Когда пишешь одновременно квир-роман и сценарий про Блокаду Ленинграда (это не сейчас, это я нашла в переписке с женой от 2020-го). Я прошу меня разбудить звонком, потому что на будильники я тогда не реагировала и могла проспать без вмешательства часов 16. (Да кто такой этот ваш депрессивный эпизод?!)

Какие самые несочетаемые темы вы разрабатывали одновременно? Вообще, писать сразу несколько текстов - ок или не ок? Влияют ли друг на друга тексты, если пишутся одновременно?

(Прокралась ли квир тематика в блокадный Ленинград? Да.)

Мы?

Как я перестал бояться и полюбил писать синопсис

Ладно, все ненавидят писать синопсис. На то есть причины: в синопсисе нужно рассказать только «самое важное» - мол, «если ты не можешь уложить самое важное в 3 тыс. знаков, значит ты сам не понял, что написал». Обидно. Пока ты «внутри» текста, в нем нет мелочей, нет "не важного" — ты уже и так выкинул все "не важное" на редактуре, сколько можно-то?

Мне, чтобы написать синопсис, помогло принять, что синопсис не равен тексту и не содержит ✨вайба✨. Это скорее технический документ, сюжетная "рыба" — чтобы издатель мог убедиться, что все эти 250 страниц ты действительно к чему-то ведёшь.

Текст романа редко бывает о чём-то одном, и когда пытаешься выбрать Главное — впадаешь в ступор. Лайфхак в том, чтобы выбрать не Главное, а Структурное — выбрать точку зрения, через которую легче всего ввести читателя в курс дела и перечислить основные сюжетные коллизии, включая финал. Не потому что это самое-самое важное, а потому что, рассказав это, ты дашь представление о содержании всей книги, и это будет законченная история, а не нарезка кадров.

Что практического можно сделать, чтобы эту точку зрения найти:

🔹 Подумать, может, сюжет напоминает какую-то известную сказку или миф. Мне вот подошла сказка о гадком утенке. Я написала придурошный синопсис по мотивам сказки (и отлично провела время) — он начинался так: «К утке-Егору пришли утки в форме и сказали: всё, братан, твой лебедь крякнул» — и уже потом превратила этот великий текст в нормальный.

🔹 Посмотреть на своего героя в начале и в конце текста: как он изменился? Мб, его изменение — и есть «точка зрения», через которую естественно перескажется сюжет. Если герой совсем не изменился — это тоже мысль: ригидность, стагнация, после всех страстей всё осталось как раньше.

🔹 Поискать в своей завязке смысловые антитезы — это суть конфликт истории, его бы обозначить в первом предложении. Скорее всего, он есть, даже если сначала его не видно. Мне помогает вспомнить для примера фильмы 80-х и 90-х: качкам-бодибилдерам приходится стать няньками; богатый белый невиновный мужик попадает в тюрьму за убийство, которого не совершал; богатая наследница в депрессии влюбляется в бедного художника на борту не такого уж непотопляемого корабля. Конечно, Роуз — не сводится к «богатой тетке», а Джек — к «бедному художнику», но в первом предложении штампы — наши союзники. Они помогают сразу сказать кто герой, что вокруг него, и в чем проблема.

🔹 Можно сначала написать "большой синопсис". Я написала сначала на 8 тыс знаков (а надо до 3 тыс, край — до 5), а потом сократила его ЕЩЕ РАЗ, чтобы уложиться в 3 тысячи. Мне было проще сжать текст до «рыбы» в несколько подходов.

🔹 В последнем предложении написать прямым текстом, каков итог (сегодня я многое понял), я использовала прям те же маркерные слова, что и в экспозиции, чтобы подчеркнуть изменение.

Не знаю, насколько успешный у меня получился синопсис, время покажет. Но, раз я его написала, это уже «выше ожидаемого»)) Буду рада, если мой опыт кому-то поможет — все мы странники и пришельцы на земле, хуле.

Поделитесь тоже, есть у вас какие-то методы против синопсиса?

#строчу_и_плачу@strochu_i_plachu

Чек-лист "Как написать в издательство и не облажаться"
(хотя бы с письмом)

Соберу в кучу, что нагуглила, чтоб потом не гуглить опять.

🔹 Адрес, куда слать рукопись, проверяем в тг-канале издательства — на сайте может быть указан вообще другой адрес.
🔹 В теме письма пишем «Рукопись на рассмотрение_Название_Автор» — поможем издателю не потерять наше письмо.
🔹 В теле письма: здороваемся, представляемся.
🔹 Опять пишем название книги, сколько авторских, для какой аудитории
🔹 Короткая аннотация. Два-три предложения о книге: основной замут, интрига, настроение. Хорошо будет посмотреть, как сформулирована миссия издательства, куда направляем рукопись — и написать, почему текст им подходит. Издательство заявлено как публикующее «книги для эскапизма» — подчеркиваем, что в рукописи, например, ностальгические вайбы, узнаваемое, но слегка идеализированное прошлое.
🔹 На какие книги похожа наша рукопись — вроде, стесняться не надо, можно брать супер мейнстримные книжки, чтобы было быстро понятно, что мы имеем в виду: «это как «Сумерки», только в Перми 90-х и с вампирской ОПГ».
🔹 НЕ оцениваем свою книгу: «интересная», «увлекательная», «красивый слог» — мимо. Это пустые слова, оставляем только конкретику.
🔹 Если текст был опубликован где либо, сознаёмся и прикрепляем все ссылки.
🔹 Пишем «с уважением», оставляем свои контакты: почту-телефон.
🔹 Не забываем прикрепить к письму текст, синопсис и биографию — файлы называем по типу «Название_Автор_Синопсис» и в сам файл тоже можно имя с почтой написать.
🔹 В биографии пишем только те факты, которые добавляют нам экспертности: образование, публикации, иной опыт, отраженный в тексте (да, я буквально написала, что я грустный гей, и книжка о том же, не знаю, насколько это тупо). Наверно, автору воображаемого романа про АУЕ-вампиров следует указать, сколько у него ходок.

Добавьте, если что забыла

✨Писать каждый день✨

Все об этом говорят, все, вроде, согласны — писать надо каждый день. Я каждый день пишу теперь только сообщения в телеге. Когда писала «Меня здесь нет», это обычно были огромные сессии часов по 9 раз в две недели или периоды гиперфиксации с писаниной часов по 7-8 каждый божий день — с обязательными месяцами апатии после.

Мне хочется ввести в привычку что-то писать, а главное — заканчивать и выкладывать. Делать это в одиночку страшно, поэтому я попросила чат GPT придумать мне 30 тем для коротких рассказов, на 30 дней — типа как инктобер, только чтобы писать, а не рисовать. Темы немножечко отдают подготовкой к ЕГЭ по русскому, но я решила без перфекционизма подходить, а то я год эти темы составлять буду. Если кто-то давно ждал повода угореть по рассказам - присоединяйтесь!

Можно еще выбрать, какой навык, помимо регулярности, надо прокачивать и направить все силы туда. Мне бы хотелось прокачать женских персонажей, или, может, поподражать каким-нибудь диким дядькам типа Бориса Виана (но чот кажется, это задачка не на один день), научиться писать диалоги, в которых никто не курит (килл ми).

Удачи мне не слиться через два дня

Ну што, я написала первый рассказ, тема — Тайна. Получилось, как водится, мерзко, хорошо, что на одну страничку всего, 4 тыщщи знаков. Скорее эскиз, чем рассказ, ну и ладно. Я базировалась на реальной истории, но реальная — куда безумней, содержит массу перипетий и подробностей.
(ставь лайк, если смотришь трукрайм больше, чем следовало бы)

1. Тайна навсегда

Они не знали, что мертвы, и рассказать им было нельзя, так объяснил дядя Серёжа: они должны думать, что притворяются хорошо, думать, что ты притворяешься тоже. Стоит им что-то заподозрить — всему конец, они сделают с ней и с дядей Серёжей то же, что с остальными. Убьют, захватят тело, её руки станут — их руки, её глаза — их глаза, её волосы — их волосы. Они будут ходить вместо неё в школу, полную других мертвых детей, мертвая учительница будет повторять у доски каждый день одни и те же правила: от перемены мест слагаемых сумма не меняется.
Дядя Серёжа уходил иногда с дачи, и она себе места не находила: что если чем-то он себя выдаст? Что если какой-то мертвец вперит в него свои ненастоящие глаза, заметит, как дрожат руки? У мертвых никогда не дрожали руки. Когда им как-то раз пришлось ехать среди мертвецов в электричке, она упросила дядю Серёжу низко-низко надвинуть панамку ей на глаза, и сидела всю дорогу, уткнувшись в коленки, потея от страха, зажатая между дядей Серёжей и липким, влажным мертвецом.
Апокалипсис наступил в её день рождения, на шашлыках: мама в купальнике, хвостатая пирамидка арбуза, папа ныряет в речку с бревна, играет из машины музыка, дядя Серёжа обнимает папу за плечи, они фоткаются с шампурами, тётя Вероника и тётя Кристина громко смеются и танцуют, и тащат маму за руки, а дядя Антон машет доской, раздувает мангал и ругается, что она подошла слишком близко: «Обожжёшься! Давай-ка, иди поиграй сама!» Она помнила, как стало темно и сонно, как что-то громко хлопнуло — и как она лежала на земле, и в спину впивалась шишка, но не было сил пошевелиться: а верхушки сосен тянулись к небу и качались, качались, и кружилась её голова.
А потом — машина, и дядя Серёжа, весь в крови, лежит снаружи на земле. Он сначала тоже не знал, что случилось, они вместе во всём разобрались — что люди вокруг больше не люди. Дикторы федеральных каналов перестали моргать, телефон больше не ловил сеть - мертвецам не нужно было звонить друг другу, все теперь говорили с одинаковыми ошибками: звОнит, тортЫ, на улице не стало кошек и старушек с палочками — они мертвецам тоже были не нужны.
Мама и папа погибли. Дядя Серёжа плакал, когда рассказывал — внешне они не изменились, но дядю Серёжу не узнали и — у неё все вымерзло внутри от этих слов — не помнили, что у них была дочка. Видимо, их с дядей Серёжей не было поблизости, когда все случилось, они «не прогрузились» — может быть, во всем мире только они двое «не прогрузились», может, только они двое остались в живых.
В первые дни она только плакала, почти ничего не ела, дядя Серёжа приносил ей попить, и она проваливалась тогда в черный, замкнутый, как погреб, сон — просыпалась, снова плакала, снова засыпала. О тех первых днях (неделях?) она помнила мало: как качаются от ветра высокие кусты полыни на участке, как ползет по половице двухвостка, как шуршит радиоприемник, на котором дядя Серёжа пытается поймать какую-нибудь волну выживших, как он стрижет ей ногти, распаренные в теплой воде, как гладит морщинки-ёлочки на её пальцах.
Если они последние выжившие в Апокалипсисе, значит, они единственные могут все исправить. Возродить человечество. Слышала ли она про Адама и Еву? Знает ли она, как это бывает у мужчины и женщины? Это естественно, тут нечего бояться. Она даже не знала, когда это случилось в первый раз — она была сонная и помнила только древесные пятна на потолке, блеск смолы и как складывались пятна в морды и смеялись, как было душно и странно, и как болело потом, и тело все было какое-то липкое, а дядя Серёжа плакал: «Если они узнают — я не знаю, что они с нами сделают. Мы теперь не просто выжившие, мы повстанцы. Никто и никогда не должен узнать. Даже если мы найдем кого-то, похожего на живого — никому нельзя открывать эту тайну, ты понимаешь?» Она кивала, смотрели пятна с потолка.
Она поклялась, что не скажет — поклялась маминым купальником, пирамидкой арбуза, музыкой из машины, последним днём рождения. Тайна навсегда.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Бро ворвался в челлендж, только со стихами (так можно было) Поддержим!

Погнали. Стих довольно вольный (лол).


Стой, не ходи, там тебя ждёт леса тьма.
Даже не думай, чтоб не сойти с ума.
Их не вернуть назад, тех, кто пошёл туда.
Стой, не ходи, там ждёт тебя только беда.

Тайною манит, в том не твоя вина.
Те, кто поддался, голос их - тишина.
Те, кто посмел пойти, лица их - пелена.
Кто уходил - свечкой горит у окна.

Шаг за порог, по траве, не одетый, босой.
Словно верёвкой тянет меня в лес густой.
Что здесь таится, в чаще, где нет ни следа?
Узнаю теперь, но уже не скажу.
Никогда.

А вот еще моя бести и бета-ридерка присоединилась к рассказовому челленджу (красотка)

День второй, рассказ второй, тема - "Путешествие". Я вот, вроде, плюс-минус путешествовала, но как этот опыт упаковать в рассказ, не знаю - получается трэвел блог, а не рассказ. Короче, в итоге вот вам крошечный приквел к "Меня здесь нет" - про детство главного героя и его лучшей подруги. В принципе, если бы я заменила имена, это могли бы быть другие персонажи, просто похожие - но давайте я не буду вас обманывать и делать вид, что легко отпустила героев, которых писала 6 лет, да? Все мы люди.

#плачь_плачь_строчи_строчи "Путешествие"

2. Везувий

За гаражами курился Везувий. Воздух дрожал от жары, асфальт пошел трещинами, выгорела вся трава, уличные собаки лежали в тени и не гавкали, даже алкашей возле «Продуктов 24» сегодня не было: тишина, зной, сиеста. Горб Везувия впереди, Настина потная спина под шляпой, теплая бутылка «Колокольчика» лупит по ногам.
Вчера они играли в Древний Рим на заброшенной стройке, сегодня Настя придумала Везувий. В Древнем Риме было круто: они завернулись в простыни, Настя надела венок из одуванчиков и сказала, что это лавр, а сама она — Юлий Цезарь, и задача Егора — предать ее. На заброшке остались раскрошенные бетонные лестницы, пара квадратных колонн, уходящих в небо, кучи гравия, осыпающаяся стена и оконный проем — тоже развалины, призрак места, которого так никогда и не было. Егор всадил Насте в спину кинжал и перерезал горло, она была жутко довольна, много хрипела и драматично ползала по полу, все бычки на себя собрала.
Потом, правда, пришли старшаки из 6"В" и изгнали их из Рима, и обозвали его «педиком» — Настя говорила, это всё тога, но Егор знал: дело не только в ней. Они обзывали его педиком потому же, почему у Насти под шляпой — залысина. Потому что Егор и Настя странные, их прикольно обозвать или засунуть комок жвачки в волосы, это весело.
Настя нырнула в тень от пятиэтажки и стала пробираться, пригнувшись, под окнами, махала Егору со страшными глазами: следуй, мол, за мной, но тихо! Он тоже пригнулся, побежал за ней, задевая плечом шершавую стену пятиэтажки, пока Настя не замерла, приложив палец к губам.
На траве между клумбами лежал тигр, вылизывал свои огромные мохнатые лапы, блестела на солнце мощная полосатая спина. Сердце колотилось так громко, казалось, тигр услышит — но он на них не смотрел, качал здоровенной головой, проводя языком по лапе. Настя спросила глазами: «пойдем дальше?» — и они пошли, стараясь ступать неслышно, чтобы не потревожить тигра.
Везувий насыпали пару недель назад — там, за гаражами, по слухам строили аквапарк, все перекопали, обнесли забором — но Везувий был гораздо выше забора. Он состоял из красной глины, покрылся коркой и трещинами на солнце. Тень от него — прохладная, монолитная, тянулась через забор, ложилась на стены и крыши гаражей.
Настя немного подкопала песок под сетчатыми воротами и нырнула под них, пролезла гусеницей, лежа на спине. Шляпа у нее слетела, и Егор на секунду увидел светлое розовое лысое пятнышко по центру головы — и тут же Настя надела шляпу обратно. Егор перебросил ей через забор свою футболку и полез без нее (мама убьет, если испачкать футболку).
Они лезли на вершину примерно сто тысяч лет, ноги скользили, глина откалывалась, сыпалась, по футболке расползлись красно-рыжие пятна, от жары стучало в голове, хлюпало в подмышках, текло по спине и ушам, Настины волосы под шляпой были совсем мокрые.
Наконец, Егор залез и сперва подал Насте руку, втащил ее за собой, и только потом посмотрел: под ногами раскинулись Помпеи. Он видел все в подробностях: колоннаду храма Юпитера, и бегущего Аполлона, фрески и мозаики, оливы, ползущий по камню виноград, мостовые, залитые светом — от жары все дрожало, голова раскалывалась, перед глазами будто летали мушки. Егор потер лицо ладонями — и морок рассеялся. Они с Настей стояли вдвоем на глиняной куче — крыши гаражей бликовали на ярком солнце.
Настя стояла, закрыв глаза, а потом вдруг вскинула руки к небу.
— Юпитер, величайший из богов! Я взываю к тебе!
От ее крика вспорхнули птицы. Егор хотел было попросить ее орать потише, на стройке может быть охранник, но вглянул на ее лицо — как со старинной картины, в экстазе веры — и замолчал.
— Юпитер! Ты повелеваешь громом и молнией, ты великий и могущественный! Прошу тебя! Спали здесь все к хуям! — голос у нее сорвался в визг, нога поехала на глине, и Настя неловко шлепнулась сначала на колени, потом на задницу — и покатилась вниз.
Егор потрясенно наблюдал за ней, не смея пошевелиться: он никогда не слышал, чтобы она так ругалась — прямо словом «хуй». Да еще в молитве. Можно ли говорить слово «хуй» Юпитеру?

…Гроза началась по дороге домой — будто открыли гигантский душ в небе. Все сверкало и грохотало, тигр сиганул в подвал в ужасе. Люди уносили бельё с балконов, закрывали окна, разбегались, прикрывая головы чем попало — а Настя наоборот сорвала шляпу и хохотала, подставляя лицо небу. «Тебя молнией ударит!» — «Мне плевать!»
И разверзлись небеса, и земля вздрогнула — будто гигант зашелся кашлем, они с Настей упали на четвереньки, не удержав равновесия. Дождь лупил их по спинам и затылкам, Настина шляпа походила на половую тряпку. В небе сверкало и ревело, и вспыхнули едким, рыжим пламенем гаражи — один за другим, и разлетелся битым стеклом и металлокаркасом магазин «Продукты 24», и взорвался крошевом асфальт — широкими, в прыжок, разломами — и черный огонь охватил здание начальной школы, и уходили под землю пятиэтажки и Китайская стена, где жила та девочка, что сунула жвачку Насте в волосы. И Везувий выстрелил, наконец — пламенем и серой — и не стало совсем ничего.

#плачь_плачь_строчи_строчи

День третий, рассказ третий, тема — "Старый дневник". Чот я прям намучилась, наштормила три идеи, выбрала ту, в которой меньше неизвестных и есть опора на личный опыт. Писать рассказ каждый день — дело такое, к концу месяца все родственники своё получат. Сегодня вот наверну неправды про двоюродную прабабку. Она на самом деле играла в молодости в театре, но больше совпадений не будет.

Приложу фотку для атмосфэры (потому что если у тебя есть фотка родственника из 1930-х, не флексить ею — грешно). Моя двоюродная прабабушка — крайняя слева, стоит в дальнем ряду.

#плачь_плачь_строчи_строчи
Этюды

А прабабка была актрисою. Об этом все в семье знали, и Соня знала с младенчества: прабабушка в молодости была ого-го, дружила с Сергеем Эйзенштейном, крутила короткий роман с артистом Лановым, а режиссера «Иронии судьбы» Рязанова называла просто «Эльдар». Носила меховое манто и капроновые чулки с продольным швом сзади, а когда чулок было не достать, рисовала шов прямо на коже химическим карандашом.
Соня особо не задавалась вопросом, почему они все теперь так далеко от Москвы, почему прабабка живет в шестиметровой дальней комнатке в их квартире, куда подевались ее знаменитые друзья. Прабабушка схоронила и мужа, и обоих сыновей — одного совсем маленьким — и осталась теперь одна, оглохла, телепрограмма «Мой серебряный шар» играла у них в квартире всегда на максимальной громкости.
Прабабка не помнила, какой сейчас год, но знала твердо, что Валентин Гафт — из театра «Современник», а Олег Басилашвили — из БДТ имени Товстоногова, а Евгений Леонов — из театра имени Ленинского комсомола. Когда Соня была маленькой, прабабушка научила ее игре — Соня без слов изображала какое-нибудь животное, а прабабушка должна была угадать, она называла Сонины сценки «этюдами», и позже, когда в летнем лагере девчонки объясняли Соне правила игры в крокодила, она опозорилась, переспросив: «это как этюды?»
А еще прабабушка вела когда-то дневник — в старой разлинованной тетради для бухучета, корки обтянуты тканью, корешок затасканный, лоснящийся, бумага внутри — желтая, особенно потемневшая с краев. Когда Соня научилась читать, а прабабка стала подслеповата, они часто сидели по вечерам над этим дневником. Прабабка называла год, записи за который хотела послушать, а Соня находила их в дневнике и читала, почти касаясь губами прабабушкиного слухового аппарата: как они с друзьями читали по ролям пьесы, пили грузинское вино, как ставили пластинку Вадима Козина и как какой-то молоденький лейтенантик сделался такой пьяный, что просил ее руки и грозился вести в ЗАГС силой — и тогда артист Никулин охладил его пыл парой веских тихих слов.
Прабабушка слушала, ее глаза за очками блестели. «Вы, наверно, уже не знаете Вадима Козина?» - и Соня что-то бурчала в ответ, и прабабушка пела низким, нетвердым голосом: «Не уходи... тебя я умоляю. Слова любви стократ я повторю...» И Соня слушала, покачиваясь в такт, потрескивала лампочка в настольной лампе, смотрели из серванта черно-белые фотографии мужа и сына, и двоюродной сестры, пропавшей в войну, и портреты родных сестер с одинаковыми кудрявыми прическами.
Были в дневнике и фотографии — прабабушка «в роли». Грим тогда делали эпический, на прабабушкином лице нарисовано было какое-то совершенно другое: узкий нос, восточный разлет глаз, неприступные скулы — Клеопатра? Надпись на обороте: «1931, в роли одной революционерки». Фотографий было немного, все ужасно старые, довоенные — больше ничего не сохранилось: пожар, переезд, перестройка — что осталось, то осталось. «А прочти мне, Сонечка, будь так добра, что-нибудь за 39-й год».
Когда прабабушка умерла, Соня еще училась в школе. Мысль опубликовать ее дневник пришла не сразу, Соня успела отучиться, выйти замуж и развестись — когда подруга помогала вывозить вещи, Соня вдруг попросила: «сыграем в этюды?» Они обе были такие пьяные, что дело сразу пошло: взлетали Сонины руки, изображая птиц, скребли по бокам скрюченные пальцы орангутана, болтался под носом гигантский мешок пеликана, дыбилась на загривке волчья шерсть — и так это было чудесно: стать не собой хотя бы на полчаса.
Соня попросила маму оцифровать дневник и фотографии, списалась с журналисткой, упросила ее посмотреть материалы, прикинуть, как лучше их оформить, может, найти каких-нибудь выживших героев дневника, взять интервью, расспросить о прабабушке? Больше месяца Соня ждала ответа, обживала съемную квартиру, рассматривала старинные фотографии, сама искала прабабушку в архивах Академического молодежного театра, вглядывалась в ладные восковые лица артистов, но никого не узнавала.