«Это было очень большое госпитальное судно, бледно-белое и очень старое, облупившееся, как очень старое больничное ведро. Многострадальное судно! Отсюда оно казалось невероятно высоким, неестественным призраком и таким узким, как не настоящее. Какой-то невероятный белесый клин – какая-то пелена, словно больничный халат, повешенный для просушки, не борт, а грязная простыня! И студенту подумалось, как оно не свалится...», – писал спустя много лет художник Александр Самохвалов.

«Все больные и пленные благодаря спокойствию и выдержке команды были высажены частью на берег по трапу, частью же на баржу, стоящую у правого борта», – сообщала в отчете о кораблекрушении «Красная газета».

«Часто выходили мы на набережную и по ней шли в сторону Горного института – прямо по поросшей травой мостовой. У спуска, что против 13 линии, лежало в Неве наполовину погруженное в воду огромное госпитальное судно "Народоволец". Оно лежало уже несколько лет, и никто толком не знал, как оно погибло. Ходили слухи, что причиной тут была какая-то любовная история. Здесь, на спуске, недалеко от воды, валялся разный такелаж, снятый с палубы погибшего судна: шлюпбалки, кнехты, стрелы, вентиляционные трубы; такие трубы с раструбами на конце стоят на палубе каждого порядочного судна. Теперь, ржавые, потемневшие, лежали они на земле среди лопухов и сорной ромашки. Они походили не то на курительные трубки каких-то великанов, не то на те фарфоровые трубочки, которые заделывают в стену, чтобы пропустить электропроводку, – только они были огромные. Мы влезали по двое в их ржавые раструбы и раскачивали их, изображая морскую качку. Когда нам это надоедало, мы бежали купаться к памятнику Крузенштерну – там хорошо нырять, глубина начинается сразу», – вспоминал Вадим Шефнер.