Так, что я там в начале говорила про Бориса Виана? Щас будет опять оммаж (а как иначе?) День шестнадцатый, тема шестнадцатая - "Счастье". Захотелось маленечко поугарать. Пишите в комменты "что курил автор?", это поможет продвинуть пост (нет, не поможет)

Счастье

С такого бодуна лучше уж вовсе не просыпаться, а Яна вот опять проснулась. Голова надулась так, что первым делом, еще прежде, чем открыть глаза, Яне пришлось вязальной спицей проколоть голову в нескольких местах. Потом настала очередь век — Янины глаза накануне повидали слишком многое через дно стакана — в назидание веки удлинились так, чтобы держать глаза всегда закрытыми. На этот случай маникюрные ножницы всегда лежали у Яны на туалетном столике. Она аккуратно, опытной рукой подрезала края век, сообщая взгляду открытость и в то же время загадочность. Ресницы, к сожалению, срезались вместе с веками, но они у Яны отрастали быстро (как и любая другая шерсть).
Покончив с глазами, Яна аккуратно спустила с дивана поочередно обе ноги. Затекшие и атрофированные, они смогут удержать ее только часа через два. Поэтому к раковине Яна ползла по-пластунски, на грудь ей налипла по пути пыль и собачий ворс, покрывавший пол кухни (и остальных комнат). Собаки у Яны не было, шерсть ей дарили друзья-собачники — Яне нравился запах и чувство обладания преданным другом, но не нравились ответственность и сепарационная тревога, к тому же сосед может снова расстрелять ее через дверь из автомата, если услышит собачий лай.
Добравшись до раковины на кухне, Яна подтянулась на руках, открыла холодную воду, и сунула голову под кран, открыла рот пошире, чтобы вода била струей точно горло, а от него в пищевод. Живот быстро наполнился и раздулся от воды, по батарее застучали — Яна выпила не только свою, но и соседскую воду, вообще всю воду на весь подъезд. Скоро прибегут разбираться, и придется живот тоже проткнуть вязальной спицей, чтобы спустить воду в соседские бидоны.
Яна вздрогнула и выключила кран. Она не могла вспомнить, где оставила вчера свой телефон. Если она его потеряла, ей конец — и что будет тогда с крошечным мерзким старичком, что сидит там внутри, показывает картинки и пародирует голоса Яниных близких? От страха вся выпитая вода рванулась к горлу, выплеснулась наружу без всяких спиц. В дверь уже колотили соседи.
Яна ползла обратно в спальню, впивалась ногтями в ламинат и подтягивала вперед тело. Из-за надутого живота она теперь заваливалась на бок. Сосед с автоматом снова стрелял через дверь, но Яна лежала на полу и пули пролетали у неё над головой. Пахло собачьей шерстью, булькало в животе, тихонько посвистывали на вдохе проколы в висках. Телефон нашелся в кровати — мерзкий старичок показывал табличку: «2% заряда», теперь осталось всего-то сунуть его в кастрюлю хорошей, промасленной гречневой каши — и все будет в порядке. Какое облегчение. Какое счастье.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Вчера я пропустила день, потому что мы возили собаку Фиону на море, а потом пили вино (уважительная причина). Причина распития вина - мой рассказ взяли в сборник "Прочитано", я, конечно, очень сильно польщена, рада, разнервничалась, они еще такое милое письмо написали, в общем, шокирующе.

День, получается, восемнадцатый, а тема - семнадцатая, "Секрет". Написала еще один микро-приквел к "Меня здесь нет", про первую детскую секретную влюбленность главного героя.

Секрет

Я ведь не прям влюбился в него — просто замечал, выхватывал из толпы старшеклассников, всегда фоново знал, на каком он сейчас уроке, и какого цвета на нем рубашка. Кажется, это началось, когда он пришел в оранжевой, как клоун — а мы с Настей как раз накануне посмотрели «Воображаемую любовь», я думал, меня поэтому и перемкнуло. Увидел его издали в коридоре, расфыркался: «Кого он пытается этим впечатлить?» — чтобы уж точно никто не догадался, что удалось впечатлить меня.
Арсен Минасян. Я не знал, что моя мама посчитала бы для меня большим позором: влюбиться в парня или «в хача». Вообще-то с ним всё было не так. Я смотрел достаточно ромкомов, чтобы понимать: по закону жанра дохлый задрот типа меня должен был влюбиться в спортсмена, короля школы — но у нас не было королей, спортсмены были такие же жалкие, как все остальные, а Арсен Минасян вообще играл на баяне. Хуже было бы только если б он играл в КВН.
Его заставляли играть перед школой на праздниках — и хорошо, если он просто аккомпанировал, на елке или на линейке девятого мая — он гудел своим баяном где-то на фланге, и я его не видел. Но иногда он играл что-то классическое, что-то из своей музыкалки — и тогда он сидел на сцене, широко расставив ноги, на коленях у него громоздился баян, и меня аж в пот бросало — так было за него неловко.
Он не смотрел на клавиши, пальцы переползали наощупь, вслепую, как будто он оглаживает в танце чью-нибудь широченную талию. Взгляд у него стекленел, сосредотачивался до какого-то неприличного, слабоумного выражения, рот приоткрывался — я видел, как вздрагивает ниточка слюны между его губ. Вся его фигура слегка покачивалась на стуле в такт мелодии — и в зале обязательно начинали хихикать.
Мне мучительно хотелось их всех заткнуть, остановить смех, опустить школьный занавес (он не опускался), закрыть Арсена Минасяна собой — пусть лучше они надо мной смеются, идиоты. А Арсену Минасяну было все равно, мне кажется, он даже не слышал этих смешков никогда, его баян звучал для него, наверно, громче его мыслей — он бы больше всех обалдел, если б незнакомый тринадцатилетка выскочил на сцену, чтобы загородить его собой.
Мы поговорили всего один раз, незадолго до его выпускного. Он сидел по-турецки на тумбе в раздевалке: лохматый, рукава закатаны, кругом базлают его одноклассники. Я проскочил мимо них мышью, забрал свой пакет с ботинками и джинсовку и уже крался назад, а он вдруг схватил меня за локоть, протянул свой телефон: «сфоткаешь нас?» У меня так застучало в ушах, будто я ухнул на глубину ста тысяч метров. Я поймал их с одноклассниками в кадр, тыкал одеревеневшим пальцем в экран, пока они кривлялись и дурачились. Я все думал, что можно такого ему сказать, что бы его поразило, но ничего поразительного на ум не шло. Когда я отдал ему телефон, он сказал спасибо, пролистал фотки, а я еще пару секунд пялился на него.
- Чего?
- Ничего.
- А чего пялишься?
- Я... Твой баян — это кошмар.
- Что?
- Это невыносимо.
Его друзья заржали, он как-то озадаченно нахмурился, а я почему-то так и стоял, вросши в линолеум раздевалки, пахло черемухой и краской, топали дети у нас над головами.
- Это аккордеон, - спокойно сказал он, и я отшатнулся, лицо так горело, будто в меня кислотой плеснули. Ну конечно, блять, это аккордеон. Клавиши, как у пианино.
Я бросился бежать, и еще полгода перед сном возвращался в эту раздевалку, повторял, как мантру, пытаясь переписать воспоминание: «Твой аккордеон — это невыносимо. Аккордеон». Арсен Миносян выпустился и, по слухам, уехал в Москву, так и не узнав ни о моем секретном чувстве, ни о том, какое сокрушительное впечатление он производит в оранжевом. А я больше ни разу в жизни не перепутал баян с аккордеоном.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Сегодня у нас тема "Будущее" (день девятнадцатый, тема восемнадцатая), и я к вам к крошечной зарисовочкой о смерти (о чем же еще). Квир-сайфай про не очень далекое будущее, который я бы, может, расписала бы поподробнее потом когда-нибудь.

Вместе навеки

В России мертвецов начали оцифровывать в Новосибирске, в крематории. То есть, мертвеца, понятное дело, уже не оцифруешь — получается, будущего мертвеца. В новостях тогда было столько шуму, РПЦ делала громкие заявления, рен-твшники вытащили на свет божий какое-то стародавнее пророчество Ванги, в закрытых телеграмм-каналах распространялась версия, что кое-кого из верхушки уже давно оцифровали и все это время скрывают.
А нам с тобой было тогда лет по тридцать, ты только кандидатскую защитил, и я еще все до тебя докапывался, объясни, мол, как это все работает, если сознание перед смертью сохраняют на какой-то сервер — то кто ж тогда умирает? А если это копия, то это же уже не совсем тот же человек, так ведь? Почему близких устраивает копия, скучают-то они по оригиналу? А копия вообще что-нибудь чувствует? И ты в итоге не выдерживал, делал глубокий вдох, смотрел мне в глаза: «Успокойся. Богачи придумали, как еще повыебываться, что они богатые. Никогда такого не было, и вот опять».
Но идея прижилась, потом стало не так уж дорого, оцифровали Ваню Першина — и снова все возмущались, можно ли цифровать детей, могут ли дети дать согласие на такую процедуру. Ты возмущался, я тоже: ребенок прожил семь лет, пять из них — в больницах, как он может быть согласен провести вечность в телефоне своих родителей, не повзрослеть, не выздороветь — это же кошмар, а не посмертие. Бедный Ваня смотрел на людей с биллбордов, в метро, на Первом показывали репортажи из его палаты: «Раньше мне было страшно...» - говорил Ваня. Его мама нервно обнимала его за костлявое плечо. «А теперь?» - спрашивала журналистка. «Теперь нет. Я знаю, что я буду здесь и маме не будет грустно. И папе» - «Ты переживал, что будет с мамой и папой?» - «Да». Оператор давал крупный план заплаканных маминых глаз. «Выключи эту хуету», - говорил ты и выключал сам. «Спорим, мертвый Ваня еще будет рекламировать сервис «Ясно»?» - пошутил я, и ты так на меня посмотрел, что я на секунду подумал, ударишь. - «Извини». Ты ничего не ответил, но ушел пройтись.
Доступ к мертвецу изначально был только у родственников и супругов. Поговаривали, что всякие мертвые топ-менеджеры легко расширяли круг абонентов до совета директоров —и это становилось проблемой. Навыки мертвеца быстро устаревали, заняться ему было нечем, кроме как написывать всем подряд. Премиум-мертвецы могли записывать голосовые, но их речь быстро превращалась в цифровом вакууме в какой-то им одним понятный бубнеж. Родители Вани Першина взвыли лет через пять после его смерти — нет, они, конечно, не просили его «стереть», просто хотели, чтобы он мог общаться со сверстниками, играть в майнкрафт и все такое. Чтобы родители могли хоть на пару часов в день выдыхать и выпускать телефон из рук. Помнишь, когда обсуждали эту поправку, как в квир-сообществе как с ума посходили: если можно будет «расшерить» мертвеца кому угодно — стало быть, не нужно состоять в официальном браке, стало быть, и "таким как мы" тоже можно будет оцифроваться и быть «вместе навеки». И помнишь, как ты плевался ядом, ты ж прям на говно изошел — как это все трусливо и малодушно и не достойно рационального взрослого человека, как капиталисты нашли способ поиметь нас еще и после смерти — и в течение вечности.
Ты отказался дать денег на оцифровку своему отцу. Я слышал, он чуть не плакал тебе в трубку, а ты сказал: нет, я, типа, не поддерживаю эту технологию. Всегда было интересно, ты это ему так отомстил за то, что он тебя не принял? Настолько ли ты был злопамятный и мелочный? Мы прожили вместе всю жизнь, а я нихрена тебя не знаю.
Мы похоронили тебя три дня назад. Все твои выжившие бывшие пришли. Твоя сестра привела священника, хотя я сто раз сказал: «пожалуйста, не надо» - она меня никогда не слушала. Мы поели кутьи и воздали тебе должное, пепел, мол, к пеплу, прах, соотвественно, к праху. Тебя закидали землей, и я выдал могильщикам пироги и водку.
И я не понимаю, что твоя мертвая жопа делает онлайн в моем списке контактов?

UPD: следующий рассказ - продолжение этого

#плачь_плачь_строчи_строчи

Помню ли я про свой челлендж? Да. Но экспозиция Народной галерии Словении сама себя не осмотрит….

Оно возвращается.
Оно устало придумывать короткое и придумывает подлиннее. Написала продолжение вот предыдущего рассказа, только уже от лица оцифрованного мертвого мужика. Как самостоятельный рассказ вряд ли прочитается. Мне нравятся эти деды, я бы может и что-то побольше про них написала, но посмотрим. Тема девятнадцатая, "Воспоминания".

Минутка самонаблюдений. Пропустила два или три дня - и стало сложновато просто сесть за ноутбук, я сразу такая: ну три дня отдыхала, надо написать ПОЛУЧШЕ чем обычно, а вдруг получше не получится? И гуляешь с собакой по лесу три часа. Такие дела.

#плачь_плачь_строчи_строчи
Вместе навеки — продолжение

Ты говоришь, что я не человек, а комок ворованных воспоминаний — наверно, ты прав, потому что здесь и правда все состоит из памяти. Окружающий мир я бы описал словом «зыбкий» — пространства перетекают одно в другое, дрожат, предметы превращаются один в другой, нет ничего надежного, кроме слов, которые иногда приходят от тебя.
Ты, кстати, можешь игнорировать мои сообщения, а я твои — нет. Твои слова проступают на обоях, на табло в зале ожидания на вокзале, складываются из магнитов на холодильнике, и — можешь представить себе мое раздражение — идеальные выверенные абзацы Фицджеральда нет-нет, да подменяются твоими бестолковыми упреками.
Ты, наверное, будешь смеяться, но я живу теперь в той утлой квартирке на Дачном, которую мы снимали в магистратуре — мы еще пытались убедить соседей, что мы братья, и нас обвинили в итоге еще и в инцесте. (И — да, я буду говорить мы, хоть я и «украл идентичность твоего мертвого мужа» — потерпи, другой идентичности у меня нет). Прямо сейчас меня окружают те гнусно-розовые стены, и за спиной у меня арочный дверной проем из нулевых, а в туалете — тот пошлый календарь с голым пожарным, который ты приволок с какого-то книжного развала. Негодую, что именно это пространство сохранилось в моих воспоминаниях как самое стабильное — почему не комната в Риме? Почему не музей естественной истории в Вене? Да боже мой, почему не дом моих родителей, почему Дачный?
Ты можешь в этом месте поржать и позлорадствовать, но с балкона у меня открывается вид на Дунай и Пешт — бог знает почему. Я выхожу туда, когда решаю, что сейчас должно быть утро, пью кофе (вкуса у него нет, но он никогда не заканчивается) из твоей дурацкой чашки с Джимом Моррисоном — помню, я разбил ее в ссоре, обещал купить такую же, но забыл. Может, это чувство стыда или вины делает воспоминание прочнее? Кружка в любой момент может превратиться в мыльный пузырь или пепельницу, как-то раз превратилась в пластиковый череп. В теории я должен помнить здесь каждую локацию, каждый предмет (повезло, что я нашел время выучить наизусть «Великого Гэтсби») — но, похоже, существенную часть я запомнил бессознательно. Понятия не имею, в какой момент я запомнил череп.
Тебя здесь, конечно, нет — хотя вряд ли я помню кого-то лучше. Здесь нет никого, только плавучие, как сны, неодушевленные предметы. Иногда я слышу цокот собачьих лап на кухне или в коридоре, но самого Бадди ни разу не видел. Иногда на полочке над раковиной появляется твоя зубная щетка. Иногда из колонок доносится какая-то чушь твоим голосом — очередная бессознательно укорененная реплика, ты говоришь: «Да ладно, давай потом тогда» — и я каждый раз тебе отвечаю: «Когда потом? Куда уж позже?» — но это не настоящий разговор, это просто баг, помеха в памяти, тебя здесь быть не должно, вообще-то и твоей кружки и зубной щетки, я думал, не будет.
Ты, как я понимаю, меня презираешь, и меня это, видимо, бесит — потому что недавно я, кажется, видел о тебе что-то вроде сна. Снов здесь тоже быть не должно (по-хорошему, им бы вернуть мне деньги). Я воображал ночь, набережная Дуная превратилась в задворки возле отделения полиции на академке — ты, наверно, помнишь их не хуже меня. Стояли припаркованные автозаки, хлюпала под ногами снежная грязь, небо стало красноватое, натужное, предрассветное. Все было куда насыщеннее, чем обычно — воздух пах снегом, бензином, волнением, скакали в ветвях маленькие птички, каких я вечность не видел, мигали желтым ночные светофоры, слышно было, как где-то вдалеке скребет наледь дворник.

...Ты появился из отделения полиции — лязгнула дверь, рыжий прямоугольник света упал на снег, ты ступил в него, твоя тень на этом рыжем фоне отчертилась резко, как аппликация — ты шагнул в снег, держа в горсти выданные тебе на выходе телефон, паспорт, студенческий билет и карту «Подорожник» — твои руки дрожали, включая телефон и набирая сообщение: «меня отпустили, все ок». Ты сделал еще несколько шагов от участка к мигающему желтым перекрестку, птицы бросились врассыпную от твоих ног — ты прошел метров двадцать и остановился. Ты стоял там, совсем один, ребенок без шапки, в кедах в декабре. Я боялся спугнуть тебя, зажал себе рот руками — ты бы решил, что на тебя пялится сейчас какой-то старый извращенец, если б увидел меня. Ты стал возвращаться к отделению полиции, и я попятился, отступил в тень, запнулся — хрястнулся копчиком — только уже на набережной в Будапеште.
Ты, наверно, уже вовсю обвиняешь меня во лжи, ты, наверно, сразу понял, что это невозможно. А до меня только позже дошло — когда я отошел от самого факта видения — до меня дошло, что это не мое воспоминание. Не «воспоминание твоего мужа», если тебе так угодно. Твой муж в тот момент подписывал протокол задержания в отделении, внутри, он не видел, как ты бродишь там по улице, думая, уезжать тебе прямо сейчас или подождать этого напыщенного дурачка, с которым ты болтал девять часов в автозаке. Уехать в общагу или сначала убедиться, что и его отпустили, скинуться на такси, добавить друг друга в друзья вконтакте.
Ты можешь сказать, что это чушь и такого не было — что вовсе у тебя не было с собой карты «Подорожник» и не метался ты там промеж автозаков от неясного чувства — окей. Но тогда, получается, я попал в воспоминание о своей фантазии о том, как ты думал обо мне в ночь нашей встречи. Неплохо для «комка ворованных воспоминаний».

#плачь_плачь_строчи_строчи

Итак. Я жива и даже не полностью бесполезна.

Челлендж маленечко заглох по причине оффлайн жизни и - окей - усталости. Все-таки каждый день писать рассказ, не находясь в маниакальном эпизоде - сложновато. А еще я словила себя на каком-то автоматизме - как будто пишу каждый день одно и то же, по одной и той же схеме, а хотелось экспериментировать, расслабляться и отпускать себя. Поэтому я решила немного отдохнуть и написать оставшиеся темы попозже.

Но все равно, я писала по рассказу в день, получается, больше двух недель - что, я считаю, круто. Я за всю жизнь написала меньше рассказов, чем за прошедший месяц. А выкладывать куда-то рассказы, предлагать к публикации - это я вообще во взрослой жизни не пробовала. Внутренний диалог "а не говно ли я?" звучит теперь существенно тише - а это все ваша поддержка, реакции и комментарии, спасибо вам за них, вы супер.

На прошлой неделе я:
- написала заявку на сериал (ее отвергли, ну и ладно, другую напишу);
- впервые получила настоящие редакторские правки от редактора "Прочитано". Было волнительно, (пришлось раскаяться, что не имею опыта работы в гугл-доках), но в целом мне все очень понравилось, все правки супер по делу, текст стал гораздо лучше. Редактор оставлял комментарии к большей части правок, подробно и деликатно объяснял в чем проблема, и эго творца даже не было задето ))
- немного переписала и отправила на фантастический опен-колл "Двенадцать" и "Прочитано" рассказ, который писала для челленджа, если пройду, ответ придет до 26 июля, оч быстро.

Такие дела. Сегодня считерю и выложу кусочек романа под видом рассказа на тему №20 - "Семья".

Тема двадцатая — "Семья". Я минимально переработала фрагмент из "Меня здесь нет", чтобы можно было прочесть, как рассказ. Немного контекста: рассказчик — старшеклассник Егор, который пытается выяснить, как умер его парень Тима. Смерть Тимы расследует и полиция, Егора только что вызывали с уроков на довольно мучительный допрос к следователю. Там, на допросе, Егору показалось, что полиция подозревает его отца в убийстве Тимы.

#плачь_плачь_строчи_строчи
#меня_здесь_нет@strochu_i_plachu

Настасья Филипповна

Папа никогда не был мне интересен. Пока я был маленький, мы почти не виделись — он то работал, то шабашил, то спал. Была всего одна история из моего детства, где мы вступали в прямое взаимодействие — сам я ее не помнил, мама рассказывала.
Мне было где-то два с половиной года, и папа с мамой пытались уложить меня спать, но безрезультатно. И тогда папа сделал серьезное лицо и подошел к телефону. «Алло! Это Генерал? Подполковник Бахвалов вас беспокоит». Я притих. В два с половиной года я, видимо, был милитаристом. «Вот у нас есть рядовой Егор Бахвалов, и он, знаете, не спит!.. Что вы сказали? Чтобы он ложился немедленно? Такой приказ?» Мнение Генерала произвело на меня впечатление — рядовой Бахвалов пошел спать, а мама с папой выдохнули и потом еще не раз прибегали к помощи воображаемого Генерала — это всегда срабатывало.
Странными здесь были и папина находчивость, и даже немножко остроумие (и то, что он приписывал себе чин подполковника) — мужик, которого знал я, не додумался бы позвонить Генералу, скорее всего, он бы предоставил маме разбираться с ребенком, а сам пошел бы спать или шабашить или чем он там вообще занимается?
Помню, как-то я услышал это расхожее мнение — что, вырастая, мы превращаемся в собственных родителей — я тогда похолодел, меньше всего я хотел бы превратиться в своего отца. Я презирал его тупой, физический труд — он работал сначала на мебельной фабрике, потом в ДК «Майский» — его бедность, его неспособность связать два слова, его вечно виноватое выражение лица. Тима считал, что мне еще повезло: «По крайней мере, он тебя не пиздил». «По-моему, ты сильно занижаешь планку», — отвечал ему я. «А ты завышаешь. У большинства вообще нет отца».
Теперь я понимаю, как нуждался в нем, особенно в средней школе: меня дразнили то ботаником, то педиком, мяч всегда улетал от меня в неожиданных направлениях, кровь шла носом посреди контрольной, тело отказывалось покрываться шерстью, и кто-то давным-давно пустил шутку, что раз я дружу с девчонкой, то я и сам девчонка — теперь эта шутка всплыла, и в раздевалке перед физкультурой кто-нибудь из быков то и дело пытался проинспектировать, растут ли у меня сиськи.
В итоге это Макс, Настин брат, стал для меня чем-то вроде отцовской фигуры. Он был старше нас на пять лет, и, пока сам учился в школе, обращал на меня внимание только чтобы спросить, есть ли у меня собственный дом. Потом он поступил в университет и уехал на целый год. И вот — летом, мне было тринадцать лет — он вернулся на каникулы совершенно другим человеком: ходил на пляж в костюме, называл свою мать «голубушкой», небрежно держал томик Шекспира подмышкой. В общем, он тут же стал моей ролевой моделью. Я досаждал ему: «Макс, а посоветуй, что почитать?», и он сардонически взглядывал на меня поверх очков (очки тоже были университетским приобретением, и я никогда прежде не видел, чтоб человек носил очки так понтово), отворачивался и тогда только отвечал: «Оскара Уайльда».
В седьмой класс я пришел полностью обновленной лучшей версией себя — научился бравировать ботанством, носить старомодные костюмы щеголевато и отвечать на насмешки ледяным презрением. Когда Баринов захотел взглянуть на мои сиськи, я не попытался, как обычно, забиться в угол и исчезнуть — вышел ему навстречу, глядя в глаза, спросил: «Что это ты так интересуешься мужскими сиськами, Михаил?» «Мужские сиськи» всех, конечно, потрясли, и теперь уже Баринова наматывало на маховик общественного порицания. И хотя я, потея в своих костюмах, превращался в какое-то «Общество мертвых поэтов», это было куда лучше, чем и дальше оставаться Сиськой.
Я хочу сказать, что я всегда тянулся к таким — выпендрежным. Мой папа с его вахлацкими замашками вызывал только тоску и мучительный стыд. Я хотел бы, чтоб мой отец был врачом или журналистом-расследователем, делал что-то опасное или спасал жизни. Пускай он был бы так же беден — это я мог пережить, но его жизнь не должна быть такой бессмысленной.

После допроса я пошел не домой, а сразу «Майский», сегодня была его смена, они готовили там «Путешествие Нильса с дикими гусями» — спектакль детской театральной студии. Мы с Тимой заходили туда несколько дней назад и наблюдали, как подвешивают на тросы фанерные облака, а по залу тогда носился целый выводок малолеток в птичьих костюмах.
Сейчас, еще только подходя к Майскому, я понял: что-то произошло. Антоха и Саня — тоже рабочие сцены — курили на крыльце, хотя положено выходить с черного хода, во двор. Оба смотрели на меня с каким-то гадливым выражением, оба отказались жать мне руку, просто ничего не сказали, будто меня и нет.
В самом «Майском» — стайки и перешептывания, нездоровая возбужденность. Старушка-гардеробщица таращится на меня во все глаза, указывает на меня новенькой гардеробщице, помоложе, та удивляется: «Это и есть его сын?»
Я не успел даже зайти в подсобку — звукарь Юрец перехватил меня еще в фойе. То же игнорирование моей руки, чуть менее уверенное, гораздо более неловкое — он типа попытался сделать вид, что не заметил ее, и очевидным маневром спрятал ладони в карманы штанов.
— Слушай... кхм... Егор, — он с начала лета называл меня «Ди Каприо» и никак иначе. — В общем... папы твоего тут нет. Он... ему дали отпуск. Ты ему передай, — а сам смотрит куда-то в сторону, глаза прячет, и ни следа его обычного навязчивого оптимизма, передо мной мялся какой-то незнакомый обрюзгший мужик в штанах с вытянутыми коленями. Я теперь словно видел его впервые.
— Сегодня же его смена, — молчание. — Он приходил вообще? Его уволили заочно?
— Ну... знаешь, тут такое дело... — он замялся и прочистил горло. — Идет расследование... Видишь ли, я и сам в некотором роде... — он попробовал вырулить на любимом клише и угас на полдороги.
— В некотором роде кто? — я едва узнавал свой голос, меня трясло, допрос вытянул из меня все нервы. — Кто, блять, ты «в некотором роде»? Почему его уволили? Где он сам?
Мой голос взвинтился до пронзительного, мелодраматично отразился от стен, взлетел к потолку — болтовня в фойе смолкла, хотя никто на нас не смотрел. Только стайка мамаш с детьми у гардероба стала одеваться поспешнее. «Наташа! Не смотри на дядю». Юрец озадаченно взглянул на меня, надулся, порозовел.
— А ты не охренел так со мной разговаривать? — ругаться он умел из рук вон плохо, это прозвучало почти жалко, даже смешно. Я и расхохотался:
— А тебе сказали, что я пидор, и ты смотреть на меня боишься? Думаешь, зашкваришься об меня? — я тогда в первый раз дал Настасью Филипповну, и, к сожалению, не в последний — ну а хули нам, бесстыдным-распутным-опозоренным?
— Слушай, иди-ка ты отсюда. Не надо тут сцен, дети кругом, — Юрец не проникся.
— Где мой отец? — спросил я, лицо сводило улыбкой, все тряслось внутри.
Юрец беспомощно посмотрел на меня и уткнулся в пол. Я вдруг осознал, что на самом деле мы оба сейчас говорим друг с другом будто впервые — мир вокруг перебултыхало, связи пообрывались, маски послетали — и вот мы оба без понятия, что делать.
— Да в отделении он, — я обернулся на голос и увидел Юрцова вечно безмолвного ассистента. Он был не сильно старше меня. — Приехали за ним прямо сюда и увезли. Вопросы задавали.
Я пару секунд помолчал, переводя дыхание, ассистент смотрел на меня, как на человека, и я уцепился за этот взгляд, Настасья Филипповна слегка разжала хватку на моем горле. Смешно: я даже не помнил, как этого ассистента зовут, он поступил на работу в начале лета, как раз перед тем, как я почти перестал здесь бывать.
— Его арестовали? — спросил я.
— Я не знаю. Вроде, просто на допрос увезли. Тебе лучше пойти домой и там его подождать.
Тут только я осознал, каким неуместным было мое представление — в фойе сновали сотрудники, ряженые гусями тинейджеры, все эти тетки с детьми — а мне приспичило громогласно обозвать себя «пидором». Молодая гардеробщица смотрела на меня — с жалостью во взгляде, и я угадывал ее испанский стыд.

#плачь_плачь_строчи_строчи
#меня_здесь_нет@strochu_i_plachu

Маленечко словенской сельской эстетики ещё никому не вредило. (Я целый день прокрастинирую рассказ посредством монтажа видео, спасибо за внимание)

Я смогла.
Что-то очень тяжело шел рассказ, не могла сконцентрироваться. Параллельно думала про сценарную заявку, которую пишу, и про видосы, и про собачку и про что только не. Но в итоге все-таки написала (я молодец)
Тема 21 — "Случайность", про случайность там, наверное, только завязка. Взяла автобиографическую локацию, деревню Шабуничи, и хорроризировала ее. Надеюсь, норм

#плачь_плачь_строчи_строчи
Шабуничи

Лида никогда не засыпала в автобусах, её всегда тошнило. А в этот раз почему-то уснула — случайно. Чувствовала сквозь сон, как вибрирует телефон в кармане пуховика — бабушка пишет ей с самого утра, всё стало совсем плохо. Собирает всякую чушь: спрашивала, не обижают ли Лиду соседки, обещала закатать десять банок огурцов и отправить почтой ей в общагу, на Ботаническую. А Лида выпустилась лет пятнадцать назад. Ещё бабушка умоляла приехать хоть на денёк к ней в Шабуничи, обещала, что дед растопит баню, и они специально с ним съездят в рощу, нарежут свежих берёзовых веников к её приезду. Что она постелет Лиде на чердаке, он как раз прогреется от бани. Говорила, что у деда поспела вишнёвка, и если Лида хочет приехать с подружкой, то пусть едут вдвоём — места хватит. Она им соберёт мяты, и душицы, и смородинового листа, и яблок — в Питер увезёте, чаёвничать будете.
Дом в Шабуничах сгорел на Новый год, когда Лида ещё училась: то ли гирлянду закоротило, то ли проводка — она точно не знала. Помнила только, как потом разбирали пожарище, помнила обугленную ёлку в центре комнаты, осколки, вонь, черноту на снегу, бабушкино серое лицо. Бабушка с дедом не пострадали, но погибла кошка Буська. Дед потом тоже умер вскоре — от рака, но бабушка говорила: от горя, от стресса. Бабушка держалась, но теперь и она стала сдавать, заговариваться.
Лида не могла себя заставить приехать. Не могла, как мама, терпеть эти её выходки: ждёт деда у окна, ворчит. «Где его, старого, носит!» — и мама, на ровных щах: «Да он в гараж пошел, скоро вернётся». Или вот, про Шабуничи — надо чердак утеплить в этом году, и как там перезимуют трубы — не лопнут ли, и скоро ведь уже рассаду готовить пора — в этом году низкорослые помидоры посадим, за ними уход проще. Лида терпеть это всё не могла, как и навязчивые приглашения в вайбере.
Она ехала домой, в Мурино, с утомительного, душного просмотра — арендаторы чуть ли не под ламинат хотели заглянуть, и договор читали минут сорок, но подписали в итоге, на том спасибо. Маршрутка на Всеволожск переполнена, еле ползёт, от мужика рядом разит перегаром, снаружи тьму прорезают фары и стоп-сигналы, в лучах света мельтешит снег. Лида помнила, что они проехали мимо ритуалки с гранитными крестами во дворе, мимо строймага, встали на светофоре — её остановка через одну, Лида вовсе не собиралась засыпать, но случайно уснула.
Её разбудил маршрутчик, заорал со своего места: «Девушка, аллё!» — Лида вскинулась, заозиралась, увидела враждебный взгляд водителя в зеркале заднего вида. — «Конечная! Выходим!»
Лида подхватилась, сердце у нёе зашлось под этим злым взглядом, она торопливо, неуклюже пробралась к выходу, выскочила на улицу без шапки в расстёгнутом пуховике. В глазах слегка двоилось, мысли путались. Маршрутчик высадил её непонятно где, здесь даже остановки не было: фонарь, ряды сосен, мусорка у обочины, вокруг: фантики, бычки, бутылки. Лида натянула шапку, развела по сторонам липнущие к лицу волосы. Голые руки ныли от холода, ноздри стянуло изнутри морозом.
Она достала телефон, зажгла экран — связи не было, только светились пуши вайбера: «У нас в Шабуничах снегопад, дед весь день дорогу чистил. Расчистил, слава Богу». Она физически почувствовала, как закатываются её глаза, диафрагма резко толкает наружу воздух. Вместо гугл-карты на экране рябили серо-зеленые квадраты.
Лида помнила, куда уехала маршрутка, и пошла обратно, по обочине: с одной стороны — обледенелый асфальт, с другой — бурый хребет счищенного снега. «По крайней мере, снег здесь чистят, цивилизация должна быть близко», — утешала себя Лида, хотя уже тогда чувствовала: что-то не так. Неподвижные тёмные ряды сосен, гул ветра в вершинах, снег под ногами хрустит слишком громко и кажется, будто кто-то смотрит на неё из леса, из темноты, следует параллельно ей — стоило подумать об этом, как за деревьями хрустнула ветка и забила крыльями напуганная птица, вылетела в небо из ветвей. Лида почувствовала, как разбухло и задрожало у неё в голе, у основания шеи.

...Впереди замаячило продолговатое светлое пятно — указатель. Лида ускорилась, почти побежала к нему, оскальзываясь на льду, а добежав, замерла на долгие минуты — что бы ни преследовало её в лесу, оно тоже остановилось.
«Шабуничи». Лида снова и снова скользила взглядом по буквам на указателе, а они неумолимо складывались в одно и то же слово. Шабуничи, деревня в Пермском крае, за две тысячи километров отсюда. Лида читала, читала указатель, перед глазами плыли картинки из детства: трясется на ухабах машина, кот дышит ртом на коленях, вкус фруттеллы, открытые окна, жара, потное ожидание шлагбаума на железнодорожном переезде, цветастое кладбище на склоне холма.
Что-то снова треснуло, захрустело в лесу, и Лида взрогнула, расклодовалась. Теперь ей уже не кажется — кто-то шёл к ней от кромки леса. Человек. Маленький, ноги вязнут в снегу, пыхтит. Лида попятилась к фонарю, прижалась спиной, хотела закричать, но не сумела — фигура шла прямиком к ней.
— Капец, я всю жопу отморозила. У вас каждый год так?
Свет фонаря, наконец, упал на человека по-нормальному, и Лида чуть не упала от облегчения: Ира. Скачет к ней через снег, штаны подтягивает. Почему она вообще её испугалась? Потому что... Лида чувствовала, что секунду назад знала причину испуга, но теперь она ускользала от сознания, и еле заметно ныло в голове от раздражения, от невозможности её поймать.
— Я говорю, каждый год такой дубак или сейчас что-то экстраординарное? — повторила Ира, подойдя совсем близко, наклонилась за рюкзаком, что стоял, прислоненный к Лидиным ногам, взвалила его на плечи. Голова была обернута шарфом — Лида вдруг заволновалась, что Ира простудится, всплыло в голове: «менингит», и Лида сама удивилась, откуда взяла это слово. Ира никогда не носила шапки, у неё от них чесался лоб.
— Лида? — позвала Ира. Снег блестел у неё в волосах. — Ты со мной не разговариваешь?
— Что? Да нет, я... Здесь всегда холодно.
— Далеко нам ещё отсюда? — Ира тоже взглянула на указатель «Шабуничи», свет фонаря отражался в её глазах. Что-то было не так.
— Близко уже. Минут пять. Там надо поворот не пропустить, но бабушка говорила, дед дорогу расчистил.
Они шли вместе через холод и снег, но страшно уже не было — Ира возмущалась насчет холода, все повторяла, что у них в Лазоревском Господь себе такого не позволяет. Лида смеялась, слушая ее: спорим, ты после бани первая в снег нырнёшь? - Ага, щас. Чтобы у меня сердце остановилось прямо там? — и Лида вдруг замерла от этих её слов, снова шевельнулось что-то у неё в голове, задребезжало старым дверным звонком — но Лида так и не смогла нащупать эту мысль.
Дом бабушки с дедом стоял на вершине холма, они обе запыхались, пока лезли туда, хоть и по расчищенной дороге. Волосы и ресницы у Иры заиндевели от дыхания, она походила теперь на сказочную снежную деву, если шла молча. Бабушка услыхала их заранее, они с дедом вышли на крыльцо встречать. Из дома пахло горячим деревом, баней, березой и пирогом. Щелкал огонь в печке, окна стояли мутные, запотевшие. «Давайте-давайте, гости дорогие! Доехали, слава те Господи». Лида развязывала замерзшими пальцами ботинки, а Буська терлась мордочкой ей об ноги. «Господи, без варежек обе приехали! Ты посмотри, дед!» — «Пороть надо» — «Я вам сейчас выдам по паре варежек. Я сама связала, не возьмёте — обидите меня».
И был чай с мятой, и дедушкина вишнёвка, и теплый кошачий бочок, и тягучий, влажный полумрак бани, кожа Иры блестела под светом лампочки, волосы липли к плечам, розовели щеки и губы: «надо еще поддать» — «Ира, нет!» — ковшик с оббитым ободком, клубы густого белого пара окутывали их обеих — «уууу... пошла жара» — и слышно было бабушкины шаги на чердаке и пение: «Выхожу один я на доро-огу...». Лида слушала, тяжело дыша от жара, и всё думала, что забыла о чём-то важном — но никак не могла вспомнить, о чём.

#плачь_плачь_строчи_строчи

Прошляпила и не репостнула Сашин рассказ на тему «заброшенный дом» — там про девочку-подростка в постапокалиптическом Тольятти. В тексте: взросление в режиме выживания, тишина, мальчик, похожий на собачку, риск умереть от храпа, ресторан «Небо» на набережной, плотный зрительный контакт с внеземной жизнью, апокалипсис на выпускном.

Мне понравилось!

Сегодня тема 22, "Потеря" — получился, естественно, очередной очень грустный рассказ. Я его сейчас выложу, а пока вот видео с собакой на фоне грозы