Наука имеет дело не с реальностью как таковой, а с моделями реальности. Некоторые модели получаются приближенными к повседневной действительности и экспериментально проверяемыми, другие же оказываются предельно абстрактными, ускользающими от проверки, фактически метафизическими. В мирное время шутили: – Кто нагадил в подъезде? – Обама! Здесь в юмористической форме представлен переход от уровня повседневности к политической абстракции, ведь под Обамой подразумевается не конкретный человек, а США и вообще «коллективный Запад», с нерушимым блоком англосаксов и Ротшильдо-Рокфеллеров. Сегодня, когда совсем не до шуток, ответы на насущные вопросы часто тоже подменяют политико-метафизической чепухой. На это нужно обращать внимание.

Проблема с английским языком в российской системе образования состоит не только и даже не столько в том, что порой некоторые патриотические (ну как патриотические) чиновники пытаются его отменить. Проблема в том, что английский вместе с физкультурой является по сути необязательным предметом и, если только вы не учитесь в школе «с уклоном» и/или не занимаетесь специально, вы после выпуска не владеете языком примерно никак.

В раньшие времена синонимом человека без профильного образования, дающего комментарии по политическим вопросам, было «политический аналитик» (или даже чисто хуцпа-стайл: «политолог»). Сейчас же появился новый лейбл – «геополитический эксперт». Геополитика – это псевдонаука, если кто не знал. Иными словами, речь уже идёт о псевдоэксперте второй степени.

Конфискованные у коррупционеров роскошные квартиры будут выставлять на торги, где их купят простые труженики за честно заработанные сотни миллионов рублей.

У них плохие шпионы – у нас хорошие разведчики. У них плохой национализм – у нас хороший патриотизм. У них плохой мультикультурализм – у нас хорошая дружба народов. У них плохая cancel culture – у нас хорошая общественная бдительность. У них плохой неомаккартизм – у нас хороший закон об иноагентах. Понимать надо!

Даллеса нет, но план-то его остался. Не говоря уже о великой шахматной доске старика Бжезинского.

Чувствую себя несколько некомфортно, когда термином «ультраправые» называют партии вроде «Альтернативы для Германии», которые последовательно выступают за строгое соблюдение демократических прав и свобод граждан, включая права женщин и ЛГБТ, за военный нейтралитет своей страны и пр. Понятно, что значение политических терминов меняется со временем, но всё же неясно, в чём «ультровость» таких партий.

Впрочем, расширительное понимание «ультраправости» и «ультралевости» в последние годы и декады вполне понятно. Те репрессивные режимы и соответствующие идеологии, которые на протяжении ХХ в. олицетворяли крайние формы правого и левого, потеряли актуальность и были, фигурально выражаясь, отсечены от линейки, на которой правое и левое условно отмеряется. После этой процедуры некоторые из тех тенденций, которые в предыдущие декады относились к «просто» правому и левому, уже стали трактоваться как «слишком» правые и левые. Гуманизируемся помаленьку, хотя не все этот процесс рефлексируют, а некоторые даже настойчиво требуют архаизации.

Люблю советское кино. Особенно приятно случайно находить что-то такое малоизвестно-позднесоветское. Так, недавно натолкнулся на драму (более-менее производственную) «Утренний обход» 1979 г. с Андреем Мягковым. Фильм любопытный. Не шедевр, но посмотреть вполне можно. Мягков, кстати, здесь играет врача – как и в классической новогодней «Иронии судьбы» (1975). Вообще занятно получается, когда одни и те же актёры в разных фильмах играют схожих по профессии и/или жизненной ситуации людей. Взять, к примеру, «Афоню» (1975) и «Мы, нижеподписавшиеся» (1981). Мне представляется, что здесь речь идёт о развитии героя Леонида Куравлёва – от беззаботного Афони к эдакому трагическому правдорубу Шиндину. Или взять Иннокентия Смоктуновского, который сыграл Гамлета в советской экранизации 1964 г., а двумя годами позже в «Берегись автомобиля» исполнил роль Деточкина, который, по сценарию, участвовал в самодеятельности и играл как раз Гамлета. Последнее, впрочем, вряд ли совпадение, но в принципе неочевидные приквелы, сиквелы и спин-оффы в советском кино не редкость.

Александр Лукашенко остаётся наиболее успешным «выживальщиком» постсоветского пространства, а порой даже умеет в win-win сценарии. Что имеем на данный момент? Роман Протасевич получает свободу, а Лукашенко – бонус к публичному скиллу «гуманизм», а заодно и публичные (само)разоблачения Протасевича как одного из знаковых лиц оппозиции. При этом мяч вообще оказывается на соседнем поле – в России (Софья Сапега).

Звонили с популярного радио и приглашали на утренний эфир - обсудить Нагорный Карабах и дефолт в США. Деликатно отказался. Почему-то.

А ведь Джокер – это Ленин сегодня! Великий Ленин говорил: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от него». О том же напоминает нам Джокер: «Мы живём в обществе». Диалектика истории.

История человечества – она, собственно, про то, что вот чего-то не было, не было, а потом обстоятельства складываются таким образом, что оно – раз! – и появляется. Более того, новообразования начинают жить своей собственной жизнью, по своей собственной логике, обретают свою идентичность, которая вовсе не обязательно как-то крепко-накрепко привязана и вообще зависит от исторических обстоятельств появления на свет. Это относится и к Украине, и к России, и к любым другим государствам, прошлым и нынешним.

👨‍⚖️ В раньшие времена всяческие философы ломали головы свои многомудрые на тему эпистемологии, то бишь вопросов о том, откуда мы берём знания, откуда мы вообще знаем, что мы что-то знаем, как мы отделяем истинное от неистинного, фейк от нефейка и пр. А в нонешнее время разобрались, что к чему! Суд решает.

Занятно наблюдать, как (пост)советская консервативная критика западной (пост)модерности практически дословно цитирует Франкфуртскую школу и прочую критическую теорию. Хотя казалось бы.

Считаю самоочевидным тезис булгаковского Иешуа: правду говорить легко и приятно. Хотя огорчает, конечно, когда говорение правды является не ценностью в себе, а частью некоей политической или иной игры, эпизодическим элементом роли. Но тут уж...

Есть некоторый набор исторических деятелей, которым постоянно приписываются всяческие цитаты разной степени афористичности и достоверности: Наполеон, Бисмарк, Марк Твен, Фрейд, Эйнштейн… А вот недавно слушал академический подкаст, где один заслуженный и уважаемый в своей области эксперт приписал крылатую фразу Нильса Бора «очень трудно сделать точный прогноз, особенно о будущем» – Виктору Степановичу Черномырдину.

Уже пару лет как перешёл в экосистему Apple, однако оказалось, что по-прежнему нахожусь в плену некоторых стереотипов в связи с оной. В частности, того стереотипа, что никакую музыку нельзя закачать на iPhone «извне», т.е. помимо всяких Spotify (отвалившегося), «VK-музыки» и пр. Точнее, можно, но для этого нужно исполнять какие-то танцы с бубном. И вот решил в дорожном режиме послушать новейший альбом Depeche Mode «Memento mori», которого нет на отечественных стриминговых сервисах. Что делать? Посмотрел несколько видео с инструкциями, как с компьютера выводить музыкальные файлы на iPhone. Понял, что как-то сложновато. В итоге просто по старинке присоединил iPhone к своему «аймаку» проводом, перетащил папку с альбомом в телефон – и внезапно… она там осталась. Оказывается, так можно было. Без всяких странных танцев. Рефлексируйте свои стереотипы!

Ответил, значится, на портале PublicO на недавнюю статью режиссёра Константина Богомолова:

Важной и, пожалуй, определяющей особенностью интеллигенции, русской или любой другой, является постоянная критическая рефлексия над самой собой: кто мы такие? для чего мы нужны? что мы делаем так, а что — не так? правильно ли мы понимаем народ? что есть народ? какое наше отношение к власти? что же будет с Родиной и с нами?

Этими же вопросами задаётся и режиссёр Константин Богомолов, яркий представитель отечественной публичной интеллигенции. В ходе своих изысканий он приходит к выводу: очень далеки они от народа! Вывод малооригинальный, к нему приходили многие поколения интеллигенции до Богомолова, придут и после него.

Проблема богомоловского тезиса в том, что он, строго говоря, тавтологичен. Сама по себе стратификация любого общества предполагает реально существующие различия внутри социума: образовательные, экономические, функциональные, гендерные… И некий элемент «оторванности» — это не баг, а фича интеллектуального класса. Большое лучше видится на расстоянии, поэтому, если хотите разглядеть что-то огромное и по-настоящему важное, вам нужно не приближаться, но — отдалиться от объекта наблюдения.

Константин Богомолов критикует интеллигенцию ровно за то, чем она по определению является — и должна быть. Это примерно как ругать умных за то, что они умные («что, самый умный?!»), а представителей той или иной религии — за то, что они отмечают соответствующие праздники и ходят в свои храмы.

Согласно любым статистическим данным, в первое двадцатилетие этого века граждане России — и интеллигенция, как Богомолов, и воображаемый «глубинный народ», от имени которого некоторые представители интеллигенции стремятся говорить, — жили лучше, чем когда-либо ещё в зафиксированной истории. Здесь можно считать любые параметры: от продолжительности жизни до доступа к информации, от покупательной способности до инфраструктуры, от личной физической безопасности до возможности получить образование…

Можно ли назвать всё это «сладкой жизнью»? Нет, в этом словосочетании есть негативный оттенок, а сладкое вообще вредно в больших количествах. А наши сограждане, говоря статистически, стали жить дольше. Следовательно, это была жизнь не сладкая, а скорее диетологически сбалансированная. И говорить об обратном, значит, идти против любой статистики. Как и заявлять, что тогда была жизнь «иллюзорная», а только сейчас нам наконец-то стала доступна «сермяжная правда жизни». Спасибо, конечно, но нет.

Жизнь слишком коротка, чтобы добровольно тратить её на интеллектуальный мусор. Именно поэтому, по моим наблюдениям, интеллектуально сохранные околополитические люди и лоялистских, и критических по отношению к властям РФ взглядов читают более-менее одни и те же ресурсы. И прежде всего, конечно, тот самый, который нельзя называть и на который нельзя ссылаться.