Планета

В детстве на меня, бывало, находил страх, что меня не заберут вечером из сада, как забирают всех - забудут! Не раз случалось, что одного за другим ребят из группы уводили мамы, родители приходили поодиночке или вдвоем – редкость для90-х, – и друзей по игре как мышей «выцапывали» с участка. Жутко, когда забирают одного за другим, а за тобой никто не идет. Только что ты бежал за кем-то, чтобы отобрать ведерко, отобранное у тебя, и вот, оглядываешься, а друга нет, озираешься по сторонам и видишь уже далеко-далеко на асфальтовой аллее его фигурку: идет, подпрыгивает рядом с мамой. Темнеет, уходят нянечки, натягивая кофты и летние плащи, а твоей мамы все нет.
Детский сад, в который я ходила, был далеко от дома, за трехэтажным универмагом Рубин, похожим на серый кубик Рубика. Иногда, когда мы с мамой возвращались домой, проходили мимо Рубина, и всегда перед входом встречали какое-нибудь великолепие. С лотков продавали ледяной разноцветный сок в узких пакетах-сосисках, журналы с Микки, Гуффи и волшебными пони, на раскладных столах рядами, как морковь или кинза, выкладывали кукол. Барби тогда только появились, рынки распухли от китайских подделок, и у Рубина я наслаждалась подделочными редкостями: «мусорное волшебство». Хорошо помню чемоданчик с куклой ростом в мамин указательный палец: в чемодане у куклы была спальня, шкаф с нарядами. Платья были коричневые и оранжевые, так что кукла походила на бабочку-крапивницу. Я захотела ее страшно, но попросить даже мысли не было, мне казалось, куколкин чемодан стоит как автомобиль.
В общем, в день, когда случилось чудо, то ли мусорное, то ли нет, мама долго не приходила; ожидание опаздывающих родителей было еще и страшно унизительным. Все уходят, а ты нет. Что с тобой не так? И это не один раз, это часто! И все же не настолько часто, чтобы ты освоился с этим. Никогда не знаешь, каждый вечер – лотерея.
В тот день тех, кто задержался после шести – а воспитательница говорила нам, сколько времени, когда мы спрашивали, – перевели на другой участок, передали другому воспитателю. А когда осталось человек пять, – было уже без двадцати семь, в семь сад закрывался, – новая воспитательница разрешила нам ходить по всем участкам. По всем! Это было немыслимо. Обычно шаг в сторону – окрик,
никаких походов «в гости» на другой участок. А тут – свобода, и, в общем, мы разбрелись. Я хотела покачаться на качели-перекладине, к обеим сторонам которой были прибиты белые лошадиные головы, - но не нашла пары и побрела на спортивное поле. Огромное, почти бесконечное, оно было холодным и уже мокрым от вечерней росы. Сюда я каждое утро вылетала первой и бежала, пока меня не окликала физкультурница. Она уже не ругалась, просто старалась гаркнуть как можно раньше, прежде чем я успевала дернуть.
А я старалась дернуть до окрика, мне надо было – на счастье – промчать через поле и дотронуться руками до карусели-ракеты на той стороне. Но это никогда не удавалось. Так что каждое утро у меня была цель.
Я постояла на краю поля. Заглянула под лавку, которая как бы отмечала границу: «Дальше лавочки – не ходить!». По утрам я собирала под перекладиной мотыльков и смотрела, отложили ли бабочки яйца (они были сложены золотистой горкой, я никогда их не трогала). Но сейчас под лавочкой было пусто. Вдалеке горела
ракета, солнце обводило ее левый бок, так что от прутьев шли длинные лучи-отсветы. Но небо темнело, и поле было неприветливое, не как утром. А вдруг мама придет, и я с той стороны не услышу, как она зовет меня?
Я вернулась на участок к лошадкам, устроилась в деревянном седле и стала сама пружинить ногами, отталкиваться и падать. Скоро подошел мальчишка из другой группы. Как его зовут, я не знала, он меня – тоже. Было так поздно уже, что мы не разговаривали и не играли, – играть, когда так сильно ждешь маму, было все
равно что играть у отходящего поезда. Мы молча качались, я не смотрела на мальчика, смотрела в небо, которое заволакивали тучи. То и дело кто-то из наших бегал к воспитателю спросить: сколько времени?

И она каждый раз говорила: сорок пять минут седьмого, пятьдесят, пятьдесят семь – она и сама нервничала, ей тоже надо было домой.
Клац-клац, говорили качели, и я то подлетала почти до неба, то шмякалась вниз. Тучи стягивало в плотный сливовый мрак. Вот переполох: чья на аллее мама? – за кем пришли? Клац! Мы с соседом замерли. Он повис наверху, я прижимаю подошвы к земле. Каждый готов бросить другого тут же, сей же миг. Но – нет, это не за
нами. Опять клац-клац. Высоко-высоко тучи заклубились так бурно, мощно, как в мультфильмах, когда рисуют бурю. А потом что-то оттянуло их в разные стороны и в центре показалась коричневая планета. Большая, размером с баскетбольный мяч. Чуть темнее, и со светящимися зелено-желтыми прожилками, как у драгоценного
камня. Она прокрутилась один раз, – ну, как бывает, крутят мяч на пальце, но медленно.
– Смотри – крикнула я соседу, боясь, что он не успеет посмотреть, и до конца жизни мне все будут говорить, что я эту планету придумала.
– Смотри, смотри, смотри!
Планета прокрутилась трижды, и тучи ее затянули – как будто их за крючки подтащили друг к другу. Как будто сошелся занавес. Я побежала к воспитательнице: она видела? Нет, она не видела. Может, это была луна?
– Луна не коричневая! Луна не крутится, не крутится! Это была планета! Блуждающая планета.
Воспитательница сказала, что уже семь часов, ей пора домой.
– Что мне с вами делать?
Я оглядывалась: что, никто не видел планету? Но оставшиеся дети смотрели на аллею: косяком пошли родители, они пришли чуть ли не все разом, по крайней мере, никто не остался на площадке один после того, как планета скрылась.
Мы с мамой шли домой, у нее была тяжелая авоська, по дороге в сад она зашла в магазин и стояла очередь, и купила пряников, – и я
по дороге съела сразу два. Я рассказала ей о планете, и что это был Юпитер или Венера, но, скорее всего, это была безымянная планета, она заблудилась и я увидела ее случайно, ни один астроном, и, может, даже никто из сада, а только я.
– У нас к чаю ничего не было, – сказала мама. – Я вот и решила хоть пряников взять. А теперь не успею ничего приготовить. Может, картошку пожарим? Ты будешь картошку?
В общем, в саду планету не обсуждали, и я решила тоже про нее не говорить.
До осени, – до первого сентября, – было еще далеко. Когда мама задерживалась, я просилась на участок с лошадками. Если у меня не было пары, я качала себя сама и таращилась в небо. Клац-клац. Клац-клац.
В то последнее детсадовское лето мир обзавелся другой стороной, и на той, вечерней стороне небо было затянуто тучами, и в тучах вращалась планета, готовая меня принять. Знали темные окна, знала холодная трава: однажды мама опоздает так, что мне будет не вернуться. Планета притянет меня до того, как мама появится на аллее. Мама будет махать мне от ворот, она побежит, бросит авоську, но небо уже раскроется и планета без имени будет больше, будет ближе, она скажет, как ее зовут.

#плачь_плачь_строчи_строчи