Католическое Рождество в этом году встречаем «без снега, шаров и ели». Вместо привычного набора – рождественская открытка, принадлежавшая Иосифу Бродскому, и сонет одного из его любимых поэтов. С праздником, друзья.

Ты беспредельность в лоно приняла!..
Вот Он покинул милую темницу,
Столь слабым став, что в мир земной явиться
Сумел – и в этом цель Его была…
Гостиница вам крова не дала,
Но к яслям за звездою ясновидцы
Спешат с Востока… Не дано свершиться
Предначертаньям Иродова зла!
Вглядись, моя душа, смотри и верь:
Он, Вездесущий, слабым став созданьем,
Таким к тебе проникся состраданьем,
Что сам в тебе нуждается теперь!
Так пусть в Египет Он с тобой идет –
И с матерью, хранящей от невзгод…

Джон Донн. «Рождество» (перевод Дмитрия Щедровицкого)

Паоло Веронезе. Мадонна с младенцем, Святой Екатериной и Микеле Спавенти. Около 1578-1580. Музей Коррера (Италия). Открытка из собрания Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме

«Помню, я встречал Новый год в Гурзуфе у Томашевских. И ближе к полночи – то есть без четверти двенадцать — я вышел из дома. Смотрел на море, на залив. Из залива на сушу шло облако. Причем я высоко был на склоне, поэтому облако как бы ниже шло, я его хорошо видел. Оно двигалось – как те библейские облака, внутри которых Господь или я не знаю кто. Помню ощущение, что это облако – туман, поднявшийся с воды, превратившийся в огромный шар. Точнее, такой расхристанный шар. И ровно в двенадцать он коснулся суши. Да?», – вспоминал Иосиф Бродский в беседе с Соломоном Волковым.

С приближающимся Новым годом, друзья. Пусть в нём останется место для вдумчивых наблюдений, фиксации изменений, которые несёт с собой бег времени, и, конечно, для поэзии. Потому что она, как и наступление очередного года, неизбежна.

Мир создан был из смешенья грязи, воды, огня,
воздуха с вкрапленным в оный криком «Не тронь меня!»,
рвущимся из растения, впоследствии – изо рта,
чтоб ты не решил, что в мире не было ни черта.
Потом в нём возникли комнаты, вещи, любовь в лице –
сходство прошлого с будущим, арии с ТБЦ,
пришли в движение буквы, в глазах рябя.
И пустоте стало страшно за самое себя.
Первыми это почувствовали птицы – хотя звезда
тоже суть участь камня, брошенного в дрозда.
Всякий звук, будь то пенье, шёпот, дутьё в дуду, –
следствие тренья вещи о собственную среду.
В клёкоте, в облике облака, в сверканьи ночных планет
слышится то же самое «Места нет!»,
как эхо отпрыска плотника, либо как рваный sos,
в просторечии — пульс окоченевших солнц.
И повинуясь воплю «прочь! убирайся! вон!
с вещами!», само пространство по кличке фон
жизни, сильно ослепнув от личных дел,
смещается в сторону времени, где не бывает тел.
Не бойся его: я там был! Там, далеко видна,
посредине стоит прялка морщин. Она
работает на сырье, залежей чьих запас
неиссякаем, пока производят нас.

Иосиф Бродский
1993

Фото из собрания Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме. Иосиф Бродский в объективе Михаила Лемхина. 1990-е

Итак, готовьтесь жить во времени,
Где нет ни волка, ни тапира,
А небо будущим беременно –
Пшеницей сытого эфира.
А то сегодня победители
Кладбища лета обходили,
Ломали крылья стрекозиные
И молоточками казнили.
 
// #согласно_календарю // 135 лет назад родился Осип Мандельштам, по точному замечанию Иосифа Бродского: «фигура в контексте русской поэзии исключительно одинокая». Одиночество Мандельштама – «в остроте фокуса», пристальном внимании к мгновению, продлённому за естественный предел, способности даже в самые страшные времена не закрывать глаза – всматриваясь в явление, уловить его суть.

В день рождения поэта публикуем лекцию Дениса Ахапкина из цикла «Источники света Иосифа Бродского». Осип Мандельштам – первый, кого Бродский упоминает в Нобелевской речи. Почему он был для него так важен? Поговорим о поэтических перекличках и подтекстах, круге чтения Мандельштама и Бродского, «языковой неизбежности» и культурном пространстве жизни, где архитектура и слово суть одно – единица языка.

На фото: первое издание «Воронежских тетрадей» Мандельштама, выпущенное «Ардисом» в 1980 году. Книга, принадлежавшая Маше Воробьёвой, профессору Вассар-колледжа и соседке Бродского по Мортон-стрит, оказалась в библиотеке поэта и так попала в наш музей

// #согласно_календарю // 16 января 1933 родилась Сьюзен Сонтаг, американский писатель, критик, исследователь. В корпусе поэтических посвящений Иосифа Бродского Сонтаг – «неслучайный» адресат первых «Венецианских строф», как отмечал сам поэт.

Бродский – постоянный герой дневников Сонтаг. От первой записи вскоре после знакомства в январе 1976: «Кто, что стимулирует меня больше всего? Язык, прежде всего. Среди людей – Иосиф [Бродский]» к обсуждению феномена цензуры до признаний в перечитывании «Колыбельной Трескового мыса».

Благодаря коллегам из Ad Marginem, переиздавшим дневники Сонтаг, у российских читателей появилась возможность узнать, каким видела его сегодняшняя именинница. Делимся некоторыми цитатами из второго тома дневников, выпущенных под редакцией сына Сонтаг, Дэвида Риффа.

// 19 июля 1977 //

«Иосиф [Бродский] сказал, что, начав сочинять, он сознательно соревновался с другими поэтами. Теперь я напишу стихотворение, которое будет лучше (более глубоким), чем вещь [Бориса] Пастернака (или [Анны] Ахматовой – или Фроста – или Йейтса – или Лоуэлла и т. д.) ,,А теперь?“ – спросила я. ,,Теперь я спорю с ангелами“».

// 20 сентября 1977 //

«Иосиф: „Будучи с другими – в близких отношениях – я оказываюсь лишён некой особой духовной пищи, которая мне нужна для творчества“»

// 5 декабря 1977 //

«Иосиф: ,,Мне всё время хочется плакать“»

// 29 апреля 1980 //

«В России всегда ожидают, что последнее слово останется за поэтом. (Нигде в мире литература не обладает таким значением)»

Сегодня в Натюрморте началась метель.

Она продлится до 1 февраля – ко дню памяти Иосифа Бродского мы открыли видеоинсталляцию «Это январь. Зима». Делимся фрагментом текста Павла Котляра.

Иосиф Бродский скончался в ночь на 28 января 1996 года, тридцать лет назад. В этот день обычно вспоминают два его пророчества: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я» и «Он умер в январе, в начале года».

Последнее – начало стихотворения памяти Томаса Стернза Элиота, умершего 4 января 1965 года.Бродский умер в день памяти другого нобелевского лауреата – Уильяма Батлера Йейтса. А 29 января –годовщина смерти Роберта Фроста, чья фамилия («мороз») подходит автору легендарного стихотворения «Остановившись у леса снежным вечером».

Зима – время года, созвучное поэтике Бродского, предельно честной, до суровости. «Как хорошо, что до смерти любить // тебя никто на свете не обязан» –точно не летняя фраза. Экзистенциальное одиночество, ощущение себя наедине с мирозданием, которое не обязано облегчать тебе жизнь, и вообще, ничего тебе не должно. Застывшая в снегах и льдах природа у Бродского олицетворяет время, внутри которого ничего не происходит, оно просто идет (тик-так, тик-так).

Жизнь моя затянулась. В речитативе вьюги
обострившийся слух различает невольно тему
оледенения.
<...>
Сильный мороз суть откровенье телу
о его грядущей температуре
либо – вздох Земли о ее богатом
галактическом прошлом, о злом морозе.

«Эклога 4-я (зимняя)», 1977, отрывок

Если и есть зримое движение в данной зиме, то это метель, которая «занесла все это – // города, человеков, но для начала – зелень». Она ворвалась в наш Натюрморт на несколько дней, укутав стены бесконечным снегопадом. Печальным, нуарным, как зима Бродского.

Будем рады видеть вас в Натюрморте.