В мемуарах «На берегах Невы» поэтесса Ирина Одоевцева вспоминала о коллеге по цеху Тимофееве. Он был абсолютно уверен в своем гении и совершенно не стеснялся показывать всем такие строки:

– Потомки! Я бы взять хотел,
Что мне принадлежит по праву —
Народных гениев удел,
Неувядаемую славу!
 
И пусть на хартьи вековой
Имен народных корифеев,
Где Пушкин, Лермонтов, Толстой, —
Начертан будет Тимофеев!

Нам, потомкам, остается лишь завидовать такой самооценке

2-13 марта 1938 г. в Доме Союзов проходил процесс антисоветского «право-троцкистского блока». Советский суд разоблачал заговорщицкую группу, поставившую себя целью восстановление капитализма, отторжение от СССР союзных республик, уничтожение партийного руководства. Главным обвиняемыми с правой стороны были Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, с троцкистской – Х.Г. Раковский и Н.Н. Крестинский.

О существовании этой организации стало известно благодаря показаниям Каменева и Зиновьева на Первом московском процессе. Бухарин, тогда находившийся в отпуске в Средний Азии, подобными обвинениям был застигнут врасплох. Он сразу же принялся их опровергать и критиковать их авторов. После расстрела осуждённых Бухарин писал Ворошилову:

Циник-убийца Каменев омерзительнейший из людей, падаль человеческая. Что расстреляли собак — страшно рад.

10 сентября 1936 года расследование в отношении Бухарина и Рыкова было прекращено за отсутствием состава преступления. Хоть Бухарин и оставался на воле, тучи над ним сгущались всё сильнее. Он лишился контроля над газетой «Известия», редактором которой он был. Его всё реже допускали к серьёзной работа и начали травить. Лишь изредка это прерывалось неожиданной благосклонностью Сталина. Во время торжеств на Красной площади по случаю 7 ноября Бухарин вместе с женой находились на скамьях для зрителей и наблюдали за праздником. В это время к ним подошёл часовой. Жена Бухарина вспоминала:

Я решила, что он предложит Н. И. уйти с зтого места или идет арестовать его, но часовой отдал честь и сказал: "Товарищ Бухарин, товарищ Сталин просил передать Вам, что Вы не на месте стоите, и просит Вас подняться на Мавзолей".

С началом Второго московского процесса в январе 1937 подсудимые Сокольников, Радек и Пятаков сразу же дали показания на Бухарина. Последним шансом спастись для Бухарина стал февральский пленум ЦК, главной повесткой которого было исключение его и Рыкова из партии. Бухарин яростно защищался. Во время диалога с Молотовым Бухарин заявил: «Я не Зиновьев и не Каменев и лгать на себя не буду». Молотов ответил: «Не будете признаваться – этим и докажете, что вы фашистский наймит, они же в своей прессе пишут, что наши процессы провокационные. Арестуем – сознаетесь!».

Последней надеждой Бухарина было обращение ко всем членам ЦК. Он призывал их вернуться к ленинским традициям и призвать к порядку «полицейских заговорщиков». «Страной сегодня правит не партия, а НКВД. Переворот готовят не сторонники Бухарина, а НКВД». Шаг был отчаянный, на успех рассчитывать не приходилось. Когда Бухарин потребовал расследования действий НКВД, Сталин бросил: «Ну вот мы тебя туда пошлем, ты и посмотришь». Вскоре после Бухарина и Рыкова арестовали и отвезли на Лубянку.

Через 13 месяцев заключения над членами право-троцкистской организации состоялся суд. Под угрозами о расправе над семьёй Бухарину пришлось дать признательные показания. В своём последнем письме к Сталину перед началом процесса Бухарин писал:

Чтобы не было никаких недоразумения, я с самого начала говорю тебе, что для мира (общества) я 1) ничего не собираюсь брать назад из того, что я понаписал… Но для твоей личной информации я пишу.

1) Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, который я подтвердил на следствии.

Во время заседаний Бухарин действительно сознается во всём. Но сделает это так своеобразно, что фактически дезавуирует признательные показания.

Стратегия Бухарина во время Третьего московского процесса заключалась в следующем: он брал ответственность за общие формулировки, но не признавал никаких конкретных обвинений в свой адрес. В самом начале своего допроса прокурором Вышинским Бухарин заявил: «Я признаю себя виновным ... за всю совокупность преступлений, совершенных этой контрреволюционной организацией независимо от того, знал я или не знал, принимал или не принимал прямое участие в том или ином акте».

В дальнейшем он будет десятки раз повторять, что ответственен за всё. Но как только Вышинский спрашивал о конкретных «преступных актах», вменяемых Бухарину, он начисто их отрицал. Например:

Вышинский. Установка на организацию террористических актов, на убийство руководителей партии и советского правительства у блока была?
Бухарин. Она была, и, я думаю, что эту организацию следует датировать примерно 1932 г., осенью.
Вышинский. А ваше отношение к убийству Сергея Мироновича Кирова? Это убийство было совершено также с ведома и по указаниям право-троцкистского блока?
Бухарин. Это мне не было известно.
Вышинский. Я спрашиваю: с ведома и по указаниям право-троцкистского блока совершено было это убийство?
Бухарин. А я повторяю, что это мне неизвестно, гражданин Прокурор.

Это не ускользнуло от государственных обвинителей. Они хотели получить признания Бухарина по предметным вопросам. Но у него получалось ловко маневрировать:

Председательствующий. Пока вы ещё ходите вокруг да около, ничего не говорите о преступлениях.
Бухарин. Значит, вы не считаете нелегальную организацию преступлением, рютинскую платформу тоже не считаете преступлением?

Далее Бухарин продолжал отрицать обвинения или сводить разговор в бессмыслицу:

Вышинский. Повторяю, расскажите о связях вашей заговорщической группы с белогвардейскими кругами за рубежом и немецкими фашистами.
Бухарин. Мне это неизвестно. Во всяком случае я не помню.

Вышинский. Будьте добры, гражданин обвиняемы, отвечайте, – факт или не факт? Что группа ваших сообщников на Северном Кавказе было связана с белоэмигрантскими казацкими кругами?
Бухарин. Если Рыков говорит об этом, я не имею основания не верить ему.
Вышинский. Можете мне ответить без философии?
Бухарин. Это не философия.
Вышинский. Без философских выкрутасов.
Бухарин. Я же показал, что имел объяснение по этому вопросу.
Вышинский. Скажите мне «нет».
Бухарин. Я не могу сказать «нет» и не могу отрицать, что это было.
Вышинский. Значит, ни «да» ни «нет»?
Бухарин. Ничего подобного, потому что есть факты, независимо от того, входят ли они в сознание того или другого человека. Это проблема реальности внешнего мира. Я не солипсист.

Ульриху и Вышинскому так и не удалось заставить Бухарина признаться в какой-либо конкретике. Он отрицал, что был завербован иностранными разведками, что занимался шпионажем или был соучастником убийств Кирова, Куйбышева и Горького.

Своей фразой во время последнего слова «Признания обвиняемых есть средневековый исторический принцип» Бухарин достаточно прямо указал на фальсифицированность всего процесса, ведь если бы у суда были доказательства, ему бы не требовалось так упрямо выбивать признательные показания. В этом контексте особенно интересен пассаж из учебника «Криминалистика» под редакцией Вышинского 1935 г.:

В средневековом инквизиционном процессе вся тактика допроса обвиняемого была направлена на то, чтобы добиться от него сознания в совершённом преступлении. Такое признание считалось «королевой доказательств» и совершенно избавляло следователя от обязанности изыскивать ещё какие-либо другие доказательства по делу.

В советском процессе такой подход совершенно неприемлем.

В добавление к предыдущему. Неприятности Вышинскому доставлял не только Бухарин, но и Крестинский, ранее работавший в наркоматах финансов, иностранных дел и юстиции. Он был единственным из всех обвиняемых, кто отказался признать вину.

Председатель. Подсудимый Крестинский, вы признаете себя виновным в предъявляемых вам обвинениях?
Крестинский. Я не признаю себя виновным. Я не троцкист. Я никогда не был участником право-троцкистского блока, о существовании которого я не знал. Я не совершил также ни одного из тех преступлений, который вменяются лично мне, в частности, я не признаю себя виновным в связях с Германской разведкой.
Председатель. Повторяю вопрос. Вы признаете себя виновным?
Крестинский. Я до ареста был членом Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) и сейчас остаюсь я таковым.

Кроме того, Крестинский объяснил, почему на предварительном следствии говорил заведомо ложные сведения:

Вышинский. Просил я вас говорить правду?
Крестинский. Просил.
Вышинский. Почему же, когда я вас прошу говорить правду, вы все-таки говорите неправду и заставляете следователя писать это, потом подписываете? Почему?
Крестинский. Я дал их прежде, до вас, на предварительном следствии неправильные показания, дал их не добровольно.

Во время показательного процесса Крестинский фактически сказал о применении к себе пыток. В 1938. Сведения, какого характера к нему применялось насилие, сохранились благодаря допросу начальницы санчасти Лефортовской тюрьмы А.А. Розенблюм.

Работая в санчасти Лефортовской тюрьмы, я видела многих арестованных в тяжелом состоянии после нанесенных им побоев на следствии… Крестинского с допроса доставили к нам в санчасть в бессознательном состоянии. Он был тяжело избит, вся спина его представляла из себя сплошную рану, на ней не было ни одного живого места. Пролежал, как я помню, он в санчасти дня три в очень тяжелом состоянии.

Кроме того, во время судебного процесса Крестинский носил гипс на руке. И в этих условиях он набрался смелости заявить о своей невиновности. Тем не менее, на следующим заседании Крестинский взял свои слова назад.

Вышинский. У меня один вопрос к Крестинскому: что значит в таком случае ваше вчерашнее заявление, которое нельзя иначе рассматривать как троцкистскую провокацию на процесс?
Крестинский. Это не была троцкистская провокация, а вчера под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжелым впечатлением от оглашенного обвинительного акта, усугубленного моим болезненным состоянием, я не в состоянии был сказать правду, не в состоянии был сказать, что я виновен… Я признаю себя полностью ответственным за совершенные мною измену и предательство.

Что случилось в промежутке этих заседаний? Почему Крестинский отказался от своих предыдущих заявлений? Об этом есть в справке председателя КГБ Серова о процессе по делу антисоветского "право-троцкистского блока" 1956 г. в адрес Молотова.

Об обстоятельствах, связанных с показаниями КРЕСТИНСКОГО в суде, бывший сотрудник НКВД СССР АРОНСОН показал:

«Я, как и многие другие сотрудники, присутствовал на судебном процессе. На первом же заседании КРЕСТИНСКИЙ отказался от ранее данных им показаний и заявил о своей невиновности. Это заявление вызвало замешательство у ВЫШИНСКОГО, который руководил процессом.

В перерыве мы, следователи, обсуждали происшедшее и говорили о том, как выйти из этого положения. НИКОЛАЕВ (вел дело РАКОВСКОГО) тогда сказал, что он попробует уладить инцидент. Когда обвиняемых везли с суда, КРЕСТИНСКОГО повезли вместе с РАКОВСКИМ. На следующий день КРЕСТИНСКИЙ признал себя виновным и подтвердил все ранее данные им показания. Я думаю, и так потом говорили следователи, что КРЕСТИНСКОГО не били, а его уговорил РАКОВСКИЙ. Рассказывали, что РАКОВСКИЙ, который имел вообще большое влияние на КРЕСТИНСКОГО, говорил ему примерно так: «Нужно признать вину, все признают себя виновными, а на не признающегося суд будет смотреть как на не раскаявшегося врага и бесспорно расстреляют, тогда как за признание сохранят жизнь. У признавшегося семья не пострадает, а при отказе она будет также репрессирована». Это так повлияло на КРЕСТИНСКОГО, что он до конца процесса уже не пытался отказываться от показаний, данных на следствии».

Характерно в этой связи и поведение на суде государственного обвинителя ВЫШИНСКОГО. Когда суд вызвал для допроса КРЕСТИНСКОГО, ВЫШИНСКИЙ не допустил его немедленного допроса и предварительно задал ряд вопросов именно РАКОВСКОМУ.

Крестинского по завершении процесса расстреляют, а Раковского приговорят к тюремному заключению (расстреляют позже, в 1941 г.).

Вместо выводов пару слов о справке Серова. Составлялась она в период реабилитаций жертв сталинских репрессий. В ней доказывалось, что процесс был полностью сфабрикован и не имел под собой реальный оснований. Восстанавливать историческую справедливость важно, особенно когда дело касается судебных процессах, приговаривавших к смерти на основании выбитых силой показаний. Но восстанавливалась она в справке Серова для Молотова. Избивавшего заключенных для подписывавшего расстрельные списки.

В конце июля 1937 года заместитель наркома тяжелой промышленности Серебровский вернулся из командировки в Москву больной, с гнойным плевритом. В тяжелом состоянии попал в больницу. В середине сентября ему сделали операцию, и он стал поправляться. 22 сентября Сталин поздно вечером лично позвонил жене Серебровского домой, узнал, как здоровье Александра Павловича, пожурил, что та не пользуется наркомовской машиной, напоследок просил передать Серебровскому поздравления с назначением на должность наркома и пожелал скорого выздоровления. На следующий день Серебровского арестовали и прямо из больницы на носилках перевезли в тюрьму. 8 февраля 1938 года он был приговорен к высшей мере социальной защиты по обвинению в контрреволюционной деятельности и через день расстрелян.

Русско-японская война породила новые черты у активно разраставшегося в это время российского общественного движения. Стремление добиться собственных политических целей стало перевешивать значение таких «малозначимых» деталей, как победа или поражение своей страны.

Уже тогда крайне левые стали использовать лозунг превращение империалистической войны в гражданскую. Некая группа рабочих коммунистов в революционной газете, издававшейся в Женеве, писала:

Пролетариям русским не нужна братоубийственная резня с японскими рабочими в мундирах. Мы должны, товарищи, заменить эту внешнюю войну войной внутренней, войной гражданской, войной между бедным людом и богачами, чтобы на жизнь или смерть бороться за полное свое освобождение

В той же Женеве меньшевик Михаил Вельтман, сравнивая «маленький народ, живущий в стране Вишневого дерева» с «грозным колоссом, политика которого нацелена на расчленение Японии» утверждал, что «далёкой азиатской стране выпала великая историческая роль мощными ударами вызвать на свет грозные силы, дремавшие в царстве вековой реакции».

Могло ли волновать Вельтмана, что из-за «мощных ударов японского самурая» будут гибнуть тысячи русских солдат? В статье лево-либерального журнала «Освобождение» давался своеобразный ответ:

Иностранцы, теперь попадающие в Россию, не понимают, как природные русские люди могут желать победы японцам и опасаться сколько-нибудь явных успехов ген. Куропаткину. А между тем это факт, такое настроение существует… Японцы, нанося поражение русским войскам, бьют, в сущности, вовсе не русский народ, а лишь теперешнее правительство.

П.Б. Струве, главный редактор упомянутого журнала, считал, что поражение России соответствует её национальным интересам. Близкая к «Освобождению» А.В. Тыркова в мемуарах вспоминала:

Чем хуже, тем лучше, было одним из нелепых изречений левой интеллигенции. Порт-Артур сдался. Французы выражали нам соболезнование, а некоторые русские эмигранты поздравляли друг друга с победой японского оружия. Война с правительством заслоняла войну с Японией.

Пока левое крыло общественного движение вещало о выгодах поражения страны, японская печать призывала своих солдат «бить и гнать дикую орду». Японский морской офицер Нирутака в дневнике записывал:

Я бы не хотел, чтобы мои товарищи, или даже кто-нибудь из них, отличились больше меня. Я заранее радуюсь смерти каждого русского, так как ненавижу эту нацию, потому что она одна мешает величию Японии.

Позднее Струве изменит свои взгляды. В Первую мировую войну он будет активным оборонцем. После Февральской революции он станет критиковать большевиков за их пораженчество. Уже будучи в эмиграции, выступая с лекцией, он говорил, что критиковать Николая II нужно только за то, что тот был слишком мягок с революционерами – их нужно было «безжалостно уничтожать». На это В.В. Шульгин в шутку спросил, не считает ли Струве, что его тоже должна была постигнуть такая же участь. Тот взволнованно воскликнул:

— Да!
И, встав со своего места, зашагал по зале, тряся седой бородой.
— Да, и меня первого! Именно так! Как только какой-нибудь революционер поднимал голову свою — бац! — прикладом по черепу!