: только не садись рядом со мной, не приближайся, ты потеешь как слон. Цифры на весах уменьшались, а она сама — нет. Стоило ей заметить просвет между бедер, как на этих же бедрах обнаруживались «ушки», и надо было бороться уже с ними.
Делай эти десять простых упражнений каждый день, если хочешь убрать эти уродливые «ушки»! Подпишись, чтобы узнать больше!
Массажный ролик почему-то не трескался под ней, хотя казалось, должен был. На свой день рождения она осталась дома, потому что не смогла найти у себя одежду, которая сделала бы ее менее уродливой, сделала бы ее выносимой для окружающих, спрятала бы ее достаточно хорошо. После отжиманий жир с рук переполз в вялый мешок возле подмышки. На коленях тоже скопился жир. После силовых числа на весах снова поползли вверх, и она перестала есть белок.
Используй маленькую посуду, если хочешь есть меньше!
Хочешь есть? Попей воды.
Вес уходит от депривации сна.
Еду можно есть, но не обязательно переваривать.
Когда она шла по улице быстрее обычного, чувствовала, как трясется жир даже на ее спине, как врезаются в мягкое, рыхлое тело резинки лифчика, как вздрагивают при каждом шаге ляжки и нарост внизу живота.
Один парень завел с ней разговор на остановке: спросил дорогу, а потом так и продолжал говорить: про свою учебу, про собаку, про город, откуда приехал. Он был слишком милым, чтобы захотеть говорить с ней, и она молчала, смотрела на него с подозрением. Он сейчас попросит одолжить ему денег? Он хочет познакомиться с кем-то из ее подруг? Он маньяк, заболтает и пустит на мыло? Она не улыбнулась ни одной его шутке, так что и он поскучнел. «Извини. Тебе не особо интересно со мной разговаривать?» - спросил он с неловкой улыбкой. «Мне вообще не интересно», - буркнула она в ответ, и он растерялся, заморгал, промямлил что-то и вовсе ушел с остановки. Она думала о нем еще несколько месяцев — зачем он вообще к ней подсел? Дурак какой-то.
Когда весы показали заветные сорок килограмм, ушки на бедрах еще никуда не делись, как и жирные подмышки и колени. Что-то нужно было менять. Изменений никогда не будет достаточно.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Она бы не сказала точно, когда пришла эта мысль: что пора что-то менять, не было какого-то озарения. Может, когда мама взглянула на нее в примерочной — каким-то странным взглядом, каким смотрела на вещи, которые не по карману: с досадой? Неодобрением? Может, когда Миша сказал, что она «так изменилась за лето» - а она не замечала, что изменилась, в чем изменилась? Или когда кассир в макдаке прыснул, когда она заказала четыре бургера и большую картошку — а она же на всю компанию заказывала, не для себя одной, что смешного? Когда Макс спросил о ней, не заметив ее, думая, что она не слышит: «А где эта ваша подруга, как там ее? Эта, которая «два на два»?»
Мама, проходя мимо зеркала, хватала себя за бока и живот, вздыхала: «Раскоровела». Бабушка начала курить, чтобы меньше есть. Привидение из мультика рассказывало про свою убитую жену: «Она была дурна собой и совершенно не умела готовить», и она думала: «А я? Что если я тоже дурна собой? Что если я просто не знаю об этом?»
Теперь она знала. Она также знала, что был только один способ быть «дурной» и оставаться «нормальной» - изо всех сил стараться преодолеть свою «дурноту», не беспокоить ею окружающих, не выпячивать. Жирух любят, только если они худеют, только если у них кружится голова и сводит желудок от голода, только на силовых, только на кардио.
Сельдереевый суп четыре раза в день, вода — больше ничего.
Двадцать тысяч шагов в день.
Чистки организма, детокс, вывод лишней воды.
В автобусе все смотрели на нее, стоило ей зайти, она читала по лицам пассажиров: только не садись рядом со мной, не приближайся, ты потеешь как слон. Цифры на весах уменьшались, а она сама — нет. Стоило ей заметить просвет между бедер, как на этих же бедрах обнаруживались «ушки», и надо было бороться уже с ними.
Делай эти десять простых упражнений каждый день, если хочешь убрать эти уродливые «ушки»! Подпишись, чтобы узнать больше!
Массажный ролик почему-то не трескался под ней, хотя казалось, должен был. На свой день рождения она осталась дома, потому что не смогла найти у себя одежду, которая сделала бы ее менее уродливой, сделала бы ее выносимой для окружающих, спрятала бы ее достаточно хорошо. После отжиманий жир с рук переполз в вялый мешок возле подмышки. На коленях тоже скопился жир. После силовых числа на весах снова поползли вверх, и она перестала есть белок.
Используй маленькую посуду, если хочешь есть меньше!
Хочешь есть? Попей воды.
Вес уходит от депривации сна.
Еду можно есть, но не обязательно переваривать.
Когда она шла по улице быстрее обычного, чувствовала, как трясется жир даже на ее спине, как врезаются в мягкое, рыхлое тело резинки лифчика, как вздрагивают при каждом шаге ляжки и нарост внизу живота.
Один парень завел с ней разговор на остановке: спросил дорогу, а потом так и продолжал говорить: про свою учебу, про собаку, про город, откуда приехал. Он был слишком милым, чтобы захотеть говорить с ней, и она молчала, смотрела на него с подозрением. Он сейчас попросит одолжить ему денег? Он хочет познакомиться с кем-то из ее подруг? Он маньяк, заболтает и пустит на мыло? Она не улыбнулась ни одной его шутке, так что и он поскучнел. «Извини. Тебе не особо интересно со мной разговаривать?» - спросил он с неловкой улыбкой. «Мне вообще не интересно», - буркнула она в ответ, и он растерялся, заморгал, промямлил что-то и вовсе ушел с остановки. Она думала о нем еще несколько месяцев — зачем он вообще к ней подсел? Дурак какой-то.
Когда весы показали заветные сорок килограмм, ушки на бедрах еще никуда не делись, как и жирные подмышки и колени. Что-то нужно было менять. Изменений никогда не будет достаточно.
#плачь_плачь_строчи_строчи
💔7👍4😨2❤1👏1😁1
Десятый день, шок. Тема десятая - "Друг". Не бог весть какой рассказик вышел, но мы тут продолжаем бороться с перфекционизмом (хотя я за десять дней, кажется, сделала уже все необходимые выводы....)
❤3
#плачь_плачь_строчи_строчи
Друг
Первая записка от Друга пришла в январе — мама вытащила ее из почтового ящика вместе с бесплатными газетами и листовками ЛДПР. Конвертик был сложен из тетрадного клетчатого листочка, уголок заклеен котенком. Сзади корявая подпись: «Нике от Друга». Мама спросила, что у них за игра такая с подружками, но Ника ни о какой игре с записками не знала. Мама заставила снять мокрые варежки, прежде чем отдала письмо, и всю поездку в лифте Ника слегка подпрыгивала на месте в нетерпении — открывать конверт при маме она не хотела.
Ника надеялась, что в конверте — какое-нибудь пылкое признание, или хотя бы Оля Любимова умоляет о прощении. Но там оказалась фотография. Пленочная фотография самой Ники — ее сняли сбоку, на переднем плане расплывались в расфокусе голые ветки — она шла в своей розовой курточке, с рюкзаком, с Олей Любимовой, пакет со сменкой скрутился на запястье. На обороте фотки — надпись фломастером: «Хороший снимок! Поздравляю с Новым годом и Рождеством! Друг». Внутри лежал календарик с далматинцем — Ника очень хотела купить его в «Роспечати», но не успела, увели из-под носа.
Она спрятала конверт с фотографией в ящик стола на самый низ, и, когда мама спросила, что ей написали, соврала, что это Вика Свешникова из класса пыталась ее разыграть. Откуда-то Ника знала, что мама расстроится, если увидит фотографию и, скорее всего, заберет календарик — а сама она не знала, чувствовать себя польщенной или испуганной. Ей снились той ночью вспышки и щелчки, темная лесная дорога, стволы деревьев в луче фонарика, шаги за спиной.
Вторая записка пришла почти через год, в ноябре — конверт был такой же, клетчатый, Ника нашла его на своей парте в школе и сразу узнала корявый почерк: «Нике от Друга». Календарики ей были уже не интересны, она выросла, теперь в ходу были лизуны — но она все равно открывала конверт скорее с чувством предвкушения. Внутри был теперь рисунок, что-то вроде карты: домиком обозначалась школа, рядом парк, через который Ника ходила домой, теперь — в одиночестве, ведь с Олей они так и не помирились. Парк на рисунке был обведен красным кружком и перечеркнут. Зеленым фломастером был нарисован другой путь — в обход, по Ленина, мимо витрин магазинов, через широкие пешеходные переходы, которых мама всегда боялась. «Не ходи через парк» - надпись под рисунком-картой.
Весь школьный день Ника была рассеянной, думая, послушаться ли Друга. В этом году их класс учился во вторую смену, так что ей и самой было страшновато идти через парк. Но если незнакомец предлагает другой маршрут — стоит ли его слушаться? Может, он что-то замышляет? Она послушает, пойдет по Ленина, а он ее будет там поджидать?
Ника решила, что пойдет, как обычно — по главной аллее парка, освещенной фонарями. Она помахала одноклассницам, соскочила со школьного крыльца и припустила в парк бегом, чтобы не успеть передумать — деревья стояли голые, темные, ветки перекрещивались на фоне розоватого темного неба. Свет от фонарей лежал округлыми пятнами на земле, бликовал на мокром асфальте, людей на аллее не было, и Ника бежала со всех ног, шаркая подошвами ботинок, пакет со сменкой лупил ее по коленке, скручивался и стягивал кисть петлей. Ее тень смешно дрыгалась на асфальте.
И вдруг свет погас.
Ника пробежала по инерции еще пару метров и остановилась. Темно было так, словно не существует вообще никакого света. Слышно было — очень далеко — какие-то возгласы, вскрики: свет отключился и на соседних улицах, и в окрестных домах — только улица Ленина светилась витринами сквозь деревья. Сердце у Ники стало размером с голову, лупило по ребрам, мешало дышать. «Друг» знал, что света не будет? Хотел помочь? Или... Или знал, что она не послушает? Что будет здесь совсем одна, в темноте, в центре длиннющей парковой аллеи? Дрожащими руками Ника включила слабый фонарик, что болтался на ключах, посветила себе под ноги, не решаясь направить свет перед собой — даже ее ботинки казались напуганными.
Что если она посветит вперед — и увидит перед собой чужое лицо?
Друг
Первая записка от Друга пришла в январе — мама вытащила ее из почтового ящика вместе с бесплатными газетами и листовками ЛДПР. Конвертик был сложен из тетрадного клетчатого листочка, уголок заклеен котенком. Сзади корявая подпись: «Нике от Друга». Мама спросила, что у них за игра такая с подружками, но Ника ни о какой игре с записками не знала. Мама заставила снять мокрые варежки, прежде чем отдала письмо, и всю поездку в лифте Ника слегка подпрыгивала на месте в нетерпении — открывать конверт при маме она не хотела.
Ника надеялась, что в конверте — какое-нибудь пылкое признание, или хотя бы Оля Любимова умоляет о прощении. Но там оказалась фотография. Пленочная фотография самой Ники — ее сняли сбоку, на переднем плане расплывались в расфокусе голые ветки — она шла в своей розовой курточке, с рюкзаком, с Олей Любимовой, пакет со сменкой скрутился на запястье. На обороте фотки — надпись фломастером: «Хороший снимок! Поздравляю с Новым годом и Рождеством! Друг». Внутри лежал календарик с далматинцем — Ника очень хотела купить его в «Роспечати», но не успела, увели из-под носа.
Она спрятала конверт с фотографией в ящик стола на самый низ, и, когда мама спросила, что ей написали, соврала, что это Вика Свешникова из класса пыталась ее разыграть. Откуда-то Ника знала, что мама расстроится, если увидит фотографию и, скорее всего, заберет календарик — а сама она не знала, чувствовать себя польщенной или испуганной. Ей снились той ночью вспышки и щелчки, темная лесная дорога, стволы деревьев в луче фонарика, шаги за спиной.
Вторая записка пришла почти через год, в ноябре — конверт был такой же, клетчатый, Ника нашла его на своей парте в школе и сразу узнала корявый почерк: «Нике от Друга». Календарики ей были уже не интересны, она выросла, теперь в ходу были лизуны — но она все равно открывала конверт скорее с чувством предвкушения. Внутри был теперь рисунок, что-то вроде карты: домиком обозначалась школа, рядом парк, через который Ника ходила домой, теперь — в одиночестве, ведь с Олей они так и не помирились. Парк на рисунке был обведен красным кружком и перечеркнут. Зеленым фломастером был нарисован другой путь — в обход, по Ленина, мимо витрин магазинов, через широкие пешеходные переходы, которых мама всегда боялась. «Не ходи через парк» - надпись под рисунком-картой.
Весь школьный день Ника была рассеянной, думая, послушаться ли Друга. В этом году их класс учился во вторую смену, так что ей и самой было страшновато идти через парк. Но если незнакомец предлагает другой маршрут — стоит ли его слушаться? Может, он что-то замышляет? Она послушает, пойдет по Ленина, а он ее будет там поджидать?
Ника решила, что пойдет, как обычно — по главной аллее парка, освещенной фонарями. Она помахала одноклассницам, соскочила со школьного крыльца и припустила в парк бегом, чтобы не успеть передумать — деревья стояли голые, темные, ветки перекрещивались на фоне розоватого темного неба. Свет от фонарей лежал округлыми пятнами на земле, бликовал на мокром асфальте, людей на аллее не было, и Ника бежала со всех ног, шаркая подошвами ботинок, пакет со сменкой лупил ее по коленке, скручивался и стягивал кисть петлей. Ее тень смешно дрыгалась на асфальте.
И вдруг свет погас.
Ника пробежала по инерции еще пару метров и остановилась. Темно было так, словно не существует вообще никакого света. Слышно было — очень далеко — какие-то возгласы, вскрики: свет отключился и на соседних улицах, и в окрестных домах — только улица Ленина светилась витринами сквозь деревья. Сердце у Ники стало размером с голову, лупило по ребрам, мешало дышать. «Друг» знал, что света не будет? Хотел помочь? Или... Или знал, что она не послушает? Что будет здесь совсем одна, в темноте, в центре длиннющей парковой аллеи? Дрожащими руками Ника включила слабый фонарик, что болтался на ключах, посветила себе под ноги, не решаясь направить свет перед собой — даже ее ботинки казались напуганными.
Что если она посветит вперед — и увидит перед собой чужое лицо?
❤3