Есть одна дурная привычка, которую почему-то нѣкоторые принимаютъ за добродѣтель: непрошеное исправленіе чужой рѣчи. Человѣкъ говоритъ или пишетъ такъ, какъ ему свойственно — и немедленно находится кто-нибудь, желающій поставить его на мѣсто: объяснить, какъ «правильно», какъ «принято», какъ «теперь положено». Иногда дѣйствительно бываетъ, что исправляющій искренне хочетъ помочь ближнему, особенно когда рѣчь идетъ объ очевидной грамматической ошибкѣ. Но увы, чаще это не помощь, а мелкая демонстрація власти или желаніе самоутвердиться.

Языковыя правила — не казарменный уставъ. Языкъ не принадлежитъ ни къ какому-либо государственному органу, ни къ какой-либо идеологіи, но прежде всего — говорящимъ и пишущимъ. У всякаго человѣка есть право на личный языковой выборъ. Человѣкъ имѣетъ право писать не только какъ предписано словаремъ. Человѣкъ не обязанъ подчинять свою рѣчь чужой волѣ, чужой модѣ или чужой идеологіи. Онъ имѣетъ право писать и говорить такъ, какъ считаетъ вѣрнымъ и естественнымъ для себя, согласуясь со внутреннимъ чувствомъ языка. Ужь во всякомъ случаѣ пока рѣчь не служитъ прямому вреду и насилію, а выражаетъ смыслы. И если его понимаютъ, то непрошеная поправка обыкновенно нужна не для ясности, а для утвержденія своего превосходства.

Особенно ясно это видно тамъ, гдѣ въ языкъ вторгается политическая мода. Сегодня однѣ формы объявляютъ единственно допустимыми, завтра — другія. Но языкъ не долженъ подчиняться повѣсткѣ, не долженъ перестраиваться по приказу. Кто хочетъ писать по-новому — пусть пишетъ. Кто хранитъ старую форму по привычкѣ, по принадлежности къ традиціи или по личному выбору, имѣетъ на это не меньшее право.

Я вправѣ называть свой родной городъ и другіе города міра въ разныхъ языкахъ такъ, какъ считаю естественнымъ для себя: Kiev, Kiew, Кенигсбергъ, Wilno, Ковно, Constantinople, Царьградъ и т. п. У другихъ есть право выбирать иныя формы, но у нихъ нѣтъ права навязывать мнѣ ихъ какъ единственно допустимыя.

Уваженіе къ любому языку не можетъ начинаться съ принужденія. Напротивъ, стремленіе предписывать, какъ говорить и писать, принужденіе къ языковой нормѣ — извѣстное развлеченіе многихъ диктатуръ. Пожалуй, лучше начать съ признанія свободы другого человѣка говорить по-своему, съ принятія того, что чужая рѣчь не принадлежитъ намъ.

Реве та стогне Босфоръ широкій!

Пусть никто не рыдаетъ о своемъ убожествѣ, ибо явилось общее царство. Пусть никто не оплакиваетъ грѣховъ, ибо возсіяло прощеніе изъ гроба. Пусть никто не боится смерти, ибо освободила насъ Спасова смерть. Угасилъ ее, Держимый ею. Плѣнилъ адъ, Сошедшій во адъ. Огорчилъ его, вкусившаго Его плоти. И, предвидя это, Исаія возопилъ: адъ, говоритъ, огорчился, встрѣтивъ Тебя долу: огорчился, потому что упразднился: огорчился, потому что былъ осмѣянъ; огорчился, потому что былъ умерщвленъ; огорчился, потому что былъ низложенъ; огорчился, потому что былъ связанъ. Принялъ тѣло — и коснулся Бога, принялъ землю и встрѣтилъ небо: принялъ что видѣлъ и попался въ томъ, что не видѣлъ. Смерть, гдѣ твое жало? Адъ, гдѣ твоя побѣда?

Воскресъ Христосъ — и ты низвергся.

Воскресъ Христосъ — и пали демоны.

Воскресъ Христосъ — и ни одного мертвеца въ гробу.

Возсталъ Христосъ изъ мертвыхъ, положивъ начало усопшимъ. Ему слава и держава во вѣки вѣковъ, аминь!

ХРИСТОСЪ ВОСКРЕСЕ!