Оказывается, Фейербах и Фейерабенд – это два разных человека!

Впрочем, даже В.В. Ерофеев и В.В. Ерофеев – тоже два разных человека. Повод ли это немедленно выпить?

Читаю актуальный текст МИД РФ, разоблачающий британский колониализм. Из того, как оный колониализм действовал в Индии в период 1880-1920 гг., делается вывод, что «игры Лондона в демократию сейчас на этом фоне циничны и ущербны». Сейчас – это, заметим, через столетие после разоблачаемых событий. Свежо. Оригинально. А главное – по существу. Действительно, в чём здесь вообще проблема?

Принято не любить американского историка Тимоти Снайдера, обвиняя его в тенденциозности, незаконных обобщениях и в том, что он из исследователя давно перешёл в категорию политического активиста и «гуру». Претензии считаю совершенно обоснованными, порой оторопь берёт от некоторых его пассажей (впрочем, прямо скажем, сейчас оторопь меньше, чем была год назад и ранее). При этом, как нас учит гуманистическая русская культура, даже в плохом человеке есть что-то хорошее. Так, хорошим в Снайдере, на мой взгляд, является выведенное в книге «Дорога к несвободе» (2018) разделение двух типов политики, характерных для демократических и недемократических систем соответственно: политика неизбежности и политика вечности.

Политика неизбежности – это про модернизацию, про то, что мир неизбежно развивается, движется в каком-то направлении, иногда останавливаясь, иногда пятясь назад, но затем продолжая путь вперёд. То, что сегодняшний день отличается от вчерашнего, а завтрашний будет отличаться от сегодняшнего, – это неизбежно. Нам следует свыкнуться с этой неизбежностью и меняться вместе с изменяющимся миром – то тех пор, пока можем. Смерть тоже неизбежна – и физическая, и в смысле отмирания определённых идей, практик, технологий.

Политика вечности – это совсем иная история. Это про то, что всё всегда одинаковое, а прогресс, гуманизм и прочий глобальный мир – это великая иллюзия, которой наверняка кто-то командует в своих нехороших интересах. Цель иллюзии – усыпить нашу бдительность, воспитать прекраснодушие, заставить считать, что мир куда-то развивается, причём развивается в целом в правильном направлении. В действительности же, согласно политике вечности, мы живём в вечном сегодня (или, правильнее сказать, в вечном позавчера): на дворе по большому счёту всегда июнь 1941 г., или август 1914 г., или Крымская война, или приход Наполеона, или обсуждение большевистскими вождями, на каком языке проводить ликбез на Украине – на украинском или на русском, или, да, британский колониализм 1880-1920 гг. Это всё происходит сегодня. И в такой логике, в логике вечности, текст МИД РФ представляется вполне иллюстративным.

Захожу, значится, в свой спально-районный "Fix Price" за лампочками, а там на видном месте среди детских раскрасок и бизнес-учебников для рабочего класса обнаруживается... книга Дмитрия Тренина "Новый баланс сил". Шутить не буду, какие уж тут шутки...

Весьма любопытная статья "Денацификация Украины: необходимость формирования правового механизма" вышла недавно в "Международной жизни" за авторством доктора юридических наук, заведующего одной из кафедр юрфака МГУ Леонида Головко. Текст небольшой, можно прочитать за несколько минут. Собственно юридический аспект текста не беру, это не моя специальность. Меня заинтересовал предпоследний абзац, носящий концептуальный характер:

"Основа понимания феномена украинского нацизма лежит в плоскости двух принципиальных тезисов: 1) украинский нацизм - это лишь инструмент силового подавления национально-государственного сопротивления тоталитарному глобализму, что и объясняет этническую индифферентность его носителей и сторонников, часто не имеющих никакого отношения к «украинской нации» как таковой; 2) центром такого сопротивления сегодня является Россия и ее государственность (в самом широком смысле). При сложении двух тезисов получается, что, будучи инструментом, украинский нацизм, в отличие от германского, на целевом уровне направлен в сторону не столько возвеличивания всего украинского (кроме каких-то маргинальных манипулируемых групп, которые глобальной политической опасности не представляют, хотя и с учетом всех считающихся временными девиаций), сколько подавления всего русского и российского - русского языка, русской культуры, Российского государства, российской истории и т. д. - как основного бастиона антиглобализма. Иначе говоря, украинский нацизм призван не строить (империю, сильное государство, эффективную бюрократию, успешную экономику), а ломать, приобретая характер откровенно нацистской русофобии при весьма толерантном отношении ко всем другим нациям, для борьбы с которыми в случае необходимости конструируются другие инструменты".

Сам по себе термин "украинский нацизм" (как, впрочем, и "тоталитарный глобализм") до сих пор не прояснён, как признаёт в статье сам автор. Вместе с тем те два тезиса, с которых начинается цитируемый абзац, настолько спорны, что, исходя из них, ни с каким украинским нацизмом (в кавычках и без) разорбраться не получится. Профессор Головко пишет, что украинский нацизм является инструментом, но не уточняет, чьим именно. Автор утверждает, что этот самый нацизм служит для подавления национально-государственного сопротивления тоталитарному глобализму, но это просто неверно фактически. Украинский нацизм (если мы этим термином широко обозначим всё, что радикальнее "обычного" национализма) является как раз экстремальным вариантом антиглобализма, как и, собственно, любые правоэкстремистские или даже "просто" правопопулистские течения в других странах. Это просто азы.

Второй тезис профессора Головко не имеет прямого отношения к нацизму. С точки зрения автора, Россия является "центром сопротивления" оному "тоталитарному глобализму". В этой связи принципиальная причина русофобской настроенности украинского нацизма кроется как раз в "антиглобалистской" сущности России. Такое мнение имеет право на существование, но именно как мнение. При этом важно понимать, что пока чемпионом "коллективного не-Запада", лидером нового антиколониального движения и пр. Россию за её пределами никто в общем-то не признаёт. Иными словами, на данный момент идея про "центр сопротивления" "тоталитарному глобализму" существует на уровне внешнеполитической риторики РФ, но не как конвенциональный факт международных отношений. Что, может быть, и к лучшему.

А ту статью, о которой сегодня все говорят, не читал. Но осуждаю.

И действительно, что может быть интереснее, чем обсуждать, какой президент или даже, прости господи, генерал-губернатор должен быть в соседней стране? Пожалуй, только выход на Красную площадь с плакатом «Байден – козёл!» или что-то в этом духе. Вот где настоящая-то политическая активность, вот где актуальная тема!

Те, кто не изучал письма к Мартину Алексеевичу, имеют крайне поверхностное понимание российского внешне-, да и внутриполитического метанарратива.

В старые-добрые времена шутили, что англичанин уходит не прощаясь, а еврей прощается, но не уходит. Не совсем параллель, но вот о чём подумалось. Публичная декларация политического лидера о взятии на себя всей ответственности в рамках демократических и недемократических систем означает принципиально разные варианты поведения. В демократиях ответственность за провал предполагает либо добровольный уход со своего поста, либо, как минимум, проведение досрочных конкурентных выборов, на которых мера ответственности уже устанавливается не самим действующим лицом, а избирателями. В недемократиях же декларация «беру всю ответственность на себя» обычно означает: раз вы считаете, что я сделал что-то не так, то ладно уж, так и быть, уговорили, признаю, моя ответственность, поэтому остаюсь на своём посту, чтобы всё сделать ещё более лучше. Формально правильно, а по сути издевательство, как говорил Владимир Ильич. А уж он-то знал.

Что есть победа?

Постепенное превращение Александра Дугина в нейросеть – это больше Сорокин или Пелевин? С первого взгляда кажется, что Пелевин. Но я вот сейчас (впервые!) читаю легендарное сорокинское «Голубое сало» – и меня терзают смутные сомнения…

Смотрел беседу Олега Кашина со Святом Павловым о понятной теме, а думал всё про Эдмунда Бёрка. В своих рефлексиях о Французской революции Бёрк описал принципиальное отличие правых и левых (собственно, из его книги эти категории и вошли в мир). Правые воспринимают и принимают мир таким какой он есть: вот солнышко восходит, вот крестьянин землю обрабатывает, вот коровы пасутся, вот дом строят, вот король правит, а вот детишки играют – вот и хорошо. Добро и зло уже существуют внутри мира, они проявляют себя в ежедневной практике человеческих сообществ. Консерватизм правых – в страхе потерять тот мир, сколь угодно худой, который имеешь. Левые же, по Бёрку, мотивированы желанием изменить мир согласно составленной кем-то идеологии, по новым лекалам и не беря в расчёт ни пасущихся коровок, ни играющих детишек, ни сложившейся ткани человеческой повседневности. Что это вообще такое перед лицом мировой революции!

Когда Кашин спрашивал Павлова, какие чувства тот испытывает, видя кадры разрушенного в ходе боевых действий Соледара, Павлов, казалось, не понимал вопроса. Победа достигнута – к чёрту чувства!

«Правость» и «левость» со времён Эдмунда Бёрка и Французской революции проявляются в разных, порой перетекающих друг в друга формах. Более того, один и тот же большой социальный процесс на разных уровнях и в разных контекстах может быть определён и как «правый», и как «левый». В целом считается, что правость – это про status quo, а левость – про революцию. В практическом плане для правых речь идёт о сохранении текущего status quo, а не о возвращении к таковому тридцати- или столетней давности. Если же вы требуете такого рода возвращения, то автоматически переходите из консервативной в левую, революционную, если не сказать – утопическую лигу. Со всеми вытекающими последствиями. Такая вот диалектика.

Китайский студент-магистрант присылает мне курсовую работу о постколониализме в эпоху соцсетей. Пишет, в частности, об одном китайском блогере, чьё видео в какой-то момент стало вирусным. До свалившейся на него популярности, пишет студент, данный блогер имел «не так много подписчиков, всего около миллиона», но после эта цифра резко поднялась до десяти. «Не так много подписчиков» – читаешь это и понимаешь колоссальность масштаба.

Продолжая читать студенческие курсовые, узнаю, что «главными разработчиками постструктурализма были Сартр, Мерло-Понти, Ролан Барт, Жак Деррида, Мишель Фуко, Фрейд и Маркс».

Victim blaming – один из распространённых вариантов психологической защиты. Вариант хреновый, но тут уж не до жиру.

Когда читал книгу о заговоре полковника фон Штауффенберга, поразился двум вещам. Во-первых, немецкой педантичности, с которой заговорщики выстраивали всю схему с операцией «Валькирия»: если бы всё сработало, они должны были получить контроль над страной совершенно легально – опираясь на документы, ранее подписанные лично Гитлером на случай как раз внутренних нестроений. А второй впечатливший меня факт – это то, что заговор был настолько разветвлённым, что следствие и приговоры суда, включая смертные казни, по делу фон Штауффенберга шли в Германии аж до апреля 1945 г. (неудавшийся переворот случился в июле 1944 г.). Это опять же к вопросу о немецкой педантичности. Но и не только о ней.

Между расцветом Жириновского и текущим временем, когда единое окно Овертона посыпалось, был ещё начавшийся в 2014 г. процесс украинизации публичного политического дискурса в РФ. Украинизации – и в плане специфического формата дискуссии, и в плане нездоровой фиксации на теме «что там у соседнего государства». А лучшую эпитафию Жириновскому вывел, как мне кажется, Александр Баунов: лучше казаться страшным, чем быть.

Свидетели заката Европы уже воспряли духом и объявили о расколе западной коалиции в связи с тем, что группа Rammstein не согласовала «леопарда», ограничившись «пантерой» (розовой)?

Замах на рубль, удар на Монеточку.

Когда вижу, как в неофициальных текстах должности вроде «президент», «премьер-министр», «глава» или даже «старший заместитель младшего бюрократа» некоторые пишут с заглавной буквы, почему-то думаю о крепостном праве.