Forwarded from BABIY. Музыка, стихи
Погнали. Стих довольно вольный (лол).
Стой, не ходи, там тебя ждёт леса тьма.
Даже не думай, чтоб не сойти с ума.
Их не вернуть назад, тех, кто пошёл туда.
Стой, не ходи, там ждёт тебя только беда.
Тайною манит, в том не твоя вина.
Те, кто поддался, голос их - тишина.
Те, кто посмел пойти, лица их - пелена.
Кто уходил - свечкой горит у окна.
Шаг за порог, по траве, не одетый, босой.
Словно верёвкой тянет меня в лес густой.
Что здесь таится, в чаще, где нет ни следа?
Узнаю теперь, но уже не скажу.
Никогда.
Стой, не ходи, там тебя ждёт леса тьма.
Даже не думай, чтоб не сойти с ума.
Их не вернуть назад, тех, кто пошёл туда.
Стой, не ходи, там ждёт тебя только беда.
Тайною манит, в том не твоя вина.
Те, кто поддался, голос их - тишина.
Те, кто посмел пойти, лица их - пелена.
Кто уходил - свечкой горит у окна.
Шаг за порог, по траве, не одетый, босой.
Словно верёвкой тянет меня в лес густой.
Что здесь таится, в чаще, где нет ни следа?
Узнаю теперь, но уже не скажу.
Никогда.
👍6❤1👏1
А вот еще моя бести и бета-ридерка присоединилась к рассказовому челленджу (красотка)
❤4
Forwarded from Роман в карман
Планета
В детстве на меня, бывало, находил страх, что меня не заберут вечером из сада, как забирают всех - забудут! Не раз случалось, что одного за другим ребят из группы уводили мамы, родители приходили поодиночке или вдвоем – редкость для90-х, – и друзей по игре как мышей «выцапывали» с участка. Жутко, когда забирают одного за другим, а за тобой никто не идет. Только что ты бежал за кем-то, чтобы отобрать ведерко, отобранное у тебя, и вот, оглядываешься, а друга нет, озираешься по сторонам и видишь уже далеко-далеко на асфальтовой аллее его фигурку: идет, подпрыгивает рядом с мамой. Темнеет, уходят нянечки, натягивая кофты и летние плащи, а твоей мамы все нет.
Детский сад, в который я ходила, был далеко от дома, за трехэтажным универмагом Рубин, похожим на серый кубик Рубика. Иногда, когда мы с мамой возвращались домой, проходили мимо Рубина, и всегда перед входом встречали какое-нибудь великолепие. С лотков продавали ледяной разноцветный сок в узких пакетах-сосисках, журналы с Микки, Гуффи и волшебными пони, на раскладных столах рядами, как морковь или кинза, выкладывали кукол. Барби тогда только появились, рынки распухли от китайских подделок, и у Рубина я наслаждалась подделочными редкостями: «мусорное волшебство». Хорошо помню чемоданчик с куклой ростом в мамин указательный палец: в чемодане у куклы была спальня, шкаф с нарядами. Платья были коричневые и оранжевые, так что кукла походила на бабочку-крапивницу. Я захотела ее страшно, но попросить даже мысли не было, мне казалось, куколкин чемодан стоит как автомобиль.
В общем, в день, когда случилось чудо, то ли мусорное, то ли нет, мама долго не приходила; ожидание опаздывающих родителей было еще и страшно унизительным. Все уходят, а ты нет. Что с тобой не так? И это не один раз, это часто! И все же не настолько часто, чтобы ты освоился с этим. Никогда не знаешь, каждый вечер – лотерея.
В тот день тех, кто задержался после шести – а воспитательница говорила нам, сколько времени, когда мы спрашивали, – перевели на другой участок, передали другому воспитателю. А когда осталось человек пять, – было уже без двадцати семь, в семь сад закрывался, – новая воспитательница разрешила нам ходить по всем участкам. По всем! Это было немыслимо. Обычно шаг в сторону – окрик,
никаких походов «в гости» на другой участок. А тут – свобода, и, в общем, мы разбрелись. Я хотела покачаться на качели-перекладине, к обеим сторонам которой были прибиты белые лошадиные головы, - но не нашла пары и побрела на спортивное поле. Огромное, почти бесконечное, оно было холодным и уже мокрым от вечерней росы. Сюда я каждое утро вылетала первой и бежала, пока меня не окликала физкультурница. Она уже не ругалась, просто старалась гаркнуть как можно раньше, прежде чем я успевала дернуть.
А я старалась дернуть до окрика, мне надо было – на счастье – промчать через поле и дотронуться руками до карусели-ракеты на той стороне. Но это никогда не удавалось. Так что каждое утро у меня была цель.
Я постояла на краю поля. Заглянула под лавку, которая как бы отмечала границу: «Дальше лавочки – не ходить!». По утрам я собирала под перекладиной мотыльков и смотрела, отложили ли бабочки яйца (они были сложены золотистой горкой, я никогда их не трогала). Но сейчас под лавочкой было пусто. Вдалеке горела
ракета, солнце обводило ее левый бок, так что от прутьев шли длинные лучи-отсветы. Но небо темнело, и поле было неприветливое, не как утром. А вдруг мама придет, и я с той стороны не услышу, как она зовет меня?
Я вернулась на участок к лошадкам, устроилась в деревянном седле и стала сама пружинить ногами, отталкиваться и падать. Скоро подошел мальчишка из другой группы. Как его зовут, я не знала, он меня – тоже. Было так поздно уже, что мы не разговаривали и не играли, – играть, когда так сильно ждешь маму, было все
равно что играть у отходящего поезда. Мы молча качались, я не смотрела на мальчика, смотрела в небо, которое заволакивали тучи. То и дело кто-то из наших бегал к воспитателю спросить: сколько времени?
В детстве на меня, бывало, находил страх, что меня не заберут вечером из сада, как забирают всех - забудут! Не раз случалось, что одного за другим ребят из группы уводили мамы, родители приходили поодиночке или вдвоем – редкость для90-х, – и друзей по игре как мышей «выцапывали» с участка. Жутко, когда забирают одного за другим, а за тобой никто не идет. Только что ты бежал за кем-то, чтобы отобрать ведерко, отобранное у тебя, и вот, оглядываешься, а друга нет, озираешься по сторонам и видишь уже далеко-далеко на асфальтовой аллее его фигурку: идет, подпрыгивает рядом с мамой. Темнеет, уходят нянечки, натягивая кофты и летние плащи, а твоей мамы все нет.
Детский сад, в который я ходила, был далеко от дома, за трехэтажным универмагом Рубин, похожим на серый кубик Рубика. Иногда, когда мы с мамой возвращались домой, проходили мимо Рубина, и всегда перед входом встречали какое-нибудь великолепие. С лотков продавали ледяной разноцветный сок в узких пакетах-сосисках, журналы с Микки, Гуффи и волшебными пони, на раскладных столах рядами, как морковь или кинза, выкладывали кукол. Барби тогда только появились, рынки распухли от китайских подделок, и у Рубина я наслаждалась подделочными редкостями: «мусорное волшебство». Хорошо помню чемоданчик с куклой ростом в мамин указательный палец: в чемодане у куклы была спальня, шкаф с нарядами. Платья были коричневые и оранжевые, так что кукла походила на бабочку-крапивницу. Я захотела ее страшно, но попросить даже мысли не было, мне казалось, куколкин чемодан стоит как автомобиль.
В общем, в день, когда случилось чудо, то ли мусорное, то ли нет, мама долго не приходила; ожидание опаздывающих родителей было еще и страшно унизительным. Все уходят, а ты нет. Что с тобой не так? И это не один раз, это часто! И все же не настолько часто, чтобы ты освоился с этим. Никогда не знаешь, каждый вечер – лотерея.
В тот день тех, кто задержался после шести – а воспитательница говорила нам, сколько времени, когда мы спрашивали, – перевели на другой участок, передали другому воспитателю. А когда осталось человек пять, – было уже без двадцати семь, в семь сад закрывался, – новая воспитательница разрешила нам ходить по всем участкам. По всем! Это было немыслимо. Обычно шаг в сторону – окрик,
никаких походов «в гости» на другой участок. А тут – свобода, и, в общем, мы разбрелись. Я хотела покачаться на качели-перекладине, к обеим сторонам которой были прибиты белые лошадиные головы, - но не нашла пары и побрела на спортивное поле. Огромное, почти бесконечное, оно было холодным и уже мокрым от вечерней росы. Сюда я каждое утро вылетала первой и бежала, пока меня не окликала физкультурница. Она уже не ругалась, просто старалась гаркнуть как можно раньше, прежде чем я успевала дернуть.
А я старалась дернуть до окрика, мне надо было – на счастье – промчать через поле и дотронуться руками до карусели-ракеты на той стороне. Но это никогда не удавалось. Так что каждое утро у меня была цель.
Я постояла на краю поля. Заглянула под лавку, которая как бы отмечала границу: «Дальше лавочки – не ходить!». По утрам я собирала под перекладиной мотыльков и смотрела, отложили ли бабочки яйца (они были сложены золотистой горкой, я никогда их не трогала). Но сейчас под лавочкой было пусто. Вдалеке горела
ракета, солнце обводило ее левый бок, так что от прутьев шли длинные лучи-отсветы. Но небо темнело, и поле было неприветливое, не как утром. А вдруг мама придет, и я с той стороны не услышу, как она зовет меня?
Я вернулась на участок к лошадкам, устроилась в деревянном седле и стала сама пружинить ногами, отталкиваться и падать. Скоро подошел мальчишка из другой группы. Как его зовут, я не знала, он меня – тоже. Было так поздно уже, что мы не разговаривали и не играли, – играть, когда так сильно ждешь маму, было все
равно что играть у отходящего поезда. Мы молча качались, я не смотрела на мальчика, смотрела в небо, которое заволакивали тучи. То и дело кто-то из наших бегал к воспитателю спросить: сколько времени?
❤1
Forwarded from Роман в карман
И она каждый раз говорила: сорок пять минут седьмого, пятьдесят, пятьдесят семь – она и сама нервничала, ей тоже надо было домой.
Клац-клац, говорили качели, и я то подлетала почти до неба, то шмякалась вниз. Тучи стягивало в плотный сливовый мрак. Вот переполох: чья на аллее мама? – за кем пришли? Клац! Мы с соседом замерли. Он повис наверху, я прижимаю подошвы к земле. Каждый готов бросить другого тут же, сей же миг. Но – нет, это не за
нами. Опять клац-клац. Высоко-высоко тучи заклубились так бурно, мощно, как в мультфильмах, когда рисуют бурю. А потом что-то оттянуло их в разные стороны и в центре показалась коричневая планета. Большая, размером с баскетбольный мяч. Чуть темнее, и со светящимися зелено-желтыми прожилками, как у драгоценного
камня. Она прокрутилась один раз, – ну, как бывает, крутят мяч на пальце, но медленно.
– Смотри – крикнула я соседу, боясь, что он не успеет посмотреть, и до конца жизни мне все будут говорить, что я эту планету придумала.
– Смотри, смотри, смотри!
Планета прокрутилась трижды, и тучи ее затянули – как будто их за крючки подтащили друг к другу. Как будто сошелся занавес. Я побежала к воспитательнице: она видела? Нет, она не видела. Может, это была луна?
– Луна не коричневая! Луна не крутится, не крутится! Это была планета! Блуждающая планета.
Воспитательница сказала, что уже семь часов, ей пора домой.
– Что мне с вами делать?
Я оглядывалась: что, никто не видел планету? Но оставшиеся дети смотрели на аллею: косяком пошли родители, они пришли чуть ли не все разом, по крайней мере, никто не остался на площадке один после того, как планета скрылась.
Мы с мамой шли домой, у нее была тяжелая авоська, по дороге в сад она зашла в магазин и стояла очередь, и купила пряников, – и я
по дороге съела сразу два. Я рассказала ей о планете, и что это был Юпитер или Венера, но, скорее всего, это была безымянная планета, она заблудилась и я увидела ее случайно, ни один астроном, и, может, даже никто из сада, а только я.
– У нас к чаю ничего не было, – сказала мама. – Я вот и решила хоть пряников взять. А теперь не успею ничего приготовить. Может, картошку пожарим? Ты будешь картошку?
В общем, в саду планету не обсуждали, и я решила тоже про нее не говорить.
До осени, – до первого сентября, – было еще далеко. Когда мама задерживалась, я просилась на участок с лошадками. Если у меня не было пары, я качала себя сама и таращилась в небо. Клац-клац. Клац-клац.
В то последнее детсадовское лето мир обзавелся другой стороной, и на той, вечерней стороне небо было затянуто тучами, и в тучах вращалась планета, готовая меня принять. Знали темные окна, знала холодная трава: однажды мама опоздает так, что мне будет не вернуться. Планета притянет меня до того, как мама появится на аллее. Мама будет махать мне от ворот, она побежит, бросит авоську, но небо уже раскроется и планета без имени будет больше, будет ближе, она скажет, как ее зовут.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Клац-клац, говорили качели, и я то подлетала почти до неба, то шмякалась вниз. Тучи стягивало в плотный сливовый мрак. Вот переполох: чья на аллее мама? – за кем пришли? Клац! Мы с соседом замерли. Он повис наверху, я прижимаю подошвы к земле. Каждый готов бросить другого тут же, сей же миг. Но – нет, это не за
нами. Опять клац-клац. Высоко-высоко тучи заклубились так бурно, мощно, как в мультфильмах, когда рисуют бурю. А потом что-то оттянуло их в разные стороны и в центре показалась коричневая планета. Большая, размером с баскетбольный мяч. Чуть темнее, и со светящимися зелено-желтыми прожилками, как у драгоценного
камня. Она прокрутилась один раз, – ну, как бывает, крутят мяч на пальце, но медленно.
– Смотри – крикнула я соседу, боясь, что он не успеет посмотреть, и до конца жизни мне все будут говорить, что я эту планету придумала.
– Смотри, смотри, смотри!
Планета прокрутилась трижды, и тучи ее затянули – как будто их за крючки подтащили друг к другу. Как будто сошелся занавес. Я побежала к воспитательнице: она видела? Нет, она не видела. Может, это была луна?
– Луна не коричневая! Луна не крутится, не крутится! Это была планета! Блуждающая планета.
Воспитательница сказала, что уже семь часов, ей пора домой.
– Что мне с вами делать?
Я оглядывалась: что, никто не видел планету? Но оставшиеся дети смотрели на аллею: косяком пошли родители, они пришли чуть ли не все разом, по крайней мере, никто не остался на площадке один после того, как планета скрылась.
Мы с мамой шли домой, у нее была тяжелая авоська, по дороге в сад она зашла в магазин и стояла очередь, и купила пряников, – и я
по дороге съела сразу два. Я рассказала ей о планете, и что это был Юпитер или Венера, но, скорее всего, это была безымянная планета, она заблудилась и я увидела ее случайно, ни один астроном, и, может, даже никто из сада, а только я.
– У нас к чаю ничего не было, – сказала мама. – Я вот и решила хоть пряников взять. А теперь не успею ничего приготовить. Может, картошку пожарим? Ты будешь картошку?
В общем, в саду планету не обсуждали, и я решила тоже про нее не говорить.
До осени, – до первого сентября, – было еще далеко. Когда мама задерживалась, я просилась на участок с лошадками. Если у меня не было пары, я качала себя сама и таращилась в небо. Клац-клац. Клац-клац.
В то последнее детсадовское лето мир обзавелся другой стороной, и на той, вечерней стороне небо было затянуто тучами, и в тучах вращалась планета, готовая меня принять. Знали темные окна, знала холодная трава: однажды мама опоздает так, что мне будет не вернуться. Планета притянет меня до того, как мама появится на аллее. Мама будет махать мне от ворот, она побежит, бросит авоську, но небо уже раскроется и планета без имени будет больше, будет ближе, она скажет, как ее зовут.
#плачь_плачь_строчи_строчи
🔥2❤1👍1
День второй, рассказ второй, тема - "Путешествие". Я вот, вроде, плюс-минус путешествовала, но как этот опыт упаковать в рассказ, не знаю - получается трэвел блог, а не рассказ. Короче, в итоге вот вам крошечный приквел к "Меня здесь нет" - про детство главного героя и его лучшей подруги. В принципе, если бы я заменила имена, это могли бы быть другие персонажи, просто похожие - но давайте я не буду вас обманывать и делать вид, что легко отпустила героев, которых писала 6 лет, да? Все мы люди.
❤6😁1
#плачь_плачь_строчи_строчи "Путешествие"
2. Везувий
За гаражами курился Везувий. Воздух дрожал от жары, асфальт пошел трещинами, выгорела вся трава, уличные собаки лежали в тени и не гавкали, даже алкашей возле «Продуктов 24» сегодня не было: тишина, зной, сиеста. Горб Везувия впереди, Настина потная спина под шляпой, теплая бутылка «Колокольчика» лупит по ногам.
Вчера они играли в Древний Рим на заброшенной стройке, сегодня Настя придумала Везувий. В Древнем Риме было круто: они завернулись в простыни, Настя надела венок из одуванчиков и сказала, что это лавр, а сама она — Юлий Цезарь, и задача Егора — предать ее. На заброшке остались раскрошенные бетонные лестницы, пара квадратных колонн, уходящих в небо, кучи гравия, осыпающаяся стена и оконный проем — тоже развалины, призрак места, которого так никогда и не было. Егор всадил Насте в спину кинжал и перерезал горло, она была жутко довольна, много хрипела и драматично ползала по полу, все бычки на себя собрала.
Потом, правда, пришли старшаки из 6"В" и изгнали их из Рима, и обозвали его «педиком» — Настя говорила, это всё тога, но Егор знал: дело не только в ней. Они обзывали его педиком потому же, почему у Насти под шляпой — залысина. Потому что Егор и Настя странные, их прикольно обозвать или засунуть комок жвачки в волосы, это весело.
Настя нырнула в тень от пятиэтажки и стала пробираться, пригнувшись, под окнами, махала Егору со страшными глазами: следуй, мол, за мной, но тихо! Он тоже пригнулся, побежал за ней, задевая плечом шершавую стену пятиэтажки, пока Настя не замерла, приложив палец к губам.
На траве между клумбами лежал тигр, вылизывал свои огромные мохнатые лапы, блестела на солнце мощная полосатая спина. Сердце колотилось так громко, казалось, тигр услышит — но он на них не смотрел, качал здоровенной головой, проводя языком по лапе. Настя спросила глазами: «пойдем дальше?» — и они пошли, стараясь ступать неслышно, чтобы не потревожить тигра.
Везувий насыпали пару недель назад — там, за гаражами, по слухам строили аквапарк, все перекопали, обнесли забором — но Везувий был гораздо выше забора. Он состоял из красной глины, покрылся коркой и трещинами на солнце. Тень от него — прохладная, монолитная, тянулась через забор, ложилась на стены и крыши гаражей.
Настя немного подкопала песок под сетчатыми воротами и нырнула под них, пролезла гусеницей, лежа на спине. Шляпа у нее слетела, и Егор на секунду увидел светлое розовое лысое пятнышко по центру головы — и тут же Настя надела шляпу обратно. Егор перебросил ей через забор свою футболку и полез без нее (мама убьет, если испачкать футболку).
Они лезли на вершину примерно сто тысяч лет, ноги скользили, глина откалывалась, сыпалась, по футболке расползлись красно-рыжие пятна, от жары стучало в голове, хлюпало в подмышках, текло по спине и ушам, Настины волосы под шляпой были совсем мокрые.
Наконец, Егор залез и сперва подал Насте руку, втащил ее за собой, и только потом посмотрел: под ногами раскинулись Помпеи. Он видел все в подробностях: колоннаду храма Юпитера, и бегущего Аполлона, фрески и мозаики, оливы, ползущий по камню виноград, мостовые, залитые светом — от жары все дрожало, голова раскалывалась, перед глазами будто летали мушки. Егор потер лицо ладонями — и морок рассеялся. Они с Настей стояли вдвоем на глиняной куче — крыши гаражей бликовали на ярком солнце.
Настя стояла, закрыв глаза, а потом вдруг вскинула руки к небу.
— Юпитер, величайший из богов! Я взываю к тебе!
От ее крика вспорхнули птицы. Егор хотел было попросить ее орать потише, на стройке может быть охранник, но вглянул на ее лицо — как со старинной картины, в экстазе веры — и замолчал.
— Юпитер! Ты повелеваешь громом и молнией, ты великий и могущественный! Прошу тебя! Спали здесь все к хуям! — голос у нее сорвался в визг, нога поехала на глине, и Настя неловко шлепнулась сначала на колени, потом на задницу — и покатилась вниз.
Егор потрясенно наблюдал за ней, не смея пошевелиться: он никогда не слышал, чтобы она так ругалась — прямо словом «хуй». Да еще в молитве. Можно ли говорить слово «хуй» Юпитеру?
2. Везувий
За гаражами курился Везувий. Воздух дрожал от жары, асфальт пошел трещинами, выгорела вся трава, уличные собаки лежали в тени и не гавкали, даже алкашей возле «Продуктов 24» сегодня не было: тишина, зной, сиеста. Горб Везувия впереди, Настина потная спина под шляпой, теплая бутылка «Колокольчика» лупит по ногам.
Вчера они играли в Древний Рим на заброшенной стройке, сегодня Настя придумала Везувий. В Древнем Риме было круто: они завернулись в простыни, Настя надела венок из одуванчиков и сказала, что это лавр, а сама она — Юлий Цезарь, и задача Егора — предать ее. На заброшке остались раскрошенные бетонные лестницы, пара квадратных колонн, уходящих в небо, кучи гравия, осыпающаяся стена и оконный проем — тоже развалины, призрак места, которого так никогда и не было. Егор всадил Насте в спину кинжал и перерезал горло, она была жутко довольна, много хрипела и драматично ползала по полу, все бычки на себя собрала.
Потом, правда, пришли старшаки из 6"В" и изгнали их из Рима, и обозвали его «педиком» — Настя говорила, это всё тога, но Егор знал: дело не только в ней. Они обзывали его педиком потому же, почему у Насти под шляпой — залысина. Потому что Егор и Настя странные, их прикольно обозвать или засунуть комок жвачки в волосы, это весело.
Настя нырнула в тень от пятиэтажки и стала пробираться, пригнувшись, под окнами, махала Егору со страшными глазами: следуй, мол, за мной, но тихо! Он тоже пригнулся, побежал за ней, задевая плечом шершавую стену пятиэтажки, пока Настя не замерла, приложив палец к губам.
На траве между клумбами лежал тигр, вылизывал свои огромные мохнатые лапы, блестела на солнце мощная полосатая спина. Сердце колотилось так громко, казалось, тигр услышит — но он на них не смотрел, качал здоровенной головой, проводя языком по лапе. Настя спросила глазами: «пойдем дальше?» — и они пошли, стараясь ступать неслышно, чтобы не потревожить тигра.
Везувий насыпали пару недель назад — там, за гаражами, по слухам строили аквапарк, все перекопали, обнесли забором — но Везувий был гораздо выше забора. Он состоял из красной глины, покрылся коркой и трещинами на солнце. Тень от него — прохладная, монолитная, тянулась через забор, ложилась на стены и крыши гаражей.
Настя немного подкопала песок под сетчатыми воротами и нырнула под них, пролезла гусеницей, лежа на спине. Шляпа у нее слетела, и Егор на секунду увидел светлое розовое лысое пятнышко по центру головы — и тут же Настя надела шляпу обратно. Егор перебросил ей через забор свою футболку и полез без нее (мама убьет, если испачкать футболку).
Они лезли на вершину примерно сто тысяч лет, ноги скользили, глина откалывалась, сыпалась, по футболке расползлись красно-рыжие пятна, от жары стучало в голове, хлюпало в подмышках, текло по спине и ушам, Настины волосы под шляпой были совсем мокрые.
Наконец, Егор залез и сперва подал Насте руку, втащил ее за собой, и только потом посмотрел: под ногами раскинулись Помпеи. Он видел все в подробностях: колоннаду храма Юпитера, и бегущего Аполлона, фрески и мозаики, оливы, ползущий по камню виноград, мостовые, залитые светом — от жары все дрожало, голова раскалывалась, перед глазами будто летали мушки. Егор потер лицо ладонями — и морок рассеялся. Они с Настей стояли вдвоем на глиняной куче — крыши гаражей бликовали на ярком солнце.
Настя стояла, закрыв глаза, а потом вдруг вскинула руки к небу.
— Юпитер, величайший из богов! Я взываю к тебе!
От ее крика вспорхнули птицы. Егор хотел было попросить ее орать потише, на стройке может быть охранник, но вглянул на ее лицо — как со старинной картины, в экстазе веры — и замолчал.
— Юпитер! Ты повелеваешь громом и молнией, ты великий и могущественный! Прошу тебя! Спали здесь все к хуям! — голос у нее сорвался в визг, нога поехала на глине, и Настя неловко шлепнулась сначала на колени, потом на задницу — и покатилась вниз.
Егор потрясенно наблюдал за ней, не смея пошевелиться: он никогда не слышал, чтобы она так ругалась — прямо словом «хуй». Да еще в молитве. Можно ли говорить слово «хуй» Юпитеру?
❤4
…Гроза началась по дороге домой — будто открыли гигантский душ в небе. Все сверкало и грохотало, тигр сиганул в подвал в ужасе. Люди уносили бельё с балконов, закрывали окна, разбегались, прикрывая головы чем попало — а Настя наоборот сорвала шляпу и хохотала, подставляя лицо небу. «Тебя молнией ударит!» — «Мне плевать!»
И разверзлись небеса, и земля вздрогнула — будто гигант зашелся кашлем, они с Настей упали на четвереньки, не удержав равновесия. Дождь лупил их по спинам и затылкам, Настина шляпа походила на половую тряпку. В небе сверкало и ревело, и вспыхнули едким, рыжим пламенем гаражи — один за другим, и разлетелся битым стеклом и металлокаркасом магазин «Продукты 24», и взорвался крошевом асфальт — широкими, в прыжок, разломами — и черный огонь охватил здание начальной школы, и уходили под землю пятиэтажки и Китайская стена, где жила та девочка, что сунула жвачку Насте в волосы. И Везувий выстрелил, наконец — пламенем и серой — и не стало совсем ничего.
#плачь_плачь_строчи_строчи
И разверзлись небеса, и земля вздрогнула — будто гигант зашелся кашлем, они с Настей упали на четвереньки, не удержав равновесия. Дождь лупил их по спинам и затылкам, Настина шляпа походила на половую тряпку. В небе сверкало и ревело, и вспыхнули едким, рыжим пламенем гаражи — один за другим, и разлетелся битым стеклом и металлокаркасом магазин «Продукты 24», и взорвался крошевом асфальт — широкими, в прыжок, разломами — и черный огонь охватил здание начальной школы, и уходили под землю пятиэтажки и Китайская стена, где жила та девочка, что сунула жвачку Насте в волосы. И Везувий выстрелил, наконец — пламенем и серой — и не стало совсем ничего.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤6🔥2👍1
День третий, рассказ третий, тема — "Старый дневник". Чот я прям намучилась, наштормила три идеи, выбрала ту, в которой меньше неизвестных и есть опора на личный опыт. Писать рассказ каждый день — дело такое, к концу месяца все родственники своё получат. Сегодня вот наверну неправды про двоюродную прабабку. Она на самом деле играла в молодости в театре, но больше совпадений не будет.
Приложу фотку для атмосфэры (потому что если у тебя есть фотка родственника из 1930-х, не флексить ею — грешно). Моя двоюродная прабабушка — крайняя слева, стоит в дальнем ряду.
Приложу фотку для атмосфэры (потому что если у тебя есть фотка родственника из 1930-х, не флексить ею — грешно). Моя двоюродная прабабушка — крайняя слева, стоит в дальнем ряду.
❤3🔥3
#плачь_плачь_строчи_строчи
Этюды
А прабабка была актрисою. Об этом все в семье знали, и Соня знала с младенчества: прабабушка в молодости была ого-го, дружила с Сергеем Эйзенштейном, крутила короткий роман с артистом Лановым, а режиссера «Иронии судьбы» Рязанова называла просто «Эльдар». Носила меховое манто и капроновые чулки с продольным швом сзади, а когда чулок было не достать, рисовала шов прямо на коже химическим карандашом.
Соня особо не задавалась вопросом, почему они все теперь так далеко от Москвы, почему прабабка живет в шестиметровой дальней комнатке в их квартире, куда подевались ее знаменитые друзья. Прабабушка схоронила и мужа, и обоих сыновей — одного совсем маленьким — и осталась теперь одна, оглохла, телепрограмма «Мой серебряный шар» играла у них в квартире всегда на максимальной громкости.
Прабабка не помнила, какой сейчас год, но знала твердо, что Валентин Гафт — из театра «Современник», а Олег Басилашвили — из БДТ имени Товстоногова, а Евгений Леонов — из театра имени Ленинского комсомола. Когда Соня была маленькой, прабабушка научила ее игре — Соня без слов изображала какое-нибудь животное, а прабабушка должна была угадать, она называла Сонины сценки «этюдами», и позже, когда в летнем лагере девчонки объясняли Соне правила игры в крокодила, она опозорилась, переспросив: «это как этюды?»
А еще прабабушка вела когда-то дневник — в старой разлинованной тетради для бухучета, корки обтянуты тканью, корешок затасканный, лоснящийся, бумага внутри — желтая, особенно потемневшая с краев. Когда Соня научилась читать, а прабабка стала подслеповата, они часто сидели по вечерам над этим дневником. Прабабка называла год, записи за который хотела послушать, а Соня находила их в дневнике и читала, почти касаясь губами прабабушкиного слухового аппарата: как они с друзьями читали по ролям пьесы, пили грузинское вино, как ставили пластинку Вадима Козина и как какой-то молоденький лейтенантик сделался такой пьяный, что просил ее руки и грозился вести в ЗАГС силой — и тогда артист Никулин охладил его пыл парой веских тихих слов.
Прабабушка слушала, ее глаза за очками блестели. «Вы, наверно, уже не знаете Вадима Козина?» - и Соня что-то бурчала в ответ, и прабабушка пела низким, нетвердым голосом: «Не уходи... тебя я умоляю. Слова любви стократ я повторю...» И Соня слушала, покачиваясь в такт, потрескивала лампочка в настольной лампе, смотрели из серванта черно-белые фотографии мужа и сына, и двоюродной сестры, пропавшей в войну, и портреты родных сестер с одинаковыми кудрявыми прическами.
Были в дневнике и фотографии — прабабушка «в роли». Грим тогда делали эпический, на прабабушкином лице нарисовано было какое-то совершенно другое: узкий нос, восточный разлет глаз, неприступные скулы — Клеопатра? Надпись на обороте: «1931, в роли одной революционерки». Фотографий было немного, все ужасно старые, довоенные — больше ничего не сохранилось: пожар, переезд, перестройка — что осталось, то осталось. «А прочти мне, Сонечка, будь так добра, что-нибудь за 39-й год».
Когда прабабушка умерла, Соня еще училась в школе. Мысль опубликовать ее дневник пришла не сразу, Соня успела отучиться, выйти замуж и развестись — когда подруга помогала вывозить вещи, Соня вдруг попросила: «сыграем в этюды?» Они обе были такие пьяные, что дело сразу пошло: взлетали Сонины руки, изображая птиц, скребли по бокам скрюченные пальцы орангутана, болтался под носом гигантский мешок пеликана, дыбилась на загривке волчья шерсть — и так это было чудесно: стать не собой хотя бы на полчаса.
Соня попросила маму оцифровать дневник и фотографии, списалась с журналисткой, упросила ее посмотреть материалы, прикинуть, как лучше их оформить, может, найти каких-нибудь выживших героев дневника, взять интервью, расспросить о прабабушке? Больше месяца Соня ждала ответа, обживала съемную квартиру, рассматривала старинные фотографии, сама искала прабабушку в архивах Академического молодежного театра, вглядывалась в ладные восковые лица артистов, но никого не узнавала.
Этюды
А прабабка была актрисою. Об этом все в семье знали, и Соня знала с младенчества: прабабушка в молодости была ого-го, дружила с Сергеем Эйзенштейном, крутила короткий роман с артистом Лановым, а режиссера «Иронии судьбы» Рязанова называла просто «Эльдар». Носила меховое манто и капроновые чулки с продольным швом сзади, а когда чулок было не достать, рисовала шов прямо на коже химическим карандашом.
Соня особо не задавалась вопросом, почему они все теперь так далеко от Москвы, почему прабабка живет в шестиметровой дальней комнатке в их квартире, куда подевались ее знаменитые друзья. Прабабушка схоронила и мужа, и обоих сыновей — одного совсем маленьким — и осталась теперь одна, оглохла, телепрограмма «Мой серебряный шар» играла у них в квартире всегда на максимальной громкости.
Прабабка не помнила, какой сейчас год, но знала твердо, что Валентин Гафт — из театра «Современник», а Олег Басилашвили — из БДТ имени Товстоногова, а Евгений Леонов — из театра имени Ленинского комсомола. Когда Соня была маленькой, прабабушка научила ее игре — Соня без слов изображала какое-нибудь животное, а прабабушка должна была угадать, она называла Сонины сценки «этюдами», и позже, когда в летнем лагере девчонки объясняли Соне правила игры в крокодила, она опозорилась, переспросив: «это как этюды?»
А еще прабабушка вела когда-то дневник — в старой разлинованной тетради для бухучета, корки обтянуты тканью, корешок затасканный, лоснящийся, бумага внутри — желтая, особенно потемневшая с краев. Когда Соня научилась читать, а прабабка стала подслеповата, они часто сидели по вечерам над этим дневником. Прабабка называла год, записи за который хотела послушать, а Соня находила их в дневнике и читала, почти касаясь губами прабабушкиного слухового аппарата: как они с друзьями читали по ролям пьесы, пили грузинское вино, как ставили пластинку Вадима Козина и как какой-то молоденький лейтенантик сделался такой пьяный, что просил ее руки и грозился вести в ЗАГС силой — и тогда артист Никулин охладил его пыл парой веских тихих слов.
Прабабушка слушала, ее глаза за очками блестели. «Вы, наверно, уже не знаете Вадима Козина?» - и Соня что-то бурчала в ответ, и прабабушка пела низким, нетвердым голосом: «Не уходи... тебя я умоляю. Слова любви стократ я повторю...» И Соня слушала, покачиваясь в такт, потрескивала лампочка в настольной лампе, смотрели из серванта черно-белые фотографии мужа и сына, и двоюродной сестры, пропавшей в войну, и портреты родных сестер с одинаковыми кудрявыми прическами.
Были в дневнике и фотографии — прабабушка «в роли». Грим тогда делали эпический, на прабабушкином лице нарисовано было какое-то совершенно другое: узкий нос, восточный разлет глаз, неприступные скулы — Клеопатра? Надпись на обороте: «1931, в роли одной революционерки». Фотографий было немного, все ужасно старые, довоенные — больше ничего не сохранилось: пожар, переезд, перестройка — что осталось, то осталось. «А прочти мне, Сонечка, будь так добра, что-нибудь за 39-й год».
Когда прабабушка умерла, Соня еще училась в школе. Мысль опубликовать ее дневник пришла не сразу, Соня успела отучиться, выйти замуж и развестись — когда подруга помогала вывозить вещи, Соня вдруг попросила: «сыграем в этюды?» Они обе были такие пьяные, что дело сразу пошло: взлетали Сонины руки, изображая птиц, скребли по бокам скрюченные пальцы орангутана, болтался под носом гигантский мешок пеликана, дыбилась на загривке волчья шерсть — и так это было чудесно: стать не собой хотя бы на полчаса.
Соня попросила маму оцифровать дневник и фотографии, списалась с журналисткой, упросила ее посмотреть материалы, прикинуть, как лучше их оформить, может, найти каких-нибудь выживших героев дневника, взять интервью, расспросить о прабабушке? Больше месяца Соня ждала ответа, обживала съемную квартиру, рассматривала старинные фотографии, сама искала прабабушку в архивах Академического молодежного театра, вглядывалась в ладные восковые лица артистов, но никого не узнавала.
❤2
...Журналистка перезвонила и говорила с ней таким голосом, будто Соня мошенница. Юльева Ольга Григорьевна никогда не жила в Москве и не работала ни в одном из московских театров. Ее имя удалось найти в списках Театра рабочей молодежи в поселке Мотовилиха, сейчас это Пермь. Она проработала там до 1931-го года, потом вышла замуж и из театра уволилась. А потом работала на Мотовилихинских заводах, получила производственную травму и вышла на пенсию.
«Ничего себе, сколько вы всего узнали», - пробормотала Соня и журналистка ответила довольно сварливо, что «просто делает свою работу», Соня даже фыркнула от этого клише, хотя у нее пол уползал из-под ног. Прабабушка в гриме «революционерки» смотрела на Соню с экрана ноутбука — так же горделиво и неприступно, как раньше, да только совсем по-другому.
«Не расстраивайся. Ну писала бабуля фанфики про себя с Никулиным, что ей еще оставалось?» - утешала Соню подруга за кружкой пива. — «По-любому, мужик заставил из театра уйти. Вот по-любому».
Соня расспрашивала маму, почему та ей не рассказала, что в дневнике — ложь, а та отвечала растерянно, что сама этот дневник не читала и не знает, что в нем. А что такого? Почему Соня так расстроилась? Ты же взрослая, понятно же должно быть, что мы не родственники какой-то знаменитости.
И теперь Соня уже и сама не понимала, как во все это можно было поверить — наверное, так же, как верить, что ты королевская кобра, и локти твои — трепещущий змеиный капюшон. Как верить, что уши твои торчат из затылка, а в груди бьется перепуганное заячье сердце. Как верить, что твоя шея — тянется, длинней и длинней, и покрывается белым пером и пухом и алеет кровью твой лебединый клюв.
По дороге домой она попросила у таксиста AUX и впервые нашла ту песню из детства — таксист косился на нее в зеркало, как на сумасшедшую, когда заиграло какое-то древнее танго. Такси ползло среди новостроек, горела в темноте экранчик навигации, плыли за стеклом рыжие квадратики чужих окон: «Не уходи, еще не спето столько песен, еще звенит в гитаре каждая струна...»
#плачь_плачь_строчи_строчи
«Ничего себе, сколько вы всего узнали», - пробормотала Соня и журналистка ответила довольно сварливо, что «просто делает свою работу», Соня даже фыркнула от этого клише, хотя у нее пол уползал из-под ног. Прабабушка в гриме «революционерки» смотрела на Соню с экрана ноутбука — так же горделиво и неприступно, как раньше, да только совсем по-другому.
«Не расстраивайся. Ну писала бабуля фанфики про себя с Никулиным, что ей еще оставалось?» - утешала Соню подруга за кружкой пива. — «По-любому, мужик заставил из театра уйти. Вот по-любому».
Соня расспрашивала маму, почему та ей не рассказала, что в дневнике — ложь, а та отвечала растерянно, что сама этот дневник не читала и не знает, что в нем. А что такого? Почему Соня так расстроилась? Ты же взрослая, понятно же должно быть, что мы не родственники какой-то знаменитости.
И теперь Соня уже и сама не понимала, как во все это можно было поверить — наверное, так же, как верить, что ты королевская кобра, и локти твои — трепещущий змеиный капюшон. Как верить, что уши твои торчат из затылка, а в груди бьется перепуганное заячье сердце. Как верить, что твоя шея — тянется, длинней и длинней, и покрывается белым пером и пухом и алеет кровью твой лебединый клюв.
По дороге домой она попросила у таксиста AUX и впервые нашла ту песню из детства — таксист косился на нее в зеркало, как на сумасшедшую, когда заиграло какое-то древнее танго. Такси ползло среди новостроек, горела в темноте экранчик навигации, плыли за стеклом рыжие квадратики чужих окон: «Не уходи, еще не спето столько песен, еще звенит в гитаре каждая струна...»
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤11👏3
Так, а я вчера забыла репостнуть стихотворение, которое Саня написал для моего челленджа. Тема "Путешествие", переходим, читаем, подписываемся, как и задумал господь.
https://t.me/babiybeats/36
https://t.me/babiybeats/36
Telegram
BABIY. Музыка, сведение, мастеринг, стихи
#плачь_плачь_строчи_строчи
2. Путешествие
Я надеваю защитный костюм,
Я забираю последний баллон.
Бункера, что так постыл и угрюм,
Я покидаю заслон.
Я покидаю четыре стены,
Я оставляю открытою дверь.
Пылью от пепельной мглы пелены
Дом мой пропахнет…
2. Путешествие
Я надеваю защитный костюм,
Я забираю последний баллон.
Бункера, что так постыл и угрюм,
Я покидаю заслон.
Я покидаю четыре стены,
Я оставляю открытою дверь.
Пылью от пепельной мглы пелены
Дом мой пропахнет…
❤2
Сашин рассказ по теме "Путешествие": сны, время, Тольятти, необъяснимые игры разума.
https://t.me/roman_v_karman/26
https://t.me/roman_v_karman/26
Telegram
Роман в карман
Путешествие. Метод Корчака
Дед мне рассказывал, что, когда был молодой, — то есть, десять лет назад, когда ему было семьдесят, — он нашел метод. Такой своеобразный метод путешествий. Он назвал его «Метод Корчака». Потому что у
писателя Януша Корчака есть…
Дед мне рассказывал, что, когда был молодой, — то есть, десять лет назад, когда ему было семьдесят, — он нашел метод. Такой своеобразный метод путешествий. Он назвал его «Метод Корчака». Потому что у
писателя Януша Корчака есть…
❤2
#плачь_плачь_строчи_строчи
Дом Бармалея
Бомж был высокий и долгобородый, как Дамблдор. Девчонки не знали, как его зовут и откуда он взялся, даже его самого не сразу увидели, сначала только его вещи, разложенные в дальнем углу «Бармалея» — сгоревшей сто лет назад лыжной базы, от нее сохранился первый этаж, кое-где — даже потолок уцелел. В окнах не было рам, вокруг все заросло дикой малиной, крапивой и высокой травой — теперь девчонки уже протоптали в ней дорожку.
Они искали место для своего штаба, и Маша предложила «Дом Бармалея» — так называл заброшку папа, когда пугал ее, маленькую, в лесу.
- Я не пойду в «Дом Бармалея», там призраки, - сразу сказала Кристина: две длинные косы, всегда новое чистое платье, прямое включение мнения их родителей.
- Какие призраки? - фыркнула Маша. - Сгоревших лыж? Там в пожаре даже не погиб никто.
- А ты откуда знаешь? Может, власти скрывают? - спросила Гуля обычным своим, бесцветным, инопланетным, голоском, ее взгляд блуждал, не задерживался на лицах подружек. - Аномальные зоны всегда скрывают, вы про Молебку слышали что-нибудь?
- Да, Гуль, слышали — от тебя! — воскликнула Маша, и Гуля повела плечами, мол, ну и пожалуйста, не хотите — не верьте. Гулю воспитывала бабушка, они каждый вечер смотрели рен-тв и «Битву экстрассенсов».
Спор, вроде как, закончился, и все обернулись к Нинке — последнее слово в любом случае за ней. Она была на год старше, курила, носила рваные штаны, сама себе криво стригла челку, дралась и была «очень плохой компанией», Кристина делала вид, что не знает её, когда была с родителями, и Нинка даже не обижалась.
- Пошли посмотрим, что там за Бармалей, - ухмыльнулась Нинка, и Маша не удержалась, выдохнула с облегчением.
- Я думала, ты первая зассышь лезть в заброшку, - сказала ей Нинка, когда они уже шли по лесной тропе и естественным образом разбились на пары: Нинка с Машей шли впереди, Кристина и Гуля следом. В лесу всегда было прохладней, свет лежал полосами, солнце просвечивало между деревьев, дорожка окрасилась розовато-рыжим — впереди уже можно было различить краснокирпичный остов лыжной базы, окруженный зеленью. Нинка говорила всегда как-то многозначительно, Маша не всегда понимала, почему. Иногда ей казалось, что Нинка смеется над тем, над чем обычно плачут. Маше с ней было тревожно, а без нее — скучно.
- А я туда уже лазала, - сказала Маша, и засмеялась, увидев, какую Нинка сделала пантомиму — уважение, шок, Xzibit. От их смеха взлетела с куста малины маленькая птичка. Внутри началась игра в «Школу ремонта», девочки нашли уцелевшую комнату, все расписанную свастонами, начали разргебать хлам: какие-то обугленные металлоконструкции, сгнившие листья, непонятно что, бывшее когда-то то ли тканью, то ли кусками мебели.
- Когда в книжке попадалось слово «ветошь», я всегда думала: неужели более точного слова не подобрать? - говорила Кристина, поднимая палкой какие-то текстильные останки. - А теперь мы имеем дело именно с ветошью, дамы.
Самой большой проблемой был запах ссанины. Решили, что Маша стащит из дома освежитель воздуха — у нее был брат, на которого можно свалить. Еще для девчачьего штаба им нужен был круглый стол, табуретки, бинокль (чтобы вовремя замечать врагов), книги, тетради для записей, фотоальбом, ловец снов, магнитофон, плакаты Аврил Лавин и магический кристалл. Нинка слушала их планы с горькой усмешкой — на данный момент ни у кого не было даже плаката Аврил Лавин.
- А замок на дверь тоже врежем? У вас спиздят все это добро, - наконец, сказала она, и подружки уязвленно замолчали. Маша чувствовала, как вспыхивают ее уши: это она сказала, что им обязательно нужен магнитофон.
- Не все люди такие, как ты, - наконец, буркнула Кристина, - Можно нам немножко помечтать?
И Нинку это как будто задело.
Игра в «Школу ремонта» больше не клеилась, они вяло сгребли в кучу ветошь, посмотрели на опустевшую, в закатном свете, комнату — свастики теперь кучковались на нежно-розовом фоне, как в домике Барби.
- А вы в курсе, что у Гитлера было пять двойников? - задумчиво спросила Гуля. Маша с Нинкой переглянулись, сдерживая улыбки.
Дом Бармалея
Бомж был высокий и долгобородый, как Дамблдор. Девчонки не знали, как его зовут и откуда он взялся, даже его самого не сразу увидели, сначала только его вещи, разложенные в дальнем углу «Бармалея» — сгоревшей сто лет назад лыжной базы, от нее сохранился первый этаж, кое-где — даже потолок уцелел. В окнах не было рам, вокруг все заросло дикой малиной, крапивой и высокой травой — теперь девчонки уже протоптали в ней дорожку.
Они искали место для своего штаба, и Маша предложила «Дом Бармалея» — так называл заброшку папа, когда пугал ее, маленькую, в лесу.
- Я не пойду в «Дом Бармалея», там призраки, - сразу сказала Кристина: две длинные косы, всегда новое чистое платье, прямое включение мнения их родителей.
- Какие призраки? - фыркнула Маша. - Сгоревших лыж? Там в пожаре даже не погиб никто.
- А ты откуда знаешь? Может, власти скрывают? - спросила Гуля обычным своим, бесцветным, инопланетным, голоском, ее взгляд блуждал, не задерживался на лицах подружек. - Аномальные зоны всегда скрывают, вы про Молебку слышали что-нибудь?
- Да, Гуль, слышали — от тебя! — воскликнула Маша, и Гуля повела плечами, мол, ну и пожалуйста, не хотите — не верьте. Гулю воспитывала бабушка, они каждый вечер смотрели рен-тв и «Битву экстрассенсов».
Спор, вроде как, закончился, и все обернулись к Нинке — последнее слово в любом случае за ней. Она была на год старше, курила, носила рваные штаны, сама себе криво стригла челку, дралась и была «очень плохой компанией», Кристина делала вид, что не знает её, когда была с родителями, и Нинка даже не обижалась.
- Пошли посмотрим, что там за Бармалей, - ухмыльнулась Нинка, и Маша не удержалась, выдохнула с облегчением.
- Я думала, ты первая зассышь лезть в заброшку, - сказала ей Нинка, когда они уже шли по лесной тропе и естественным образом разбились на пары: Нинка с Машей шли впереди, Кристина и Гуля следом. В лесу всегда было прохладней, свет лежал полосами, солнце просвечивало между деревьев, дорожка окрасилась розовато-рыжим — впереди уже можно было различить краснокирпичный остов лыжной базы, окруженный зеленью. Нинка говорила всегда как-то многозначительно, Маша не всегда понимала, почему. Иногда ей казалось, что Нинка смеется над тем, над чем обычно плачут. Маше с ней было тревожно, а без нее — скучно.
- А я туда уже лазала, - сказала Маша, и засмеялась, увидев, какую Нинка сделала пантомиму — уважение, шок, Xzibit. От их смеха взлетела с куста малины маленькая птичка. Внутри началась игра в «Школу ремонта», девочки нашли уцелевшую комнату, все расписанную свастонами, начали разргебать хлам: какие-то обугленные металлоконструкции, сгнившие листья, непонятно что, бывшее когда-то то ли тканью, то ли кусками мебели.
- Когда в книжке попадалось слово «ветошь», я всегда думала: неужели более точного слова не подобрать? - говорила Кристина, поднимая палкой какие-то текстильные останки. - А теперь мы имеем дело именно с ветошью, дамы.
Самой большой проблемой был запах ссанины. Решили, что Маша стащит из дома освежитель воздуха — у нее был брат, на которого можно свалить. Еще для девчачьего штаба им нужен был круглый стол, табуретки, бинокль (чтобы вовремя замечать врагов), книги, тетради для записей, фотоальбом, ловец снов, магнитофон, плакаты Аврил Лавин и магический кристалл. Нинка слушала их планы с горькой усмешкой — на данный момент ни у кого не было даже плаката Аврил Лавин.
- А замок на дверь тоже врежем? У вас спиздят все это добро, - наконец, сказала она, и подружки уязвленно замолчали. Маша чувствовала, как вспыхивают ее уши: это она сказала, что им обязательно нужен магнитофон.
- Не все люди такие, как ты, - наконец, буркнула Кристина, - Можно нам немножко помечтать?
И Нинку это как будто задело.
Игра в «Школу ремонта» больше не клеилась, они вяло сгребли в кучу ветошь, посмотрели на опустевшую, в закатном свете, комнату — свастики теперь кучковались на нежно-розовом фоне, как в домике Барби.
- А вы в курсе, что у Гитлера было пять двойников? - задумчиво спросила Гуля. Маша с Нинкой переглянулись, сдерживая улыбки.
❤5
- Пошли отсюда, - сказала Нинка.
Они приходили туда много раз, принесли освежитель воздуха, старые походные пенки, чтоб можно было сидеть, игральные карты. Гадали, болтали, рисовали стойким маркером татуировки, Маша читала вслух свои рассказы — про девочек, которые живут без родителей в соседних квартирах и играют в группе. Еще там, в «Бармалее», хорошо было петь — их голоса отражались от голых стен и резонировали, резонировали — у девочек голова кружилась от собственных голосов. Иногда Гуля начинала просто мычыть что-то неведомое, сочинять на ходу мотив — и Маша подхватывала на пару тонов ниже, и Кристина вступала своим хрустальным кукольным голоском. Нинка пела редко, замолкала, как только Маша замечала ее пение и взглядывала на нее — замолкала, принималась разминать себе плечи или бросать камушки в стену, или уходила типа покурить.
Вещи бомжа вломились в их штаб без объявления войны. Как-то девчонки пришли — а там мешок, вонючая клетчатая сумка, куртка, еще какой-то баул, пахнет чем-то странным, не алкоголем, наверно, просто немытым телом, нестиранной одеждой.
Пару секунд девчонки стояли, потрясенные вторжением, первой отмерла Нинка. Схватила баул и швырнула в окно, потянулась за сумкой — и Маша, сама от себя не ожидая, перехватила ее руку.
- Не надо!
- Почему? Бомжара тупой, это наше место!
- А вдруг ему больше некуда пойти?
- Бомжам все дороги открыты.
- Нина.
Нинка закатила глаза и отпнула сумку к стене. Маша сама не знала, почему вдруг впряглась за незнакомого бездомного — родители учили ее быть доброй и помогать обездоленным, а эти вещи, этот запах — такое явно принадлежало человеку в беде.
- Мы ведь тоже сюда пришли, потому что нам нужно было спокойное укромное место, где нас никто не тронет, - тихо сказала Маша, и Гуля с Кристиной виновато переглянулись. Нинка грызла заусенец, ни на кого не глядя.
- Нельзя выкидывать его вещи. Это все, что у него есть, - сказала Маша, и Нинка фыркнула.
- Капец ты принцесса. Ладно, как скажешь. Может, еще посыпем пол лепестками роз?
Они проследили из-за кустов: бездомный и правда пришел: он был высоченный, с длинной седой бородой, с длинными волосами, в теплой куртке в разгар июля и резиновых сланцах. Пахло от него так же, как от вещей, только сильнее, когда он прошел мимо, Нинка демонстративно зажала нос ладонью. А остальным он понравился — его прямая фигура, сходство с Дамблдором (Гуля сходу стала называть его «старец»), одежда не по погоде.
- Надо как-то помочь Старцу.
Нинка уже свернула к себе, Гуля, Маша и Кристина шли по домам, все лица были розовые от заката, все волосы — рыжие, будто они сестры. Скрипели качели, девчонки постарше крутили «солнышко» на площадке возле «Товаров для дома».
- Как ему помочь? У тебя есть лишняя комната?
- Нет. Ну горячей воды ему принести, чая, может, бич-пакет.
- Нинка обалдеет, что мы усыновили старца.
Девчонки залезли в копилки и с утра пошли в магазин: купили Старцу пару носков, зубную щетку, пасту, лапшу «Роллтон», бутылку «Колокольчика», долго рассматривали отдел с книжками: что бы Старцу захотелось почитать? «Вора в законе»? - «Какой вор в законе, ты дура?» - «У меня папа их читает...» В итоге купили журнал сканвордов, ручку и тетрадку с котятами на обложке. «У него, наверно, много мыслей. Ходит, ходит, все время один — а так у него будет, куда записать».
Нинка смотрела на всю эту благотворительность с таким лицом, будто девочки этого Старца заживо освежевали. Они снова пришли все вместе в «Бармалея», но теперь — чтобы «подарить» свое ощущение дома бездомному. Они подмели еловыми лапами пол, разложили его разбросанные вещи, поставили на видное место бутылку воды, купленную еду, конфеты «шипучка», положили поверх вещей тетрадку с котятами и сканворды. Нарвали цветов и поставили в стаканчик в проеме окна. Поверх свастик прилепили три лучшие наклейки с «Зачарованными».
- Вы за что его так полюбили, бомжару этого? Он вам что-то хорошее сделал? - недоумевала Нинка, переводя взгляд с доширака на букетик цветов.
- Он не сделал ничего плохого. У него тяжелая жизнь.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Они приходили туда много раз, принесли освежитель воздуха, старые походные пенки, чтоб можно было сидеть, игральные карты. Гадали, болтали, рисовали стойким маркером татуировки, Маша читала вслух свои рассказы — про девочек, которые живут без родителей в соседних квартирах и играют в группе. Еще там, в «Бармалее», хорошо было петь — их голоса отражались от голых стен и резонировали, резонировали — у девочек голова кружилась от собственных голосов. Иногда Гуля начинала просто мычыть что-то неведомое, сочинять на ходу мотив — и Маша подхватывала на пару тонов ниже, и Кристина вступала своим хрустальным кукольным голоском. Нинка пела редко, замолкала, как только Маша замечала ее пение и взглядывала на нее — замолкала, принималась разминать себе плечи или бросать камушки в стену, или уходила типа покурить.
Вещи бомжа вломились в их штаб без объявления войны. Как-то девчонки пришли — а там мешок, вонючая клетчатая сумка, куртка, еще какой-то баул, пахнет чем-то странным, не алкоголем, наверно, просто немытым телом, нестиранной одеждой.
Пару секунд девчонки стояли, потрясенные вторжением, первой отмерла Нинка. Схватила баул и швырнула в окно, потянулась за сумкой — и Маша, сама от себя не ожидая, перехватила ее руку.
- Не надо!
- Почему? Бомжара тупой, это наше место!
- А вдруг ему больше некуда пойти?
- Бомжам все дороги открыты.
- Нина.
Нинка закатила глаза и отпнула сумку к стене. Маша сама не знала, почему вдруг впряглась за незнакомого бездомного — родители учили ее быть доброй и помогать обездоленным, а эти вещи, этот запах — такое явно принадлежало человеку в беде.
- Мы ведь тоже сюда пришли, потому что нам нужно было спокойное укромное место, где нас никто не тронет, - тихо сказала Маша, и Гуля с Кристиной виновато переглянулись. Нинка грызла заусенец, ни на кого не глядя.
- Нельзя выкидывать его вещи. Это все, что у него есть, - сказала Маша, и Нинка фыркнула.
- Капец ты принцесса. Ладно, как скажешь. Может, еще посыпем пол лепестками роз?
Они проследили из-за кустов: бездомный и правда пришел: он был высоченный, с длинной седой бородой, с длинными волосами, в теплой куртке в разгар июля и резиновых сланцах. Пахло от него так же, как от вещей, только сильнее, когда он прошел мимо, Нинка демонстративно зажала нос ладонью. А остальным он понравился — его прямая фигура, сходство с Дамблдором (Гуля сходу стала называть его «старец»), одежда не по погоде.
- Надо как-то помочь Старцу.
Нинка уже свернула к себе, Гуля, Маша и Кристина шли по домам, все лица были розовые от заката, все волосы — рыжие, будто они сестры. Скрипели качели, девчонки постарше крутили «солнышко» на площадке возле «Товаров для дома».
- Как ему помочь? У тебя есть лишняя комната?
- Нет. Ну горячей воды ему принести, чая, может, бич-пакет.
- Нинка обалдеет, что мы усыновили старца.
Девчонки залезли в копилки и с утра пошли в магазин: купили Старцу пару носков, зубную щетку, пасту, лапшу «Роллтон», бутылку «Колокольчика», долго рассматривали отдел с книжками: что бы Старцу захотелось почитать? «Вора в законе»? - «Какой вор в законе, ты дура?» - «У меня папа их читает...» В итоге купили журнал сканвордов, ручку и тетрадку с котятами на обложке. «У него, наверно, много мыслей. Ходит, ходит, все время один — а так у него будет, куда записать».
Нинка смотрела на всю эту благотворительность с таким лицом, будто девочки этого Старца заживо освежевали. Они снова пришли все вместе в «Бармалея», но теперь — чтобы «подарить» свое ощущение дома бездомному. Они подмели еловыми лапами пол, разложили его разбросанные вещи, поставили на видное место бутылку воды, купленную еду, конфеты «шипучка», положили поверх вещей тетрадку с котятами и сканворды. Нарвали цветов и поставили в стаканчик в проеме окна. Поверх свастик прилепили три лучшие наклейки с «Зачарованными».
- Вы за что его так полюбили, бомжару этого? Он вам что-то хорошее сделал? - недоумевала Нинка, переводя взгляд с доширака на букетик цветов.
- Он не сделал ничего плохого. У него тяжелая жизнь.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤6
- Почему нельзя сделать человеку что-то хорошее просто так? - отвечала Маша, впервые споря с Нинкой по-настоящему. Она гнала от себя эту мысль, но не получалось совсем-совсем ее не думать: самой Нинке Маша с подружками выписали аналогичный аванс.
Закончив с подготовкой сюрприза, девочки снова спрятались в кустах и стали поджидать Старца. Зудели комары, ноги у всех были уже расчесаны до крови, Маша выковыривала кровавую грязь из-под ногтей. В ветках деревьев скакали птицы, Кристина назвала их по видам. «Это варакушка была» - «Варакушка здесь вообще не водится» - «Как думаешь, кому я больше поверю: своим глазам или твоим словам?» - «Ну и дурочка». Маша все поглядывала на дорогу, откуда должен был появиться Старец. Наконец, Нинка слегка толкнула ее в плечо: «Да не переживай, он обрадуется» - Маша удивленно и обрадованно заглянула ей в глаза, но Нинка сразу отвернулась.
Он не обрадовался. Как только Старец появился на дорожке, сразу стало ясно — сегодня он пьяный. Он шел, пошатываясь, в нос ударил знакомый уже запах тела, но теперь еще и разило спиртом. Он терял на ходу свои тапки, возвращался, с трудом засовывал в них опухшие ступни.
Когда он скрылся внутри заброшки, сначала ничего не было слышно — шаги, шуршание. Первыми из окна вылетели цветы в стаканчике. Они упали прямо рядом с укрытием девчонок — и тогда уже стало понятно, что лучше им бежать, но все сидели на корточках, смотрели завороженно на тень в оконном проеме «Бармалея», метавшуюся внутри. Он орал на кого-то матом, ругался, швырял в стены вещи, разорвал пополам тетрадку, швырнул мятые огрызки из окна. Маша не сразу заметила, что закусила губу почти до крови.
Они так и сидели, пока Нинка не сорвалась с места, секунда — и она уже внутри. «Говнюк старый! Урод!» Маша прибежала, когда Нинка уже колотила Старца по голове, вскочив ему на спину, обхватив его грудь ногами. Он топтался и рычал, пытаясь скинуть Нинку с себя, но плохо координировал.
- Нинка, пусти его! Пойдем отсюда! - умоляла Маша, уже рыдая от испуга. Гуля тряслась у нее за спиной, Кристина замерла снаружи, у входа, будь у них телефоны, она бы уже вызывала полицию. Старец кричал, осыпаемый ударами, глаза у него были дикие. - Нинка, отпусти его! Что с тобой такое?!
Вдвоем они с Гулей оттащили Нинку от старика, вывели наружу. Разлетались на ветру куски тетрадных листочков, трепетали лепестки цветов в стаканчике. Кристина только и говорила о том, что родители ее убьют, если подумают, что она тоже дралась с бомжом. Гуля сказала, что этот старик, наверное, из секты Столбуна. Нинка и Маша молчали, только Нинка пропустила свой поворот, пошла дальше, с остальными, проводила Машу до подъезда.
- Почему ты на него напала?
- Да не знаю, выбесил.
- Почему он разозлился? Мы же просто хотели его порадовать...
- Потому что он говнюк. Не знаю. Может, подумал, что его типа пожалели? Или просто разозлился, что кто-то приходил в его гнездо.
- Хочешь сказать «а я же тебе говорила»?
- Нет. Оставайся всегда принцессой.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Закончив с подготовкой сюрприза, девочки снова спрятались в кустах и стали поджидать Старца. Зудели комары, ноги у всех были уже расчесаны до крови, Маша выковыривала кровавую грязь из-под ногтей. В ветках деревьев скакали птицы, Кристина назвала их по видам. «Это варакушка была» - «Варакушка здесь вообще не водится» - «Как думаешь, кому я больше поверю: своим глазам или твоим словам?» - «Ну и дурочка». Маша все поглядывала на дорогу, откуда должен был появиться Старец. Наконец, Нинка слегка толкнула ее в плечо: «Да не переживай, он обрадуется» - Маша удивленно и обрадованно заглянула ей в глаза, но Нинка сразу отвернулась.
Он не обрадовался. Как только Старец появился на дорожке, сразу стало ясно — сегодня он пьяный. Он шел, пошатываясь, в нос ударил знакомый уже запах тела, но теперь еще и разило спиртом. Он терял на ходу свои тапки, возвращался, с трудом засовывал в них опухшие ступни.
Когда он скрылся внутри заброшки, сначала ничего не было слышно — шаги, шуршание. Первыми из окна вылетели цветы в стаканчике. Они упали прямо рядом с укрытием девчонок — и тогда уже стало понятно, что лучше им бежать, но все сидели на корточках, смотрели завороженно на тень в оконном проеме «Бармалея», метавшуюся внутри. Он орал на кого-то матом, ругался, швырял в стены вещи, разорвал пополам тетрадку, швырнул мятые огрызки из окна. Маша не сразу заметила, что закусила губу почти до крови.
Они так и сидели, пока Нинка не сорвалась с места, секунда — и она уже внутри. «Говнюк старый! Урод!» Маша прибежала, когда Нинка уже колотила Старца по голове, вскочив ему на спину, обхватив его грудь ногами. Он топтался и рычал, пытаясь скинуть Нинку с себя, но плохо координировал.
- Нинка, пусти его! Пойдем отсюда! - умоляла Маша, уже рыдая от испуга. Гуля тряслась у нее за спиной, Кристина замерла снаружи, у входа, будь у них телефоны, она бы уже вызывала полицию. Старец кричал, осыпаемый ударами, глаза у него были дикие. - Нинка, отпусти его! Что с тобой такое?!
Вдвоем они с Гулей оттащили Нинку от старика, вывели наружу. Разлетались на ветру куски тетрадных листочков, трепетали лепестки цветов в стаканчике. Кристина только и говорила о том, что родители ее убьют, если подумают, что она тоже дралась с бомжом. Гуля сказала, что этот старик, наверное, из секты Столбуна. Нинка и Маша молчали, только Нинка пропустила свой поворот, пошла дальше, с остальными, проводила Машу до подъезда.
- Почему ты на него напала?
- Да не знаю, выбесил.
- Почему он разозлился? Мы же просто хотели его порадовать...
- Потому что он говнюк. Не знаю. Может, подумал, что его типа пожалели? Или просто разозлился, что кто-то приходил в его гнездо.
- Хочешь сказать «а я же тебе говорила»?
- Нет. Оставайся всегда принцессой.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤12🏆1
Короче. Саня вдохновился рассказом Саши по теме "Путешествие" и написал стихотворение по теме "Старый дневник".
Я репощу, а сама пишу про "Встречу".
Я репощу, а сама пишу про "Встречу".
❤4
Forwarded from BABIY. Музыка, стихи
#плачь_плачь_строчи_строчи
3. Старый дневник
Гостил я в родительском доме
И старые вещи свои
Достал из громоздкой коробки,
И был среди них мой дневник
Писал я тогда ежедневно
И всякую мелочь вносил
Пока лет в шестнадцать, наверное
Рутину свою не сменил
Читал я взахлёб, с интересом
Ведь многое я позабыл
Друзей описанье подробное;
Кого ненавидел, любил.
И вот, открываю страницу,
Смотрю, и не верю глазам
Мой почерк на ней изменился
Как будто писал я не сам
Как будто бы я торопился
Куда-то, не знаю куда.
В дневник я сильнее вцепился
В нëм строки лились как вода:
"Я знаю, припомнишь ты вряд ли
Но прямо сейчас я стою
Где школьные вещи лежали,
И вижу фигуру твою
Мне кажется, мне это снится
Ведь вот сидишь, вылитый я
Но старше заметно, и выше.
И явно стройнее меня.
Ты чуть седоват, что не скроешь,
Наверное - лет тридцать пять...
Сейчас на меня прямо смотришь
Теперь продолжаешь читать
На пальце кольцо, ты женился.
Посмотрим, зайдёт ли жена.
Чуть-чуть интерьер изменился,
Но вижу, я в тех же стенах.
Боюсь подойти, но решаюсь.
И вдруг - тает твой силуэт
С виденьем своим я прощаюсь.
Мне дурно, и сил больше нет".
Закончилась запись на этом
Другие страницы пусты
Как раз, ненастным тем летом
Дневник перестал я вести.
3. Старый дневник
Гостил я в родительском доме
И старые вещи свои
Достал из громоздкой коробки,
И был среди них мой дневник
Писал я тогда ежедневно
И всякую мелочь вносил
Пока лет в шестнадцать, наверное
Рутину свою не сменил
Читал я взахлёб, с интересом
Ведь многое я позабыл
Друзей описанье подробное;
Кого ненавидел, любил.
И вот, открываю страницу,
Смотрю, и не верю глазам
Мой почерк на ней изменился
Как будто писал я не сам
Как будто бы я торопился
Куда-то, не знаю куда.
В дневник я сильнее вцепился
В нëм строки лились как вода:
"Я знаю, припомнишь ты вряд ли
Но прямо сейчас я стою
Где школьные вещи лежали,
И вижу фигуру твою
Мне кажется, мне это снится
Ведь вот сидишь, вылитый я
Но старше заметно, и выше.
И явно стройнее меня.
Ты чуть седоват, что не скроешь,
Наверное - лет тридцать пять...
Сейчас на меня прямо смотришь
Теперь продолжаешь читать
На пальце кольцо, ты женился.
Посмотрим, зайдёт ли жена.
Чуть-чуть интерьер изменился,
Но вижу, я в тех же стенах.
Боюсь подойти, но решаюсь.
И вдруг - тает твой силуэт
С виденьем своим я прощаюсь.
Мне дурно, и сил больше нет".
Закончилась запись на этом
Другие страницы пусты
Как раз, ненастным тем летом
Дневник перестал я вести.
❤3
#плачь_плачь_строчи_строчи
Встреча
Наташа думала, такое случается только с девочками. Ее и раньше вызывали на встречи с классухой Никиты — разговоры ни о чем в пустом классе, запах хлорки, пыли, подросткового пота: «Никита ни с кем не дружит, кроме Максима» — «Ну и что? С Максимом же дружит». И звучали уже другие слова: «отрывается от коллектива», «держится особняком», «не ладит с ребятами». И она мямлила что-то, оправдывалась, как будто сама еще ребенок: у него нет с ними общих интересов, он творческий, читает много, и классуха хмыкала: «Хотите сказать, Никита слишком хорош для дружбы с одноклассниками?»
И Наташа обещала с ним поговорить, пойти к психологу, и всю дорогу домой придумывала, как должна была защитить его, как защитила бы, будь она нормальной матерью.
Но она смотрела на своего Никиту, и девочка-подросток внутри нее совсем не удивлялась, что никто с ним не дружит. Она бы тоже не стала с ним дружить. Он был вечно угрюмый, отвечал односложно или вообще не отвечал, лицо у него цвело угрями, а он ни за что не хотел лечиться, трудно было заставить его принять душ, помыть голову. Полгода назад он заявил, что его призвание — писать иконы, стал читать Библию, просил отца отвезти его в монастырь, и тот закатил скандал, что Наташа «испортила парня» - а она ни сном ни духом ни про какой монастырь, с чего его понесло в религию? Никита не отвечал, смотрел в ютубе видео, как писать иконы. С чего вдруг все эти гопники из класса станут с ним дружить? Даже про Максима он сказал пару дней назад, что тот ему не друг и никогда не был.
И вот теперь ее снова вызвали на встречу. Классуха сказала, что Никита не был в школе три дня — Наташа об этом, конечно, не знала. До сына не дозвонилась, написала гневное сообщение в чате и поехала на встречу сразу после работы, шлепала по февральской грязи по темной улице, оскальзывалась на спрятанном под слоем снежной каши льду.
У нее самой все сжималось внутри, как только закрывалась за ней тяжелая школьная дверь, а в нос ударял этот специфический школьный запах — как будто ей не больше пятнадцати, как будто ее сейчас отругают и засмеют. И все же она понимала, что Никита должен ходить сюда пять дней в неделю, что это правильно — она ведь выдержала когда-то, теперь его черед.
В кабинете классухи были еще директриса, школьный психолог и какой-то мужик. Все сидели такие мрачные, будто умер кто-то. Мрачные и нервные. Наташа прошла, чуть ли не на цыпочках, и предательски скрипнул пол под ее ногой, и, когда она отодвигала стул, ножки проскребли с громким скрежетом. В пуховике она едва помещалась за парту, и сразу вспотела, но постеснялась встать и снять его. Все смотрели на нее как-то странно и одинаково — с осуждением. Никита что, экзамены прогулял?
— Спасибо, что пришли, Наталья Александровна, - сказала директриса, плечистая, жесткая женщина, - У Никиты серьезные проблемы.
— Что такое? — Наташа зачем-то постаралась улыбнуться, просто из вежливости, но, кажется, получилось глупо. От батарей шел жар, подмышки взмокли, по спине потекла струйка пота. Классуха будто бы избегала смотреть на нее, мужик разглядывал собственные, сложенные в замок, руки.
— По школе распространились его фотографии, - сказала директриса и добавила, глядя на Наташу, как бультерьер. — Интимного характера.
— В смысле? — Наташа правда подумала, ей послышалось. Или по крайней мере, она что-то не так поняла.
— В прямом. Ваш Никита рассылает детям неприличные селфи, — голос директрисы был бесстрастен и неумолим. Снаружи высыпали после второй смены школьники, заголосили на все лады. У Наташи пот тек теперь по голове, струился между волос, стекал по вискам и за ушами.
— Это какая-то ошибка, зачем ему этот делать? — спросила она куда тише, чем ей хотелось. Она не верила, но ей уже сейчас не хватало воздуха, ныло в груди.
Встреча
Наташа думала, такое случается только с девочками. Ее и раньше вызывали на встречи с классухой Никиты — разговоры ни о чем в пустом классе, запах хлорки, пыли, подросткового пота: «Никита ни с кем не дружит, кроме Максима» — «Ну и что? С Максимом же дружит». И звучали уже другие слова: «отрывается от коллектива», «держится особняком», «не ладит с ребятами». И она мямлила что-то, оправдывалась, как будто сама еще ребенок: у него нет с ними общих интересов, он творческий, читает много, и классуха хмыкала: «Хотите сказать, Никита слишком хорош для дружбы с одноклассниками?»
И Наташа обещала с ним поговорить, пойти к психологу, и всю дорогу домой придумывала, как должна была защитить его, как защитила бы, будь она нормальной матерью.
Но она смотрела на своего Никиту, и девочка-подросток внутри нее совсем не удивлялась, что никто с ним не дружит. Она бы тоже не стала с ним дружить. Он был вечно угрюмый, отвечал односложно или вообще не отвечал, лицо у него цвело угрями, а он ни за что не хотел лечиться, трудно было заставить его принять душ, помыть голову. Полгода назад он заявил, что его призвание — писать иконы, стал читать Библию, просил отца отвезти его в монастырь, и тот закатил скандал, что Наташа «испортила парня» - а она ни сном ни духом ни про какой монастырь, с чего его понесло в религию? Никита не отвечал, смотрел в ютубе видео, как писать иконы. С чего вдруг все эти гопники из класса станут с ним дружить? Даже про Максима он сказал пару дней назад, что тот ему не друг и никогда не был.
И вот теперь ее снова вызвали на встречу. Классуха сказала, что Никита не был в школе три дня — Наташа об этом, конечно, не знала. До сына не дозвонилась, написала гневное сообщение в чате и поехала на встречу сразу после работы, шлепала по февральской грязи по темной улице, оскальзывалась на спрятанном под слоем снежной каши льду.
У нее самой все сжималось внутри, как только закрывалась за ней тяжелая школьная дверь, а в нос ударял этот специфический школьный запах — как будто ей не больше пятнадцати, как будто ее сейчас отругают и засмеют. И все же она понимала, что Никита должен ходить сюда пять дней в неделю, что это правильно — она ведь выдержала когда-то, теперь его черед.
В кабинете классухи были еще директриса, школьный психолог и какой-то мужик. Все сидели такие мрачные, будто умер кто-то. Мрачные и нервные. Наташа прошла, чуть ли не на цыпочках, и предательски скрипнул пол под ее ногой, и, когда она отодвигала стул, ножки проскребли с громким скрежетом. В пуховике она едва помещалась за парту, и сразу вспотела, но постеснялась встать и снять его. Все смотрели на нее как-то странно и одинаково — с осуждением. Никита что, экзамены прогулял?
— Спасибо, что пришли, Наталья Александровна, - сказала директриса, плечистая, жесткая женщина, - У Никиты серьезные проблемы.
— Что такое? — Наташа зачем-то постаралась улыбнуться, просто из вежливости, но, кажется, получилось глупо. От батарей шел жар, подмышки взмокли, по спине потекла струйка пота. Классуха будто бы избегала смотреть на нее, мужик разглядывал собственные, сложенные в замок, руки.
— По школе распространились его фотографии, - сказала директриса и добавила, глядя на Наташу, как бультерьер. — Интимного характера.
— В смысле? — Наташа правда подумала, ей послышалось. Или по крайней мере, она что-то не так поняла.
— В прямом. Ваш Никита рассылает детям неприличные селфи, — голос директрисы был бесстрастен и неумолим. Снаружи высыпали после второй смены школьники, заголосили на все лады. У Наташи пот тек теперь по голове, струился между волос, стекал по вискам и за ушами.
— Это какая-то ошибка, зачем ему этот делать? — спросила она куда тише, чем ей хотелось. Она не верила, но ей уже сейчас не хватало воздуха, ныло в груди.
❤3
— Вот сами его и спросите, - фыркнула директриса и вступила психологиня: «дышите, мол, расслабьтесь, не переживайте, как обстоят дела с насилием в вашей семье?» У Наташи все в голове перемешалось, ей показывали какие-то скриншоты, которые она не хотела смотреть, и мужик ей втолковывал, что полицию привлекать не нужно, что Никиту самого могут привлечь за распространение детской порнографии, а никто же этого не хочет? Главное сейчас — удалить отовсюду снимки, провести воспитательную беседу, и, может быть, подыскать мальчику другую школу?
Наташа расплакалась, едва вышла за порог класса, прямо в школьном коридоре. Она ведь не такая уж дура — почему ничего не смогла им ответить? Что значит «фото распространилось» — само по себе, что ли? Кто его распространял, кто репостил, кто пересылал дальше — их родителей тоже вызвали на Встречу или только ее? И тут же, мысленно, к сыну: Никита, ты дебил? Как тебе в голову это пришло, зачем? Иконы он пишет, вы гляньте! Мы же нормально тебя воспитывали! Отец узнает — прибьет тебя!
На школьном крыльце играли в снежки, орали, твердый снежный комок прилетел Наташе в плечо, пока она шла через двор. Колени были какие-то вялые, онемевшие, Наташа просто уговаривала себя делать один шаг за другим, просто шагать и ни о чем не думать. Никитин телефон все еще не отвечал, он был онлайн два часа назад.
Ему не могло прийти такое в голову самому — он же не девочка, его фотографироваться обычно не заставишь, он знает, как выглядит, знает, что не красавец. И снова ей стало стыдно, что она думает так о сыне. Вслух она часто говорила ему обратное, но тот, видимо, чувствовал фальшь, видно было, что не верит. Он никому не верил, когда говорили про него что-то хорошее, может, только Максиму.
Пока она шла через темный рынок, по настеленным на лёд картонкам, ее вспотевшая в школе голова совсем замерзла. Чирикнул домофон, пропуская ее в подъезд, она поднялась, тяжело, держась за поручни, к площадке лифта, нажала ключами на кнопку. Лифт металлически лязгнул где-то далеко наверху, задвигался с научно-фантастическими звуками.
Сообщение от Никиты застало ее на площадке лифта, и все побелело в глазах. «Мама я тебя люблю прости». В ушах у нее зазвенело, она сорвалась, не дожидаясь лифта — бегом, по лестнице, только мелькали ступеньки у нее под ногами, гудело пустотой в голове, животе и коленях, рука цеплялась за поручни, и стелились, стелились под ноги все новые ступени, не было им конца.
#плачь_плачь_строчи_строчи
Наташа расплакалась, едва вышла за порог класса, прямо в школьном коридоре. Она ведь не такая уж дура — почему ничего не смогла им ответить? Что значит «фото распространилось» — само по себе, что ли? Кто его распространял, кто репостил, кто пересылал дальше — их родителей тоже вызвали на Встречу или только ее? И тут же, мысленно, к сыну: Никита, ты дебил? Как тебе в голову это пришло, зачем? Иконы он пишет, вы гляньте! Мы же нормально тебя воспитывали! Отец узнает — прибьет тебя!
На школьном крыльце играли в снежки, орали, твердый снежный комок прилетел Наташе в плечо, пока она шла через двор. Колени были какие-то вялые, онемевшие, Наташа просто уговаривала себя делать один шаг за другим, просто шагать и ни о чем не думать. Никитин телефон все еще не отвечал, он был онлайн два часа назад.
Ему не могло прийти такое в голову самому — он же не девочка, его фотографироваться обычно не заставишь, он знает, как выглядит, знает, что не красавец. И снова ей стало стыдно, что она думает так о сыне. Вслух она часто говорила ему обратное, но тот, видимо, чувствовал фальшь, видно было, что не верит. Он никому не верил, когда говорили про него что-то хорошее, может, только Максиму.
Пока она шла через темный рынок, по настеленным на лёд картонкам, ее вспотевшая в школе голова совсем замерзла. Чирикнул домофон, пропуская ее в подъезд, она поднялась, тяжело, держась за поручни, к площадке лифта, нажала ключами на кнопку. Лифт металлически лязгнул где-то далеко наверху, задвигался с научно-фантастическими звуками.
Сообщение от Никиты застало ее на площадке лифта, и все побелело в глазах. «Мама я тебя люблю прости». В ушах у нее зазвенело, она сорвалась, не дожидаясь лифта — бегом, по лестнице, только мелькали ступеньки у нее под ногами, гудело пустотой в голове, животе и коленях, рука цеплялась за поручни, и стелились, стелились под ноги все новые ступени, не было им конца.
#плачь_плачь_строчи_строчи
❤4💔3😢1