🌛 «Загадка отсутствия Веры Засулич, возможно, заключается в том, что она не нуждается ни в чьих оценивающих - оправдательных или осуждающих - суждениях, то есть не нуждается ни в каком «другом». Очевидно, ей не нужен был ни студент Боголюбов, ни Трепов, ни присяжные заседатели, ни царь, ни сам Господь Бог, так как эта женщина сама посягнула и заняла место бога, если использовать формулировку Лакана, характеризующую стратегии женского наслаждения.

🖐 Ее мир - это женский «мир без Другого», и ничто не может вмешаться в него. Женские стратегии субьективации выступают в данном случае радикально неидентитарными, вызывая в то же время сильнейшую идентификацию у окружающих (как и положено месту Бога). Попытка понять желание Женщины-Бога (например, Веры Засулич) - это также один из важнейших сюжетов мировой литературы.
А. Ф. Кони мучается, например, вопросом о том, каким же является истинное лицо Веры Засулич, если она, при всей ее внешней невыразительности и незначительности, оказалась способной решиться на столь экстраординарное действие - публичное убийство важного государственного лица, и приходит к выводу, что это одно из самых ужасных символических лиц-гримас современной России, воплощающее её злой рок и будущую гибель. <…>

🗡 На эти же мучительные вопросы о природе «тайны» женского субъекта Жак Лакан в 60-е годы ХХ столетия отвечает, как известно, иначе: женское лицо, как и лицо Бога, не является угрожающим и ужасным; его просто не существует. Паника мужского субьекта, противостоящего женскому истерическому театру, начинается тогда, когда он обнаруживает, что за множеством масок, спадающих, подобно луковой шелухе, ничего нет, нет конечной «загадки женственности». Но эта тайна всегда, считает Лакан, в любых обстоятельствах ее конкретного обнаружения, является травматическим шоком для мужчины, вновь и вновь воспроизводящимся в культуре».

Ирина Жеребкина, «Страсть. Женская сексуальность в России в эпоху модернизма»

Иронично, что Гарольд Ласки, которого упоминает Милгрэм, был активным сторонником вооруженного восстания пролетариата. 😩

📖 Пару дней назад Карл Густав Юнг был именинником. И сложно представить полноту его образа и вклада без работы Питера Кингсли «Катафалк: Карл Юнг и конец человечества», в которой Кингсли представляет Юнга как мистика и гностика, а недуг, настигнувший психолога к концу жизни — как захваченность призванными им архетипическими силами.

✋«Если бы Юнг был просто ученым, его жизнь и работа никогда бы не притягивали такое внимание. Если он был просто мистиком, никого бы это так сильно не волновало.

Но его наука в сочетании с мистицизмом — вот что обладает такой притягательностью, потому что это увлекает нас прямо по ту сторону Юнга, далеко за пределы его личности, к безличной реальности, которая лежит, погребенная, у корней нашего западного мира и содержит тайну того, чем должна быть наша культура. Вот почему его опубликованная биография начинается с простого утверждения, которое, вероятно, читали миллион раз и, возможно, почти никогда не понимали: «Моя жизнь — это история самоосознания бессознательного». 🔮

Иными словами, Юнга нет. Его жизнь не была историей Юнга, осознающего себя. Это была история бессознательного, осознающего себя через мимолетную видимость сознательного Юнга. И когда вы достигаете такого понимания, тут никого нет: просто темная загадочная субстанция. Есть тело, голос и руки, но только изначальная сила бессознательного прорывается через человеческую форму. Затем нет никого — только вырезанные на камне надписи, оставленные Парменидом в его родном городе, или надписи, вырезанные Юнгом, когда он работал над своими каменными табличками в Боллингене.

Вот что происходит, когда вы вырезаете себя в живой камень через слова, которые пишете, вдохи, которые делаете, пока не остается ничего, кроме камня».
🦇

Сам же Юнг как-то сказал: «Единственные достойные упоминания события в моей жизни — это те, в которых непреходящий мир прорывался в наш — преходящий».

Смешно, потому что правда 😅