Вот стал я знаменитым, ну и что?
У дам прекрасных выебосы те же,
Копытом землю бью, как конь в пальто,
А покрываю кобылиц все реже.
Мерзавки ржут мне прям-таки в лицо,
Что типа, мол, привык, чтоб все давали?
И гордый литератор Степанцов
Опять один лежит на сеновале.
Есть в неизвестности какой-то мощный плюс
(А может быть, тогда я был моложе?),
Понравился девчонке - вмиг ложусь,
А после сперму тру по милой роже.
Сейчас чего вы ждете от меня?
Наверное, мехов и бриллиантов?
А я хочу, удилами звеня,
Вас драть среди брошюр и фолиантов.
Чтоб Пушкин подмигнул: Ай, молодца!
Чтоб Гоголя портрет зашевелился,
Чтоб, лошадиный пот стерев с лица,
Я и на вас, и классиков излился.

Мы, чернокнижники, астрологи и маги
За группу «Сеть» подпишем все бумаги,
Хорош, блять, сроки вешать аномальные
За наркоту и за убийсва ритуальные.

Я ЗАВИДУЮ МОСЬКЕ БОЖЕНЫ

Я завидую каждой отдельной букашке,
Я живу, как последний дурак!
(Саша Чёрный)
– Степанцов? Это животное!
(Вера Полозкова)


По утрам не пою я, ребята, в клозете,
Не поётся мне, милые, просто никак.
Как же много счастливых существ есть на свете, -
Я живу как последний дурак!

Счастье в первую очередь - это свобода,
Чтоб в фашистской стране как бы быть без оков,
И, борясь по фейсбукам за счастье народа,
Песни петь про страну дураков,

Про страну дураков, сиволапых уродов,
Про ментов и чинуш, бессловесных рабов,
Раздраконивать смелость в себе год за годом,
Прошмыгнув меж драконьих зубов.

Только избранные, осенённые знаньем,
Что дракона свалив, заживут как в раю,
Оркам право имеют читать назиданья,
Я ж, завидуя им, не пою.

Я завидую Гребню-певцу и Макару,
Я завидую «Сети», их мощным срокáм,
Школоте в автозаках, их мега-угару,
И бубнящим для них рэперкам.

Я завидую моське и даже какашке,
Что из моськи Божениной лезет на свет,
Я завидую каждой тюремной букашке,
Я, когда-то свободный поэт!

Нет, конечно, я вру, иногда мне поётся:
Надо петь про протест, про свободу, а я
Про цветочки, про девочек, негу и солнце, -
Я животное, просто свинья!

Никакой нет свободы в моих песнопеньях,
Даже слабой мыслишки там нету о ней,
Только гимны природе, полёт и паренье,
Птичий щебет и визги свиней.

Я устал объясняться таксистам в любви,
Этим всем чуркобесам и арам,
Немудреный их бизнес всегда на крови,
Отдает расчлененкой, кошмаром.
Я в салоны корыт их садиться боюсь,
Крики жертв их я, кажется, слышу,
Потому-то в любви я чурчхелам клянусь,
Что от их настроенья завишу.
Говорю, как люблю я пилав и долма,
А люблю-то солянку и гречку!
Говорю я: армянки, мол, сводят с ума,
И вообще нереальны узбечки.
А люблю-то я русых глазастых девчат,
Добродушных, расхристанных, пьяных,
А не скользких, прижимистых черных хачат,
Что пьяны лишь от денег поганых.
На меня только глянет чурбанка - и кровь,
Так и кажется, с пасти струится!
Почему ж я всегда говорю про любовь,
Глядя в смуглые, страшные лица?

Б. МАЛАШЕНКО

НАД МОГИЛОЙ НЕМЦОВА

Над могилою Бори Немцова
серый дождичек обложной,
и блестят изразцы леденцово
сквозь несладость погоды блажной.
Но так больно сверкают их краски,
будто смерть сыпанула в ответ
жизни-скряге за все недосластки
горсть своих запоздалых конфет…
Милый Боря, по прозвищу Шарфик,
никаких не терпевший удил,
наш земной извертевшийся шарик
недостаточно ты исходил.
Не доспорил, ночной обличитель,
безобидно вздымая кулак,
с комендантами общежитий,
с участковыми на углах.
Недопил ни ацтекского зелья,
ни останкиновского пивка.
Серый дождичек, выдай под землю
ну, хотя бы твои полглотка!...
Есть в российских поэтах бродяжье,
как исправиться их не проси,
а навеки хозяин приляжет-
бродят строчки его по Руси.

(Но таков же народный политик,
Если он голосист и речист,
Если он был по жизни не нытик,
Он меж нами и небом таксист.)

Над могилою Бори Немцова
серый дождичек обложной.

В неделимости русского слова
нет политики «областной».
Приходя из Рязани, из Тотьмы,
из Хабаровска, Сочи, Зимы,
если чувствуем почву, как плоть мы,
обнимаем вселенную мы.
Есть поэт всероссийский, вселенский,
а не тотьминский и не псковской:
нет политики деревенской,
нет поэзии городской.
Над могилою Бори Немцова
серый дождичек обложной.
Только тучи висят не свинцово,
а просвечены все до одной.

Золотистая просветь на сером-
Бунтарей и поэтов судьба.
Светит Ельцин и светит Есенин
ясной плотницкой стружкой со лба…

Я, наверно, на свете зажился,
слишком часто в пустое встревал,
слишком часто я сытым ложился,
слишком редко голодным вставал.
Но за всю мою лишнюю славу,
и за всю мою лишнюю жизнь
послужу ещё русскому слову,
чтобы слово и дело сошлись.
В нашей жизни, на беды небедной,
есть спасенье одно от беды:
за несчастьями слишком не бегай,
а от лишнего счастья – беги.
Перед смертью, как перед обрывом,
завещает светящийся стих:
можно быть самому несчастливым,
но счастливыми делать других.

– Да и хуй с ним, – ты вдруг мне сказала, –
Пусть побесится, сраный кобель. –
И в обнимку со мной через зало
Поспешила в весну и капель.

О, как мы на мосту целовались
По пути из шалмана ко мне,
Как в трусы мои пальцы впивались,
Как ты тискала ствол при луне!

– Погоди ты так дергать, не надо! –
Бормотал в полуприседе я. –
Как зовут тебя, кстати? Гренада?
На колени, Гренада моя!
.................
Было это не так уж недавно,
48 мне было тогда.
Мне нечасто случалось халявно
Порезвиться в младые года.

Чаще – гимор и выносы мозга,
Про бордели уже промолчу,
Но сейчас высоко и серьезно
Я к тебе обратиться хочу:

Почему, проглотив мои сливки
И вскочив на перила моста,
Ты сказала: – Прощай, солнцеликий! –
На несущийся прыгнув состав?

Как могла ты так чувство похерить,
И куда ты умчалась потом?
Не могу, не могу я поверить,
Что все женщины думают ртом!

Есть ещё ведь и попы, и груди,
Есть ещё и глаза, наконец!
Эх же ж люди вы, русские люди!
А особенно бабы. Пиздец.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ГРАЖДАНИНА РФ, ПОДОЗРЕВАЕМОГО В ПОХИЩЕНИИ ДЕВУШКИ, ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕННОГО АВТОРУ ПОЛИЦИЕЙ ГОРОДА ЮРМАЛА

В Юрмале, там где во время оно
Гитарист Кузьмин хотел задрать
Девушку по имени Симона,
А попал к Алусику в кровать,
В недрах ресторана «Хрен и бочка»
Под пивную пенную струю
Эксцентричный папа-одиночка
Рассказал историю свою.

«Повстречал, сынок, я здесь на пляже
Девушку небесной красоты,
Подкатил серьезно и без лажи,
Первый день - кафе, вино, цветы,
На второй на Аллу Пугачеву
В «Дзинтари» хотел ее сводить,
А она в ответ: «Позвольте, Вова,
Мне богатыря от вас родить!
Знаю я поблизости болотце,
Там великолепный мягкий мох,
Выплесните свет в мое оконце
Там, где примет нас лесной чертог!»

Я, конечно, малость удивился,
Но подумал: местный, гля, гештальт.
И в болоте с нею час резвился,
И услышал: «Стой, довольно, хальт!»
Мохом я протер елдак и очи,
И сразил меня престрашный вид:
Предо мной в мерцаньи лунной ночи
Жабища огромная сидит.
Раздувая зоб, сверкает гневно
Красными очами в полумгле.
Я сказал: «Ох, йоптыть, королевна,
Лучшая зайчура на земле,
Щас меня пугаешь для чего ты?
Ну, давай обратно обратись!»
Но скакнула жаба вглубь болота,
И осталась в мохе только слизь.

Пробухал я, кажется, неделю,
В день седьмой увидел на крыльце
Девочку-младенца - мох на теле,
И немного тины на лице.
Ясными зелёными глазами
Посмотрел ребёнок на меня
И потек я пьяными слезами:
Ну, иди на ручки, малышня!
И когда над маленькой головкой
Маленький комарик пролетал,
Ротиком его ребёнок ловко
Засосал и бодро чмокать стал.
Понял я, что мне навряд ли надо
За «Агушей» в магазин ходить,
Всякой мушке дочка будет рада,
Воду из болотца будет пить.

Прожили мы так до желтых листьев,
Отмахала дочка за сезон,
Выросли у ней попец и сиськи,
Плавает, танцует под музон.
Только, правда, грамоты не знает,
Да на чорта ль грамота сейчас?
Если точно денежки считает -
Папе заработает на квас.
Я ведь тоже не банкир какой-то,
Сисадмином был на Рен-ТВ,
Но поднялся малость на биткойнах,
А теперь вот здесь сорю лавэ.
Ну давай малец ещё по шоту.
Кстати, вот и доченька пришла».

Тут я обмер, да и вся пиздота
В ресторане сразу замерла.
Вот скажу: красивая блондинка -
Не скажу буквально ничего.
Волосы - златая паутинка,
Очи - изумруд, и сиськи - во!

Я не помню, как в безумном вихре
Мы со сказкой этой унеслись,
Как ветра над Юрмалой затихли
В час, когда друг с другом мы слились,
Как блаженство разлилось по роже
В миг, когда я рвал её бельё,
Как пошли пупырышки по коже
У меня, а может, у нее...

Жаба, баба, тьма - потом не помню,
Только стон и квакание.
Но -
Запись есть в мобильном телефоне,
Как всосало внутрь меня оно,

Отрыгнуло кости как соринки,
Прорычало: «ёлочка, зажгись»,
И, пердя, зелёные икринки
Отложило в пенистую слизь.

НЕ НУЖЕН НАМ ВИРУС «КОРОНА», МЫ САМИ СЕБЯ ИЗВЕДЁМ

Летят перелетные птицы
В прозрачной дали голубой,
Летят они к нам из Уханя,
А я неизменно с тобой.
А я неизменно с тобою,
Родная навеки страна!
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна.

Немало я стран перевидел,
Спеша с селфи-палкой везде.
И всякие были печали,
Свиной, птичий грипп и тэдэ.
Немало на жарких мучачах
Скакал я в далеком краю,
Немало сюрпризов и плача
Принес я в родную семью.

А нынче болезни и беды
Толпой отовсюду идут,
Аптечные блогеры скоро
Под корень нас всех изведут.
У них меж собою разборки,
Но это, ребята, пока,
Вы бойтесь их умных советов
А также сухого ледка.

А детям учителки наши
Глаза на уроках пожгут
Карбидом и кварцевой лампой,
Будь славен, учительский труд!
И детки учительниц тоже
Кромсают везде как хотят.
Не нужен нам вирус «корона»,
Пусть птицы в Европу летят!

Прошло собщение где-то,
Что виски тот вирус убьёт.
К чему нам дурные советы?
Мы лечимся жидкостью «Крот».
Не нужно нам лишнего звона,
Что мы тут готовы и ждём:
Не нужен нам вирус «корона»,
Мы сами себя изведём.

РОКЕРАМ, ГОЛОСИВШИМ ЗА «НЕВИНОВНЫХ» ЧЛЕНОВ СТРАЙКБОЛ-КЛУБА «СЕТЬ», –ПОЗДРАВЛЕНИЕ С ЖЕНСКИМ ПРАЗДНИКОМ

Снова женский праздник
Поднакрыл страну,
Не поздравят только
Девочку одну.
Кости этой девочки
Раскиданы в лесу,
Чёрный жук рогатый
Свил гнездо в носу.

Не поздравят те, кто
Девочку убил,
Два борца с режимом
И бойфренд дебил,
Сам он тоже мёртвый,
Этот женишок,
Девочку водивший
В бунтарей кружок.

За кружок за этот,
За страйкбольный клуб,
На алтарь свободы
Отдавали зуб
Соловьи надежды,
Хриплые певцы,
Звёзды рокенрола,
Светлые борцы:

Анджей Кукаревич,
Дмитрий Таракан,
Чача Наивнянский,
Конченый Костян,
Боря Гребенёчек,
Максик Шлёп-Нога,
Фима Порнодрочер
И всяка мелюзга.

Били себя рокеры
Кулаками в грудь:
«Парни невиновны,
Пытки, мерзость, жуть!
Там антифашисты,
А фашисты тут,
Слава Украине,
Палачам капут!»

Но внезапно выплыл
Неудобный факт,
Девочку убили
В лесу за просто так,
Девочка и мальчик
Слишком много знали.
В лес входили четверо,
Двое там пропали.

Сколько в море капель,
Сколько в небе звёзд,
Сколько роз с гвоздиками
Несут в Москве на мост!
А у дома девочки,
В Пензе-городке,
Хоть один бы журналист
С подснежником в руке,

Хоть один бы рокер
С мимозою пришёл,
Из тех, что орали:
«Защитим страйкбол!»
Позаткнули в задницы
Что-то языки,
Как бороться - взрослые,
Извиняться - мозгляки.

Серенькое небо,
Ручеёк бежит,
У подъезда - мама,
Рядом кошечка дрожит.
Что ж вы не бежите,
Рокеры, сюда?
Маме вы скажите
Хоть два слова, господа,
Девочкиной маме
Тёплые слова,
Мама вас обнимет,
Мама-то жива.
Мама вас обнимет,
Скажет: «Спаси Бог!»

Чо-та вас не вижу.
Не хайпово, пох.

А чего все возрыдали-то? Многоходовочку, что ль, ждали, лопухи вислогубые?

ЩУКА И ЦАРЬ

Во саду ли, в огороде, в долинушке,
Средь лесов сибирских, рек да озерушек,
Тех озер, что в старину морями кликали,
Белый царь сбирал бояр на ловлю рыбную.
Как закинул он уду перво-наперво,
Так вытаскивал из вод батыра-окуня,
А потом увидел щуку бирюзовую
Да метнул в нее стрелой из арбалетины.
- Не губи меня, царь всея Московии,
Сослужу-тко я тебе службу верную,
Все что хочешь, милостивец, принесу тебе!
Хочешь - все острова в Океании,
Хочешь - скальп Обамы или Трампушки?
- Нафига мне острова в Океании?
Есть и Крым у нас, и Сочи, и Абхазия,
А солдатики мои воюют в Сирии,
Возвращаются оттель загорелые.
Было взять я задумал хухляндию,
Да уж больно там выхухоли буйные,
Мне хватает буйных у Рамзанушки,
Так что новых земель мне не надобно.
Что касаемо Трампушки с Обамушкой,
Знаешь ведь, пересидел я немало их,
Эти двое тоже забудутся,
Я же вечен, как игла в яйце Кощеевом.
- Ой, не вечен ты, царь всея Эрэфии,
И плешив, и подтыкаешься ботоксом.
Знаю я, о преемнике думаешь,
Весь в сомненьях, что поставить тебе некого.
Все бояре твоего круга ближнего
Дуболомы, недоучки и хищники,
Не врубаются они в экономику,
И не рюхают в нанотехнологиях!
А ведь ты-то Русью грезишь сильною,
Всем народам образцом и указчицей!
- Ох, права ты, щука, сердце костлявое!
Нам, старперам, с экономикой не справиться,
Молодежь же у нас больно кислая,
Им давай лишь барбершопы да митинги.
Как хлебало раззевать против коррупции -
Это да, а как вкалывать, так фуюшки!
Подавай им всем должности боярские,
Да с окладами, ко взяткам приравненными,
Ибо лень им даже схемы придумывать
Воровские - напрягать мозги не хочется.
Сотвори мне, шершавая, преемника,
Да такого, чтоб весь мир раскорячился!
- Не родилося еще тебе преемника,
А родилося - на бой не сгодилося,
А кто бойцы - больше всё гуманитарии,
Ни хрена не смыслят в нанотехнологиях.
Так что правь еще сто лет, наш надёжа-царь,
Да опутай весь мир трубой газовой,
Чтобы пшеки, немцы и арабофранция
Без России и пукнуть не смели бы!
Чтоб сосали газ британские ученые
И делились с нами тайнами вселенскими,
А Россия вся была чтоб заповедником,
Чтобы вся в ней божья тварь тебя славила,
Чтобы с тиграми дружили козлы горные,
Чтоб жирели в реках щуки зубастые!

Американские Вайнштейны,
К России руки простерев,
Рыдают: «Злыдни Рубинштейны,
Ебущие российских дев!

Владим Владимча умоляйте
Лесбийцам Русь не оставлять,
И всё, что просят, обнуляйте,
Чтоб вас не стали обнулять!»

(Вариант:
Чтоб вас не отдуплили, блять!)

Дед все.
И не надо называть его "политиком", "революционером" или "общественным деятелем": с чем-чем, а со вкусом у него был полный порядок.
Ушел большой русский писатель Эдуард Лимонов: не могу сказать, что одобрял его ... ммм ... перформансы, но в литературе то он точно бесспорная величина.

Да и звание русского писателя для российской цивилизации, в общем, позначимей, чем любого, даже "народного" депутата.

Цаствие Небесное.

Вот как-то совсем пусто стало, хоть и не любил...

«Наш фофан в землю вкопан». Сергей Минаев написал в телеге, что ушёл последний большой русский писатель. Ну, не последний, и не самый большой. Однако сцена с негром в подворотне - одна из самых пронзительных в русской литературе. Если есть Небеса, то Достоевский, читая ее, плакал навзрыд.

Троцкий, которого внешне копировал Лимонов, тоже был великолепный литератор, блестящий публицист, эссеист и вообще арбитр изящного вкуса. Но не пофартило Лимонову с эпохой, не попал на нужный разлом и раздрай. А то бы рассекал на комиссарском бронепоезде и устраивал децимации не хуже своего кумира. Возможно, всем нам повезло. Тот случай, когда бодливой корове бог рог не дал. Хотя, может, я слишком хорошо о нем думаю. Может быть, выгнали бы его с должности дознавателя ЧК, как поэта Тинякова-Одинокого. Которого я, по случаю, и припомню.
***
Я до конца презираю
Истину, совесть и честь,
Лишь одного я желаю,
Бражничать блудно да есть.

Только бы льнули девчонки,
К черту пославшие стыд,
Только б водились деньжонки
Да не слабел аппетит.

***
Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом - мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!

Вы околели, собаки несчастные, -
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые, -
Я же на небо гляжу!

Может, - в тех гробиках гении разные,
Может, - поэт Гумилев...
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь
Падалью, полной червей,
Но пока жив, - я ликую над трупами
Раньше умерших людей.

Ещё один трек с нашего лже-новогоднего концерта. Посвящаем тем, кто в эти дни самоизолировался от друзей и любимых.

https://youtu.be/9vfU2SzDh54

В эти дни рок-артисты как подорванные бросились лудить и транслировать свои онлайн-концерты, кто за деньги, кто так. Но, как говорит К. Никольский, пусть новые песни пишут те, у кого старая плохая. БахКомпот выложил изрядную часть концерта «Новый Год для опоздавших» от 31 января, отдельными номерами и блоками, смотрите и наслаждайтесь. Всем бодрости и высокого душевного градуса!

https://youtu.be/Dfc05Bco5rY

Путин обнуляет мозг Евросоюзу. Только песня совсем не о том!

https://youtu.be/Wv5haCG1DSE

Второй год город косит чума.
Не работают даже бордели и тюрьма.
Кончился хлеб, кончилась вода,
Из культурной жизни - только крестные хода.
Ходим, зовём святых отцов,
На обратном пути подбираем мертвецов.

Имя Папы теряет силу и блеск.
Ведьмы увольняются с рабочих мест.
Смысл ворошить этот бардак?
Чего гадать? Все помрут и так.
Как лягут звёзды? Разница невелика.
Средние века, такие Средние века.

И тогда епископ приходит в еврейский квартал,
И говорит: «Кто из нас не гибнет за металл?
Всех нас уничтожит небесный террор,
Всех нас вынесут в чёрный коридор.
Света нет. И отсутствует цель.
Время веселиться и плясать ритурнель».

И тогда барабанный бой звенит,
И поднимает с земли ремесленников и блудниц,
И затягивает нас в свою круговерть.
Тех, кто помер, не пугает смерть.
Не пугает ни одна из ее личин.
Никого бояться кроме нас нет причин.

И мы надеваем перья и хвосты,
И умащаем кровью нательные кресты,
И сжигаем на улицах своего сатану,
И небесам объявляем войну.
И водим процессии вокруг огней.
Всё, что есть у нас - это народный гнев.

Клади на на харю пудру и грим.
Никогда не поздно умереть молодым.
Никогда не поздно имя поменять.
Про меня лишь тень моя будет знать.
Сам забудь свое имя, вот и весь сказ.
Смерть в лицо не узнает нас.

Жизнь нас выкуривает, как папиросы,
Вынимает нас, как из руки занозы,
Вырывает нас, словно нож из плеча,
Мы становимся дикими, как алыча,
Остаёмся, молим своих богов.
Как у покойников много у нас долгов.

Остаёмся вместе - мёртвый и живой,
По горло укрыты высокой травой,
Стоим на бреге ночной реки,
Зажигаем старые маяки.
Лишь саранча летит на наш свет.
Ночь глубока. Дна нет.

© Сергій Жадан "ТАМПЛІЄРИ"
(Перевод с украинского - В. Степанцов)