О ВЕЛИКОМ И МОГУЧЕМ ХИНГЛИШЕ

Свершилось! На просторах нашей необъятной вступили в силу положения, призванные оградить сетчатку глаза обывателя от травмирующего вида латинских букв. Сама по себе идея защитить великий и могучий от экспансии «окей, гугл» и «хайпов» понятна и даже трогательна. Но все же не могу не отметить: великие и могучие в защите не нуждаются.

То есть в этом, я уверен, благородном порыве чувствуется какая-то неуверенность в себе. В самом деле, не выпрыгнет же из-под гигантской буквы S (из-под той, что возглавляет группировку SALE) диверсант, который грозится перевернуть русскую душу и вытащить из портфеля горожанина томик Пушкина (а я уверен - у каждого россиянина томик Пушкина всегда с собой).

Да и, допустим, спрятался бы за этой извивающейся британской змеей диверсант: был бы он сильным и пугающим? Зададимся крамольным вопросом: а насколько вообще в современном мире английский - английский? Азия в помощь: можно ли с уверенностью сказать, что ковер с надписью Welcome где-нибудь в Нью-Дели - это символ капитуляции индийского народа перед короной?

Отнюдь. Скорее, речь идет о триумфе индийского гения над строгой фонетикой колонизаторов. То, что в Индии зовется хинглишем - это далеко не язык Шекспира. Скорее, речь идет о новом эсперанто, выращенным в пробирках чакр и кармы. Это победа местного над глобальным. Индия не стала Британией, а наоборот - превратила Британию в веселый балаган, где английские слова живут по законам местных представлений о веселье. Никто уже не помнит что этот язык - «их», потому что «ихнего» (да простят меня лингвисты) в нем ничего не осталось.

И тут мы подходим к самому интересному. А почему, собственно, мы вообще используем английский в нейминге? Почему российский предприниматель, которого хотят защитить от буржуазных веяний, упорно лезет за латиницей?

Есть же национальная гордость - мессенджер МАХ. Может, мы все время читали это название неправильно? Ну в самом деле, кто сказал, что перед нами «Макс»? Может, все это время за тремя буквами скрывалось отечественное «Мах», от слова «махать». Мол, одним махом поверг всех конкурентов. Видите, как удобно английское написание позволяет нам закодировать в коротком слове и намек на глобальность, и чисто русскую удаль.

Или гордость автопрома - Aurus. Почему не «Золотник», который отнюдь не мал, но тем не менее - дорог? Может оттого, что создавался он с задачей ездить не только по улицам Твери, Рязани и Калуги? Может, само название указывало на готовность покорить рынки, где сохранились вывески на не очень-то и английском языке?

Может быть, вопреки всем запретам, наше использование английского - это не признак комплекса неполноценности, а древний, как мир, жест открытости? Желание казаться больше, чем ты есть, играть на мировой арене, даже если на этой арене пока только мыши бегают. Это как в детстве надеть на голову тазик и вообразить себя рыцарем. Тазик-то наш (может даже и советский), а рыцарь как образ - общемировой.

В мире, в котором сформировался хинглиш, где каждый второй англицизм оказывается местным фольклорным элементом, обижаться на иностранные слова не стоит. Так и хочется сказать всем, кто особо переживает за великий и могучий: Don't worry, be happy. Ну или - не парьтесь, живите в кайф. Великий и могучий себя отстоит. По крайней мере до тех пор, пока у горожан в рюкзаках томик Пушкина.

Он же у них и вправду есть? В тех самых рюкзаках?

P.S. А на фотографиях - моя любимая Калуга. Ну, и на последней - Липецк. Разбавил, так сказать.

Так и узнал, что Москва пополняется новыми достопримечательностями. Сам не заметил - подсказали "Яндекс. Карты".

Ну, и отзывы хорошие. Нужно выстраивать новые туристические маршруты!

P.S. А есть знатоки карт? Как там добавляют достопримечательности? Сами люди или по решению сверху?

«ПРОСТАЯ НЕФОРМАЛЬНОСТЬ»: КАК С МАГАЗИНОМ ЗАКРЫВАЕТСЯ ПРОШЛОЕ

В Хабаровске закрылся книжный магазин «Простая неформальность». Я мог бы сказать: очередная независимая лавочка, очередная точка на карте, не выдержавшая экономической логики нового времени – но это было бы слишком легко и слишком фальшиво. Потому что когда уходит место, которое ты не просто посещал, а в котором обитала часть твоей жизни, политэкономистом быть не хочется. Хочется быть археологом, теперь уже своей памяти.

Для меня «Простая неформальность» была в первую очередь местом обитания моего хорошего приятеля Виктора Степанцова. У каждого уехавшего, наверно, есть свои ритуалы мимолетного возвращения в город. Был он и у меня: в первый же день после выхода из самолета (ну максимум во второй) прийти сюда и встретиться с Витей. Посидеть. Попить чай. Восстановить, так сказать, контакт с дальневосточной почвой. И вот этого чая, этого безмолвного, но очень плотного присутствия больше не будет. А без него город, как ни странно, начинает казаться пустым.

Но дело, конечно, не только в дружеском круге. Это была одна из редких хабаровских площадок, которая работала с молодыми авторами без высокомерного родительского присмотра. «Простая неформальность» давала возможность провести первые чтения, собрать первых, еще пугливых, читателей, которые потом становились если не поклонниками, то хотя бы свидетелями твоего неловкого, но осмысленного (вроде бы) пути. Здесь не боялись экспериментов. А эксперимент, как мы знаем, в современной культурной ситуации – это почти всегда риск провалиться, навалить кринжа, промахнуться в попытке попасть в аудиторию. Но здесь почему-то можно было и промахнуться. Здесь царило то редкое право на пробу, которое отличает живое дело от мертвого.

Здесь прошли десятки, а может, и сотни событий. Крутых – когда захватывало дух от того, что в городе на Амуре возможен такой уровень интеллектуального монтажа. Кринжовых – но без них, как без болезни роста, не бывает настоящего иммунитета. Образовательных и, наоборот, совершенно бесшабашных. И вот эта разность калибров как раз и составляла суть места. Оно было живым, а не иллюстративным.

Это, наверное, первое место в Хабаровске, о закрытии которого я искренне сожалею. Даже не потому, что «Простая неформальность» меняла пространство вокруг себя (хотя меняла, и это факт), а потому, что она была в том числе моя. Мое место. Мой угол. Моя точка.

И теперь моего в Хабаровске стало меньше. И будет, видимо, становиться еще меньше. Это не пафос, это простой арифметический итог: каждый закрывшийся независимый магазин, каждая ушедшая площадка отменяет одну из твоих личных систем координат. И когда-нибудь, боюсь, я приеду в Хабаровск, в котором из «моего» останется только название города и, дай Бог, название улицы, на которой я когда-то жил. И приезд уже будет не возвращением, а посещением. Посещением, видимо, музея, в котором пусть и многое воссоздано достаточно реалистично, но без того немногого, что не удалось сохранить, оно уже не работает. По крайней мере для меня.

И, как всегда в таких случаях, хочется сказать не «прощайте», а «спасибо». И еще – горькое «где ж мы теперь будем собираться?». Потому что вопрос этот, увы, риторический.

Первый памятник Ленину в России.

Видно, как оттачивалось мастерство.

Г. Ногинск