#плачь_плачь_строчи_строчи
Шабуничи

Лида никогда не засыпала в автобусах, её всегда тошнило. А в этот раз почему-то уснула — случайно. Чувствовала сквозь сон, как вибрирует телефон в кармане пуховика — бабушка пишет ей с самого утра, всё стало совсем плохо. Собирает всякую чушь: спрашивала, не обижают ли Лиду соседки, обещала закатать десять банок огурцов и отправить почтой ей в общагу, на Ботаническую. А Лида выпустилась лет пятнадцать назад. Ещё бабушка умоляла приехать хоть на денёк к ней в Шабуничи, обещала, что дед растопит баню, и они специально с ним съездят в рощу, нарежут свежих берёзовых веников к её приезду. Что она постелет Лиде на чердаке, он как раз прогреется от бани. Говорила, что у деда поспела вишнёвка, и если Лида хочет приехать с подружкой, то пусть едут вдвоём — места хватит. Она им соберёт мяты, и душицы, и смородинового листа, и яблок — в Питер увезёте, чаёвничать будете.
Дом в Шабуничах сгорел на Новый год, когда Лида ещё училась: то ли гирлянду закоротило, то ли проводка — она точно не знала. Помнила только, как потом разбирали пожарище, помнила обугленную ёлку в центре комнаты, осколки, вонь, черноту на снегу, бабушкино серое лицо. Бабушка с дедом не пострадали, но погибла кошка Буська. Дед потом тоже умер вскоре — от рака, но бабушка говорила: от горя, от стресса. Бабушка держалась, но теперь и она стала сдавать, заговариваться.
Лида не могла себя заставить приехать. Не могла, как мама, терпеть эти её выходки: ждёт деда у окна, ворчит. «Где его, старого, носит!» — и мама, на ровных щах: «Да он в гараж пошел, скоро вернётся». Или вот, про Шабуничи — надо чердак утеплить в этом году, и как там перезимуют трубы — не лопнут ли, и скоро ведь уже рассаду готовить пора — в этом году низкорослые помидоры посадим, за ними уход проще. Лида терпеть это всё не могла, как и навязчивые приглашения в вайбере.
Она ехала домой, в Мурино, с утомительного, душного просмотра — арендаторы чуть ли не под ламинат хотели заглянуть, и договор читали минут сорок, но подписали в итоге, на том спасибо. Маршрутка на Всеволожск переполнена, еле ползёт, от мужика рядом разит перегаром, снаружи тьму прорезают фары и стоп-сигналы, в лучах света мельтешит снег. Лида помнила, что они проехали мимо ритуалки с гранитными крестами во дворе, мимо строймага, встали на светофоре — её остановка через одну, Лида вовсе не собиралась засыпать, но случайно уснула.
Её разбудил маршрутчик, заорал со своего места: «Девушка, аллё!» — Лида вскинулась, заозиралась, увидела враждебный взгляд водителя в зеркале заднего вида. — «Конечная! Выходим!»
Лида подхватилась, сердце у нёе зашлось под этим злым взглядом, она торопливо, неуклюже пробралась к выходу, выскочила на улицу без шапки в расстёгнутом пуховике. В глазах слегка двоилось, мысли путались. Маршрутчик высадил её непонятно где, здесь даже остановки не было: фонарь, ряды сосен, мусорка у обочины, вокруг: фантики, бычки, бутылки. Лида натянула шапку, развела по сторонам липнущие к лицу волосы. Голые руки ныли от холода, ноздри стянуло изнутри морозом.
Она достала телефон, зажгла экран — связи не было, только светились пуши вайбера: «У нас в Шабуничах снегопад, дед весь день дорогу чистил. Расчистил, слава Богу». Она физически почувствовала, как закатываются её глаза, диафрагма резко толкает наружу воздух. Вместо гугл-карты на экране рябили серо-зеленые квадраты.
Лида помнила, куда уехала маршрутка, и пошла обратно, по обочине: с одной стороны — обледенелый асфальт, с другой — бурый хребет счищенного снега. «По крайней мере, снег здесь чистят, цивилизация должна быть близко», — утешала себя Лида, хотя уже тогда чувствовала: что-то не так. Неподвижные тёмные ряды сосен, гул ветра в вершинах, снег под ногами хрустит слишком громко и кажется, будто кто-то смотрит на неё из леса, из темноты, следует параллельно ей — стоило подумать об этом, как за деревьями хрустнула ветка и забила крыльями напуганная птица, вылетела в небо из ветвей. Лида почувствовала, как разбухло и задрожало у неё в голе, у основания шеи.

...Впереди замаячило продолговатое светлое пятно — указатель. Лида ускорилась, почти побежала к нему, оскальзываясь на льду, а добежав, замерла на долгие минуты — что бы ни преследовало её в лесу, оно тоже остановилось.
«Шабуничи». Лида снова и снова скользила взглядом по буквам на указателе, а они неумолимо складывались в одно и то же слово. Шабуничи, деревня в Пермском крае, за две тысячи километров отсюда. Лида читала, читала указатель, перед глазами плыли картинки из детства: трясется на ухабах машина, кот дышит ртом на коленях, вкус фруттеллы, открытые окна, жара, потное ожидание шлагбаума на железнодорожном переезде, цветастое кладбище на склоне холма.
Что-то снова треснуло, захрустело в лесу, и Лида взрогнула, расклодовалась. Теперь ей уже не кажется — кто-то шёл к ней от кромки леса. Человек. Маленький, ноги вязнут в снегу, пыхтит. Лида попятилась к фонарю, прижалась спиной, хотела закричать, но не сумела — фигура шла прямиком к ней.
— Капец, я всю жопу отморозила. У вас каждый год так?
Свет фонаря, наконец, упал на человека по-нормальному, и Лида чуть не упала от облегчения: Ира. Скачет к ней через снег, штаны подтягивает. Почему она вообще её испугалась? Потому что... Лида чувствовала, что секунду назад знала причину испуга, но теперь она ускользала от сознания, и еле заметно ныло в голове от раздражения, от невозможности её поймать.
— Я говорю, каждый год такой дубак или сейчас что-то экстраординарное? — повторила Ира, подойдя совсем близко, наклонилась за рюкзаком, что стоял, прислоненный к Лидиным ногам, взвалила его на плечи. Голова была обернута шарфом — Лида вдруг заволновалась, что Ира простудится, всплыло в голове: «менингит», и Лида сама удивилась, откуда взяла это слово. Ира никогда не носила шапки, у неё от них чесался лоб.
— Лида? — позвала Ира. Снег блестел у неё в волосах. — Ты со мной не разговариваешь?
— Что? Да нет, я... Здесь всегда холодно.
— Далеко нам ещё отсюда? — Ира тоже взглянула на указатель «Шабуничи», свет фонаря отражался в её глазах. Что-то было не так.
— Близко уже. Минут пять. Там надо поворот не пропустить, но бабушка говорила, дед дорогу расчистил.
Они шли вместе через холод и снег, но страшно уже не было — Ира возмущалась насчет холода, все повторяла, что у них в Лазоревском Господь себе такого не позволяет. Лида смеялась, слушая ее: спорим, ты после бани первая в снег нырнёшь? - Ага, щас. Чтобы у меня сердце остановилось прямо там? — и Лида вдруг замерла от этих её слов, снова шевельнулось что-то у неё в голове, задребезжало старым дверным звонком — но Лида так и не смогла нащупать эту мысль.
Дом бабушки с дедом стоял на вершине холма, они обе запыхались, пока лезли туда, хоть и по расчищенной дороге. Волосы и ресницы у Иры заиндевели от дыхания, она походила теперь на сказочную снежную деву, если шла молча. Бабушка услыхала их заранее, они с дедом вышли на крыльцо встречать. Из дома пахло горячим деревом, баней, березой и пирогом. Щелкал огонь в печке, окна стояли мутные, запотевшие. «Давайте-давайте, гости дорогие! Доехали, слава те Господи». Лида развязывала замерзшими пальцами ботинки, а Буська терлась мордочкой ей об ноги. «Господи, без варежек обе приехали! Ты посмотри, дед!» — «Пороть надо» — «Я вам сейчас выдам по паре варежек. Я сама связала, не возьмёте — обидите меня».
И был чай с мятой, и дедушкина вишнёвка, и теплый кошачий бочок, и тягучий, влажный полумрак бани, кожа Иры блестела под светом лампочки, волосы липли к плечам, розовели щеки и губы: «надо еще поддать» — «Ира, нет!» — ковшик с оббитым ободком, клубы густого белого пара окутывали их обеих — «уууу... пошла жара» — и слышно было бабушкины шаги на чердаке и пение: «Выхожу один я на доро-огу...». Лида слушала, тяжело дыша от жара, и всё думала, что забыла о чём-то важном — но никак не могла вспомнить, о чём.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Прошляпила и не репостнула Сашин рассказ на тему «заброшенный дом» — там про девочку-подростка в постапокалиптическом Тольятти. В тексте: взросление в режиме выживания, тишина, мальчик, похожий на собачку, риск умереть от храпа, ресторан «Небо» на набережной, плотный зрительный контакт с внеземной жизнью, апокалипсис на выпускном.

Мне понравилось!

Сегодня тема 22, "Потеря" — получился, естественно, очередной очень грустный рассказ. Я его сейчас выложу, а пока вот видео с собакой на фоне грозы

#плачь_плачь_строчи_строчи
Крис

Накануне вечером они созвонились в последний раз — как обычно, надолго, часа на два. Мама заглядывала к Лизе в комнату и делала страшные глаза, била себя по запястью, потом говорила уже, наконец, в полный голос: «Так долго занимать линию неприлично! А если кто-то звонит?» «Перезвонит», — борзо отвечала Лиза, и Крис в трубке фыркала смехом: матери такие мещанки. Крис читала Лизе вслух «Кишки» Паланика (какие уж тут приличия?) а Лиза лежала в кровати, уложив голову поверх телефонной трубки, смотрела, как летит снег за окном, голос Крис звучал глухо, монотонно, но взволнованно. Если бы её мама услышала этот «разговор», им, наверно, запретили бы общаться. И они бы всё равно общались тайком.
А назавтра Крис пропала. Лиза ждала Крис на их месте встречи у магазина «Хороший»: безлюдное раннее утро субботы, метель, половина фонарей не работает, половина светофоров моргает ночным желтым сигналом. Крис не появилась. Мобильника у Лизы не было — может, Крис заболела и решила остаться дома? Жила она далеко, в другом поселке за военной частью, зайти к ней и проверить не было времени. Так что Лиза просто пошла на уроки, записывала для Крис домашку и рисовала на последней странице тетрадки по литре иллюстрацию к «Кишкам»: вверху листка бил руками человечек со спущенными трусами — и тянулся через всю страницу толстый шнур от его задницы. Лиза думала, если Крис понравится, она подарит ей этот рисунок.
Но после школы на телефон Крис не отвечала, а вечером позвонила её мама: «Лиза, Кристина у тебя? Дай ей трубку», — голос сердитый, хриплый. «Но... Кристина не у меня», — растерявшись, сказала Лиза. «А где она?» — возмутилась мама Крис. Лиза хорошо представляла, как она трясет свой завитой головой: — «Так. Ну в школе она была?» — «Да. Конечно, была», — брякнула Лиза на рефлексе. Куда бы она там ни подевалась, стучать Лиза не станет. Как-то раз Крис спонтанно уехала с какой-то незнакомой компанией в Ёбург на концерт Короля и Шута — у них был лишний билет, её позвали, решать надо было быстро. Она вернулась на следующий день, может, и в этот раз что-то такое?
В общем, Лиза соврала, что Крис была в школе — её мама поверила, не стала звонить учителям, чтобы проверить, прождала Крис до самой ночи, и тогда только позвонила в милицию. Там ей сказали ждать до утра и приходить утром. В итоге Крис начали искать, когда с её исчезновения прошли примерно сутки.
Милиция сначала вообще отказалась помогать: Лиза помнила, как мама Крис появилась у них на пороге, вся зареванная, на панике, трясётся. Мама только открыла ей — и сразу давай запихивать Лизу в её комнату: «давай-ка не грей уши, нам с тетей Таней поговорить надо» — как будто ей семь, а не четырнадцать. Ну закрыли её в комнате, ну и что? Стены картонные, все прекрасно слышно. «Сказали, она из дому сбежала. Даже не пришли, не посмотрели — у неё заначка с деньгами на месте, вещей никаких не пропало, школьная сумка только, учебники. Телефон недоступен был целый день. А они говорят, приходите через трое суток — минус двадцать обещают, какие трое суток? Куда она после школы могла пойти, если не к Лизе?»
Лиза слушала, оцепенев, прислонясь ухом к дверному косяку. Её коленки прилипли к линолеуму, щека касалась шершавых старых обоев, глаза видели половинку её тупого отражения в зеркале на дверце шкафа. Барахло на стуле, шнур от телефона. Пальцы теребили бахрому прикроватного коврика. Снег за окном всё падал и падал, и впервые мысль о Крис отозвалась острой тоскливой болью.
Когда она вышла на кухню к маме и тёте Тане, у неё самой уже текли слёзы. «Теть Тань... Крис не было в школе в субботу», - сказала она и завыла, и не видела даже, какое у тети Тани стало лицо, и какое лицо стало у мамы.

...Утром в субботу Крис собралась в школу. Надела чёрные джины и чёрную водолазку, чёрный пуховик и шарф. На пальцах у неё было пять серебряных колец: три на правой, четыре на левой. В ушах — серёжки-гвоздики. За спиной — рюкзак. На рюкзаке — два значка с героями «Саус парка»: Картман и Мистер Мазохист. Пакет со сменкой забыла дома. Тракторист, который чистил дорогу тем утром, видел, как Крис шла через пролесок вдоль забора военной части, где-то в 7-30 утра. Что-то случилось с ней по дороге в школу.
Крис искали всем поселком дня три. Значок с Картманом нашли на обочине дороги метрах в двадцати от того места, где её видел тракторист. Рюкзак нашли в лесу позже, он был мокрый от снега — и всё. Никаких следов крови или борьбы.
Лиза раздавала листовки с фотографией Крис — ублюдской, школьной фоткой из седьмого класса, когда у Крис был период косой чёлки. Лиза звала её, бродя по лесу между мамой и училкой по ИЗО, вглядывалась в тени за деревьями, в силуэты девчонок вдалеке. Когда ударил минус тридцать, поиски остановились. Милиция настаивала, что Крис просто сбежала и скоро объявится, местные говорили ждать весны, под снегом сейчас никто ничего не найдет.
До Лизы не доходило тогда, что речь уже идет о трупе — она представляла Крис похищенной Снежной королевой, замороженной, плененной, какой угодно, только не мертвой. Придёт весна, и Крис выйдет из оцепенения, проснется, выйдет к ней своей подпрыгивающей походкой: «че как, сучка?» Но пришла весна, а Крис не находилась.
Сначала Лиза вела заметки — что она расскажет Крис, когда та найдется. Потом, где-то в конце марта, её накрыло такой злостью, что она все эти странички изорвала на мелкие кусочки: пусть только попробует вернуться, овца. Как она посмела пропасть вот так, на столько времени? Потом, уже в апреле, Лизу вдруг засосало в вакуум их последнего разговора.
Что если Крис завуалированно сообщила, куда пойдет? Что если все это время нужно было просто как следует вспомнить тот разговор, отыскать разгадку? Лиза горячечно перечитывала «Кишки» - обычно в несколько подходов: сначала её пугало, что этот текст произносит у неё в голове Крис, её хрипловатый, монотонный, насмешливый голос — и сразу все возвращается: кровать, ухо на телефонной трубке, метель за окном, пятничный вечер, бубнеж родительского телевизора, учебники и книжки, разбросанные по кровати, негромкие, чуть смущенные интонации, потрескивание неустойчивой связи.
В мае Лиза осматривала бассейны, приставала к охранникам с фоткой Крис — но никто из них не вспомнил девочку во всем чёрном. Дома о Крис вспоминали все реже, вообще-то совсем не вспоминали, как будто вся она превратилась в какую-то ужасную, неназываемую, стыдную историю. Даже французы о таком не говорят.
В школе при Лизе тоже обычно про Крис не говорили, но она услышала как-то раз в коридоре — один из парней-одноклассников, Стас, цинично раскладывал остальным: «года через два чья-нибудь собака раскопает её кости». Лиза застыла на месте, слова прибили её к полу. А Стас продолжал, не видя её: «Почему она вообще была одна в лесу? Чего она ожидала?» «Она шла в школу, дебил!» — Лизе казалось, она закричала это так, что заныло горло — на самом деле она не смогла издать и звука. Никто на неё не смотрел, она стояла и слушала все эти вопросы: почему мать её не проводила, у неё же был выходной? Почему не следила, как её дочь одевается? Почему её подружка наврала, где она была — наверно, завидовала ей, как все девчонки?
Лиза сама не заметила, как сделала это — будто какая-то сила в неё вселилась. Вспышка, голову пронзило болью — а следующее, что она помнит: как её оттаскивают от лежащего на полу Стаса, и ногти у неё обломаны, а пальцы в крови, у Стаса расцарапано лицо и рука прокушена до крови, она кричит ему: «Сдохни! Сдохни!» — пока его друзья винтят ей руки за спину, как мусора. Лизу отправили домой, Стаса — в медпункт.

#плачь_плачь_строчи_строчи

...Вечером она ни с кем не разговаривала, отказалась ужинать, даже от крови отмыться отказалась. Все сидела, раскачиваясь, на кровати, а снаружи облетала черемуха, лепестки пролетали, как снег. Телефон зазвонил так внезапно и громко, что Лиза вздрогнула. «Алло?» — в трубке что-то щелкнуло и стало тихо. Позже Лиза пыталась убедить себя, что слышала чье-то дыхание, но, может, и нет. Может, она слышала только тишину. Тикали детские часы в виде цыпленка Твитти, из комнаты родителей доносился Камеди клаб, за окном в сумерках осыпались цветы черемухи. В трубке молчали. «Крис?» — прошептала Лиза, но ей никто не ответил. Пальцы у неё дрожали, ныли обломанные ногти — она держала трубку обеими руками, и все звала, шепотом: «Крис! Крис!» — но ей не отвечали, в трубке стояла тишина.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Давно у меня не было постов, надо это дело исправлять. Вот, увидела у @Little_Lamppost марафон для долгостройщиков, кто пишет роман годами (а это как раз я). Конечно, захотелось тоже его пройти, рассказать обстоятельно про "Меня здесь нет". Проходить, кстати, очень интересно: оказалось, я многое забыла, особенно после завершения основных работ над текстом, и было даже такое чувство, как будто "а чо там было столько времени писать? оно вроде само как-то писалось..." Нет, не само.

День 1. Идея: с чего все началось и что от нее осталось.

И тут я поняла, что не особо помню, в чем заключалась Идея и была ли она вообще на старте. Какой-то общий смысл и «что хотел сказать автор» появились сильно потом, а что было в начале? Я обратилась к секретным документам к переписке с Агатой за 2019-й — и прям ужаснулась, какие пренебрежительные я выбрала тогда слова, чтобы описать свою идею: «супер вторичный гейский детективчик», который мне «не нравится».

Это, как мы понимаем, начало большой любви.

(А вы говорите, троп от врагов к возлюбленным нереалистичный, ну-ну)

Что ж, тогда мне казалось, детективная интрига будет в центре внимания: у главного героя, старшеклассника Егора, умирает бойфренд, полиция ковыряет в носу, и ему приходится расследовать все самому. Янг эдалт с убийством, гомофобией и гей-паникой. Где-то на заднем плане мелькает музыкальная группа, в которой играл убитый.

Теперь музыкальная группа отчетливо переместилась на первый план, детективная канва осталась именно как скелет, на который нанизываются события и воспоминания, а полиция в расследовании еще как участвует — оказалось (не поверите), что без помощи полиции некоторые «кубики» истории вообще никак не извлечь из персонажей. А еще полиция классно нагнетает саспенс в российском сеттинге: в комнату заходит мужик в погонах, и у всех автоматически потеют ладошки (тут, конечно, радоваться нечему, но работаем с тем, что есть). И история получилась не столько про мальчика или про любовь, сколько про насилие, дисфункциональные семьи и желание «я» раствориться в «мы».

Ужасно грустно, что шесть лет назад я была такая затюканная, что в переписке с Лучшей Подругой, которой так-то можно любую херню рассказать, я так стыдливо, с деланным высокомерием пересказывала свою же идею. Что я, блин, от себя хотела? Сразу «Улисса» написать или что? Бедный ребенок.

#скольколет
#меня_здесь_нет

День 2. Главные герои: жертвы метаморфоз или непоколебимые скалы.

Я начала писать от первого лица и сначала думала даже, что главный герой обойдется вообще без имени, но быстро оказалось, что это глупость, Агата предложила имя Егор, а имена остальных героев я украла сама у себя — из своего детского романа про музыкантов (кстати, дописанного, но ни разу не перечитанного). Появился Тима — наша Лора Палмер, жизнь которого придется расследовать, чтобы разобраться в его смерти. Саша, внешность и вайб которого я списала с Николая Комягина и уже жалею об этом, но ладно. Давид, который из еврея стал армянином (и не изменился). И Гена, который в моей голове похож на бывшего моей подруги, так что я сделала его капризным и инфантильным. 🤡

Егор поначалу был ещё более крейзи, чем в финальном варианте. В первой главе был какой-то водевиль с шутками над полицейскими и сложно сконструированными репликами «Насколько вы близки? — По шкале от одного до десяти, где десять — это Ахилл и Патрокл, примерно на двенадцать», такой вот поц. Я стала выяснять, почему он так самоубийственно неосторожен с полицией и вышла на Егоркину жёсткую, совковую маму, которая выработала у сына низкую чувствительность к насилию и авторитетам. А потом пошло-поехало, но на втором драфте и Егора, и его маму я немножечко прибрала, хотя в главном оставила такими, как были: чел без башки и тотал-контрол мать.

А мальчики из группы становились от драфта к драфту все старше. Сначала им всем было по 20 лет. Потом я подумала: это же совсем дети. Стало ясно, что нужен контраст, дистанция между группой и Егором, между Егором и Тимой. Так Саша в одночасье постарел на пять лет, а остальные на два-три года. Лавстори стала «проблематичной», но нам как раз такое надо.

#меня_здесь_нет
#скольколет

Про папу Егора мем тоже есть:

День 3. Второстепенные герои: смогли ли добиться повышения? или попали под сокращение?

Я честно старалась не допустить лишних героев еще на стадии черновика, вот прям как будто каждый герой платный. И все равно — на середине текста был затык из-за того, что один из второстепенных героев (одноклассник, с которым у Егора было «все сложно» где-то в анамнезе, до начала повествования), начал действовать так придурковато, что это нельзя было оставить без объяснений.

Много экранного времени тянули на себя персонажи из школы Егора, нужные просто для реалистичности сеттинга "Россия, 2019-й" — булли, гомофобные учителя, гомофобные полицейские, не имеющие прямого отношения к магистральной истории. В итоге мне удалось их переписать, собрать почти всю событийную гомофобию в одну (!) сцену и даже сделать эту сцену влияющей на основной сюжет.

Перед отправкой в издательство на редактуре полегли (полностью или частично) еще несколько фоновых взрослых: суровая подруга матери, болтливый друг отца, мама школьного хулигана. Ну, пепел к пеплу.

#скольколет
#меня_здесь_нет

День 4. Антагонист: злой зубастик или страдалец.

Ну конечно, так я вам и сказала, кто антагонист, у меня детектив или где?

Неназванный антагонист у нас и зубастик, и страдалец одновременно, вернее, кому как больше нравится, читатель может решить и так, и так — и то, и другое будет правильно. Мне хотелось, чтобы чувство к антагонисту было противоречивым — у меня как раз такое, потому что я ближе к концу узнала, что он антагонист, и сама такая: как ты мог? Ты был мне братом, Энакин, я любил тебя!

На самом деле, если не спойлерить и умничать, то Егоркин антагонист, конечно, сам Егорка, или даже вот прям лучшее, что в нём есть: эмпатичность, чувствительность к прекрасному, бесстрашие, жажда справедливости — вот этот характер его и погубит (или нет? Или что? У-у-у интрига).

Фанфакт: в тексте Егора называют "Егоркой" ноль раз. Его так называю только я.

#скольколет
#меня_здесь_нет

День 5. Сюжет: как росли цветы в саду или сколько кирпичиков легло в основание храма.

Где-то на 160-й странице текст встал, началась война — и я закрыла док с книжкой года на полтора-два. Позже, открыв и перечитав, почувствовала, что текст идет куда-то в тупик, нужно найти развилку, на которой он свернул не туда, и от этой развилки простроить нормальный маршрут.

Отчаянные времена требовали отчаянных мер. Я заказала на озоне пробковую доску.

Так и не разобравшись, как правильно планировать книгу на пробковой доске, я просто стала выписывать туда на стикеры то, что нужно уточнить в уже написанном тексте, а еще включила, наконец, голову, чтобы придумать, по каким ступенькам будет идти Следственная Мысль Егора. Записала в блокноте тезисно:

«1. Тима умер — о нет.
2. Это несчастный случай?
3. Это самоубийство?
4. Это убийство, и убийца — Х? И тд.»

Каждая из этих версий должна была опираться на какой-то Тимин «секретик», который Егор узнал уже после его смерти. Список секретиков я тоже вынесла на доску. Как-то приехала в гости подруга, и я застала её залипшей на эти стикеры. «Селфхарм, наркотики...» - это что, твои планы на выходные?» - спросила она (спасибо, Сосед, смешно было).

Следующий шаг — понять, по какому «пути», от какого персонажа в каких обстоятельствах мой пездюк может эти секретики узнать. Он же не полиция. С чего кто-то будет ему что-то рассказывать? Почему до сих пор ничего не рассказал? Какую часть информации осведомитель скрыл, а какую — рассказал? Каким личным воспоминанием Егора о Тиме подкрепить эту информацию, чтобы мы в нее поверили? Почему Егор отказывается от одной версии и переходит к другой? Как флешбеки, иллюстрирующие ложную версию, объясняются в контексте каждой последующей и, наконец, финальной версии?

Чот звучит непросто, но я потихонечку отвечала на все эти вопросы и собрала сюжет. Вот так вот.

#скольколет
#меня_здесь_нет