​Ролло Мэй, рассматривая современную
эпидемию тревоги в книге «Человек в поисках себя», указывает на кризис универсального разума и индивидуальной конкурентоспособности.

«Поразительно, но понятие «разум» (которое уже трансформировалось в «интеллектуальную рационализацию») начали использовать для расщепления личности».

И далее:

«Работы Ибсена, Сезанна и Фрейда были настолько значимы, что большинство из нас начали считать их пророками своего времени. И действительно, вклад каждого, вероятно, был крупнейшим в соответствующих областях. Но не являлись ли они последними титанами уходящего времени, нежели первыми – нового времени? Они считали актуальными ценности предыдущих трех столетий; грандиозные и незыблемые, как и созданные ими произведения, они руководствовались целями своего времени. Они жили до века опустошенности.

К сожалению, теперь уже кажется, что истинными пророками для середины XX века были Серен Кьеркегор, Фридрих Ницше и Франц Кафка. Я сказал «к сожалению», ибо это означает, что наша задача становится гораздо сложнее. Каждый из этих людей предвидел разрушение ценностей, вершащееся в наше время, одиночество, пустоту и тревогу, которые накроют нас в XX веке. Каждый из них предвидел, что мы не сможем больше опираться на цели прошлого. Мы будем часто цитировать этих трех мыслителей в данной книге, и не только потому, что они мудрейшие люди в истории, но и потому, что каждый из них тонко чувствовал и предвосхищал те дилеммы, с которыми сталкивается сейчас любой интеллектуал нашего времени.

Фридрих Ницше, например, заявлял, что наука в конце XIX века стала превращаться в фабрику, и он опасался, что достижения человечества в области технологий без параллельного прогресса в плане этики и самопознания могут привести к нигилизму. Выражая пророческие опасения того, что будет происходить в XX веке, он написал притчу о «смерти Бога».

Не стоит воспринимать написанное как призыв к упразднению научного знания. Речь идет о значении целостности человека (его иррациональных и рациональных проявлений) и о необходимости поиска нового ценностного центра, который позволил бы преодолеть болезненную тревогу и неопределенность.

Гравюра Альбрехта Дюрера «Четыре всадника Апокалипсиса»

психологи на вручении дипломов, когда резко вспомнили, что нужно определиться с аспирантурой, освоить EMDR и подтянуть знания по эндокринологии и большой психиатрии

В текстах, которые я сейчас читаю, часто попадается понятие долга. Наверное, даже Долга. Любопытно, что в качестве морального императива, нравственного обязательства или следования добродетелям, оно не вызывает внутреннего сопротивления, хотя в профессиональном контексте мы часто беремся за оспаривание долженствования как когнитивного искажения. Хочется развести эти два понятия, прежде всего, для лучшего понимания целей и ограничений терапевтического процесса.

На мой взгляд, долг в его этическом, деонтологическом прочтении требует определенного уровня развития. Это не только про хороший контакт со своими ценностями, как выразились бы адепты третьей волны КПТ, но и про умение отнестись к ним отстраненно и непредвзято в моменты, когда подлинное подменяется наносным.

Если мы рассматриваем долженствование как ошибку мышления, мы чаще сталкиваемся с «профанацией» долга. Наши собеседники не приходят затем, чтобы избавиться от моральных обязательств, но их жизнь могут существенно осложнять обязательства искусственные, связанные с характерной для сложившейся обстановки суетой, гонкой ради гонки, неактуальными интроектами, политическими воззваниями.

Иногда долг противопоставляется личному благополучию, но благополучие можно понимать по-разному. Терапия учит с уважением относиться к боли, гневу, горю и вовсе не призывает к беззаботному неведению. Мы также прекрасно понимаем, что болезненно застревание, а не тяготы жизни сами по себе. «Исцеление» — это преодоление препятствий на пути к чему-то большему, что часто оказывается недосягаемым для специалиста и принадлежит внутреннему миру клиента.

Сегодня коллега в деловой беседе вспомнил высказывание Юнга о том, что если анализант в ходе работы пришел к какой бы то ни было религии, значит, аналитик ему больше не нужен, так как найдена подходящая форма символической жизни. Разумеется, религия — не единственный возможный пункт назначения в этом смысле, но весьма яркий.

Данное высказывание созвучно с моей верой в то, что некоторые «возвышенные» категории индивидуальной жизни находятся за пределами терапевтического процесса. Психология может направлять, снимать симптоматику и предполагать что-то о глубинных причинах проблемы, но ответственность за эти категории лежит на плечах субъекта и его неповторимого способа ладить с миром.

Чур, я справа

#шутейки

​​Первые две истории в «A Love that kills» (может, и остальные тоже, но пока две) Анна Моц строит на метафорической амбивалентности. Случай Мэри, чья жизнь — сплошная череда насилия, про женщину, встречающую главную трагедию, лишение родительских прав, поджогом собственного жилища.

Символизм огня автор видит в немом выражении ярости и фигуральном «сожжении» боли. Как человек, некогда склонный к пиромании, очень понимаю катарсическую, драматичную природу огня.

Кроме того, одна из моих респонденток сравнивает женскую ярость, вызванную многолетним насилием, с одуванчиком, который становится драконом и объявляет: ну, сейчас все сгорит! Историю Мэри Моц называет extinguished, aflame.

История Полы, которая попадает к судебному психотерапевту за то, что взяла в заложники врача, вооружившись ножом, и побила стекла в мед. учреждении, получает название «the volcano, the void». Пола также сталкивается с насилием и отвержением матери в раннем детстве, и ее пограничное расстройство личности выражается в постоянных метаниях между агрессией, угрозами окружающим, патологическим контролем над мужем и детьми и диким страхом остаться одной, быть покинутой самыми близкими. Как отмечает Моц, даже выбор просматриваемых телепередач может вызвать у Полы сопротивление и неприязнь из-за ассоциации с женским, уязвимым и материнским, например, если речь о кулинарных шоу или мультфильмах.

«Сексуальное насилие, которому она подверглась в детстве, оставило у нее противоречивые чувства в отношении своей женственности. Частично она хотела быть мягкой и красивой, как ее мать, но травма породила в ней неизгладимое ощущение своей грязности и недостойности, а также чувство вины и стыда. Отождествляя женственность со слабостью, Пола в конце концов переняла привычки, поведение и внешность, которые считала мужскими. К ним относились стрельба по голубям, пристрастие к алкоголю и грубые, порой нецензурные выражения. В лице Рубена она нашла партнера, который вписывался в эту роль покорной жены по отношению к своему жестокому мужу. Это была реверсия характерных гендерных ролей, которая устраивала обоих партнеров».

Диффузность гендерной идентичности, как косвенный прогностический параметр, отмечают и исследователи, работающие с мужчинами-серийными убийцами. Мне кажется важным обозначить, что она может носить условно интегративный характер, когда человек просто занимается тем, что ему близко, невзирая на пол, и компенсаторный, когда пол становится ненавидимым препятствием в силу травматического опыта. По всей видимости, в случае с авторами насилия, речь идет о втором.

#околотюрьмы

У неумолимо мрачного Эмиля Чорана в «Искушении существованием» есть такая фраза: «Тот, кто, будучи трезвомыслящим, понимает, объясняет и оправдывает себя, кто контролирует собственные поступки, никогда не совершит незабываемого деяния. Психология - это могила героя».

От такой формулировки непросто отмахнуться. В рамках подготовки к одному проекту мы в числе прочего обсуждаем представления о мужественности, и тема героизма неизменно маячит где-то рядом. Нередко героизм воспринимается как отжившая установка, нечто, приносящее страдание и, уж простите за пошлость, «снижающее качество жизни».

Какое-то время назад в контакте было популярно сообщество с названием в духе «Герои нашего времени». Там рассказывалось о людях — детях, юных, пожилых, мужчинах и женщинах, которые спасали других людей и иногда животных, очевидно, рискуя собой. Субъективно сложно допустить, что они действовали, полагаясь исключительно на полученное воспитание. Да и представить, что десятилетней девочке дают предписание лезть в прорубь за чужой собакой или одноклассницей, непросто. Конечно, героические нарративы встречаются в школьных учебниках, медиа и семейных разговорах. Но героический порыв похож и на что-то глубоко спящее внутри некоторых из нас, находящее выход при самых неожиданных обстоятельствах.

Психология, точнее, какие-то ее отрасли, бесспорно, могут пытаться «похоронить» героя, примеров хватает в популярных текстах, призывающих возвести здоровый эгоизм в абсолют. (Хотя в отечественной психологической науке, скажем, в культурно-историческом или понимающем подходе, можно найти и противоположные тенденции, описания в терминах переживаний, развития, положительной девиации). Не менее интересны и другие вопросы. Например, «может ли такая психология предложить что-то взамен?» Или «насколько хорошо мы на самом деле понимаем природу героического»?

Иллюстрация к «Легенде о Данко» И. М. Тоидзе