​​Прочитал сборник «Особый путь: от идеологии к методу», изданный издательством «Новое литературное обозрение» в 2018 г. Книжка состоит из двух разделов: в статьях первого с различных ракурсов рассматриваются российские подходы к проблемной концепции, в статьях второго – соответственно подходы исследователей из других европейских стран. Что же по итогу можно сказать о концепции «Особого пути»?

1. Стоит оговориться, что данной концепцией вполне могут пользоваться уважаемые и компетентные добросовестные исследователи. И вместе с тем она может стать убежищем для тех, кто злонамеренно создаёт себе комфортабельные условия, отказываясь по причине лени или незнания языков всерьёз анализировать зарубежную историографию по отечественной проблематике, ссылаясь на то, будто иностранцы якобы априори «не способны» понять местную специфику.

2. Главная проблема «Особого пути» состоит в том, что говоря об особости той или иной нации, данный концепт подспудно подразумевает некую «норму», от которой рассматриваемый объект к счастью или к сожалению «отклоняется». Чаще всего в случае стран Центральной и Восточной Европы «нормой» выступает некий абстрактный «Запад», в случае России иногда вся «Европа» в целом. Однако что такое «Запад»? На поверку буквально каждая страна этого некоего «коллективного Запада» в той или иной степени постулирует свою собственную уникальность в сравнении с соседями. США – исключительная нация. Англичане отличны от всей остальной Европы. Франция исторически шла собственной дорогой. То же самое о себе могут сказать испанцы, итальянцы, немцы, поляки, румыны и большинство прочих европейцев. Никакой общей «нормы» в этой мешанине «уникальностей» и «особостей» выделить не представляется возможным. Таким образом, оказывается, что нет ничего более интернационального и общего, чем наличие у каждой нации своего собственного «Особого пути».

3. Ещё одна проблема концепции заключается в том, что она склонна максимально упрощать объяснения тех или иных исторических событий и сводить всю национальную историю к какому-то изначально предрешённому результату. Самым ярким примером такого подхода предстаёт Германия, чей «Особый путь» зачастую сводится к выискиванию предпосылок к Гитлеру, начиная чуть ли не с Реформации. Этот подход лишает предшествующие события их собственной уникальности (Лютер/Фридрих II/Бисмарк/Вильгельм II оказываются всего на всего предтечами Гитлера) и льёт воду на мельницу бредового утверждения «У истории нет сослагательного наклонения». История – это не дорога с односторонним движением, в ней всегда есть развилки и альтернативы, и то, что сочетание каких-то факторов привело к тому или иному событию вовсе не означает, будто сочетание других факторов не могло привести к иному исходу. История России с 862 г. не является и не должна рассматриваться как простая прелюдия к 1917 г. и Советскому Союзу. А именно это и получается, если бездумно применять концепцию «Особого пути».

4. Если уж речь пошла об «Особом пути» России, то поражает, насколько эти представления копируют немецкие представления об их «Sonderweg» столетней давности. Буквально КАЖДОЕ утверждение, которое постулируют российские сторонники «особости», уже было заявлено их немецкими предшественниками сто лет назад, только в отношении Германии. «Мост между Западом и Востоком», этатизм, особая роль бюрократии и силовиков, «слабость» буржуазии и гражданского общества, некое собственное коллективистское «духовное» превосходство над «материализмом» индивидуалистичного Запада – все эти знакомые тейки в точности повторялись в Германии менее чем сто лет назад. Вот такой вот «Особый русский путь». Остаётся радоваться, что мы живём в более гуманные постиндустриальные времена, и вся эта дичь со временем тихо и спокойно уйдёт сама собой (она уже уходит), и для преодоления этих мифов не потребуется проходить через то, через что в более жестокие времена индустриального Модерна прошли немцы.

То, что идеи об «особом русском пути», Неевропе-Неазии и чужеродности европейской цивилизации для русского человека — это адаптация немецкой методички XIX в. про Sonderweg, я давно в курсе. Но вот чего я не предполагал, так это того, что движение (или секта, если говорить прямо) «граждан СССР» в современной России — это наше издание «рейхсбюргеров», не признающих существование ФРГ. «Конституцию 1977 1919 г. никто не отменял», «Германия — это не государство, а ООО», отказ платить налоги и штрафы, заработок на выдаче самодельных паспортов — всё это до боли знакомо.

Интересно, что основал это движение (точнее, создал первое из кучи конкурирующих) ещё в 1980-е служащий железной дороги ГДР Вольфганг Эбель, сделавший слишком глубокие выводы из сохранения за ней названия Deutsche Reichsbahn. Самопровозглашённый «рейхсканцлер» жив до сих пор и, несмотря на пережитый инсульт, по-прежнему занимается юридическим трактованием документов, якобы подтверждающих существование Рейха по сей день.

Правда, если у нас «свидетели СССР» — это пока что относительно мирные фрики, то в Германии уже есть как минимум один погибший — полицейский, убитый «гражданином рейха» при попытке конфисковать у того оружие. В Австрии же суд приговорил главу аналогичного движения «Конфедерация Австрия» Монику Унгер к 14 годам тюрьмы за госизмену, присвоение властных полномочий и мошенничество в особо крупных размерах, несколько её единомышленников также сели на различные сроки.

Создаётся впечатление, что какой-нибудь русский немец из репатриантов просто продал увиденную на новообретённой Родине бизнес-модель друзьям, которые остались в России — и пошла писать губерния. Вновь с провальных и вредных немецких методичек.

История одного суда

Йозеф Вагнер являлся членом НСДАП с 1922 г., и после прихода нацистов к власти стал гауляйтером (то есть секретарём обкомов) Южной Вестфалии и Силезии (нацистская система была настолько бардачной, что один и тот же человек мог занимать посты главы областных партийных комитетов в разных частях страны). Как и всякий гауляйтер человеком он был амбициозным, и поэтому вскоре Вагнер обзавёлся могущественными врагами на самом верху в лице шефа СС Гиммлера и управляющего делами партии Бормана.

Враги воспользовались нетипичной для столь высокого партийца религиозностью гауляйтера, обвинив того в прокатолических симпатиях и в защите поляков (к Силезии отошла часть оккупированной Польши). Так как важнейшим из управленческих искусств в Третьем Рейхе являлось умение вызвать у Гитлера «нужную» реакцию и воспользоваться ею, фюреру под подходящее настроение в ноябре 1941 г. показали перехваченное письмо Вагнера, в котором тот запрещал своей дочери выходить замуж за эсэсовца, так как члены СС, по мнению гауляйтера-католика – сплошь отвратительные безбожники. Гитлер вспылил, отрешил Вагнера от всех должностей и приказал Высшему партийному суду исключить бывшего гауляйтера из партии.

Суд состоялся в начале 1942 г. и… оправдал Вагнера, вопреки (!) воле Гитлера. Фюрер пришёл в ярость, а председатель суда – Вальтер Бух, мог лишь оправдываться, что никогда до того из партии не исключали просто за принадлежность к католической вере, а больше за Вагнером никакой вины не усматривалось. Объяснение Гитлера не устроило, и тогда он самолично исключил Вагнера из партии. Высшему партийному суду фюрер неподчинения тоже не простил, и после указанного инцидента все его решения должны были дополнительно утверждаться Борманом как главой Партийной канцелярии.

Йозеф Вагнер после исключения из партии стал частным лицом, в 1944 г. был арестован гестапо по делу о «заговоре 20 июля», и в апреле 1945 г. за несколько дней до падения Берлина казнён.

Карта Европейской части России, 1910 г.

Дано какое-то очень странное и неаутентичное разделение по регионам, не совпадающее с реальным регионально-административным делением Европейской части Российской империи. В своих аутентичных границах показаны лишь Царство Польское, Великое княжество Финляндское и Кавказский край.

Остзейские губернии – это Эстляндия, Лифляндия, Курляндия.

Западный край делился в свою очередь на Северо-Западный (6 губерний – Ковенская, Виленская, Витебская, Могилёвская, Минская, Гродненская) и Юго-Западный (3 губернии – Киевская, Волынская, Подольская) края.

Малороссия – это Черниговская, Полтавская, Харьковская губернии.

Новороссия – Херсонская, Екатеринославская, Таврическая губернии, в более широком региональном смысле к ним также могли причислять Бессарабию, Черноморскую и Ставропольскую губернии, Кубанскую область и Область Войска Донского.

Карта еврейского населения «Великой Румынии», 1930 г.

Из 18 млн. населения евреи составляли 800 тыс. человек, то есть около 4,5%. Из них 230 тыс. проживали в «Старом Королевстве», то есть на территориях, принадлежавших Румынии до Первой мировой. 240 тыс. жили в аннексированной от России Бессарабии, 200 тыс. - в отошедших от Венгрии Трансильвании и Банате, 130 тыс. - в отошедшей от Австрии Буковине.

В годы Второй мировой союзное нацистам румынское правительство уничтожило до 380 тыс. евреев, проживавших на востоке и на оккупированных землях СССР, но ограничилось дискриминационными мерами в отношении евреев, живших в центральной части страны. В итоге выжили до 400 тыс. румынских евреев, большинство из которых, впрочем, вскоре эмигрировало в Израиль.

​​Ульрика Майнхоф была немецкой леворадикальной журналисткой, которая в 1970 г. присоединилась к «Фракции Красной Армии» (RAF) – террористической организации, члены которой грабили банки, убивали полицейских и взрывали стратегические объекты. В 1972 г. её арестовали, а в 1974 г. приговорили к 8 годам тюрьмы, но практически сразу же стали готовить к «показательному процессу», по результатам которого Майнхоф, наряду с сообщниками, грозило пожизненное заключение. В период заключения к «рафовцам» применялась пыточная практика «мёртвых коридоров», предполагавшая тотальную изоляцию заключённых от внешнего мира, а также насильственная кормёжка во время голодовок.

По официальной версии, 9 мая 1976 г. Ульрика Майнхоф повесилась в своей камере на полотенце по причине «осознания заблуждений» и конфликтов с бывшими товарищами. Это утверждение было оспорено родственниками, друзьями и адвокатами Майнхоф, утверждавшими, что та до последнего дня сохраняла оптимизм и присутствие духа, уладила все прошлые конфликты с прочими «рафовцами» и была готова выступать на суде. Предсмертной записки Майнхоф не оставила, а камера сразу же после её смерти была переоборудована и перекрашена. Хотя результаты официального вскрытия подтверждали версию о самоубийстве, они же подтверждали наличие повреждений на теле, не связанных с удушением. Международная комиссия (справедливости ради, созданная левыми противниками ФРГ) спустя несколько лет пришла к выводу, что Майнхоф была повешена уже мёртвой.

Осенью 1977 г. трое сообщников Майнхоф, содержавшихся в тюрьме строго режима, также были обнаружены мёртвыми в своих камерах.

Авторы американской карты за март 1939 г. предупреждают читателей, что следующая Европейская война может начаться между Гитлером и Сталиным из-за Украины

Советский плакат, 1923 г.

В течение всех 1920-х гг. Вторая Речь Посполитая воспринималась в качестве врага как демократической Веймарской республикой, так и НЭПовской Советской Россией. Общая неприязнь к Польше являлась одним из ключевых факторов, сближавших в эти годы СССР и Германию.

В сентябре 1939 г. программа 1920-х гг. по разделу авторитарной диктаторской Польши была реализована уже другими акторами: национал-социалистической диктатурой в Германии и сталинской диктатурой в Советском Союзе.

Скинули мем

Открытка каналу Стальной шлем, а также киберлиге истфака

Transnational history

Транснациональную историю можно понимать двояко. С одной стороны, это самостоятельная дисциплина, которая изучает глобальную историю в целом, фокусируясь на процессах, общих для всего мира. С другой, transnational history можно рассматривать в качестве самостоятельного метода исторического исследования. О нём и пойдёт речь.

Transnational history является дальнейшим развитием теории трансферов, предложенной Мишелем Эспанем в 1980-х гг., которая в свою очередь оппонировала традиционной компаративистике, то есть сравнительному подходу. Сравнение двух или нескольких национальных кейсов на первый взгляд выглядит соблазнительно: это позволяет подметить сходства и различия в истории различных обществ и вписать национальную историю в некий контекст. Однако не всё так просто.

Критики компаративистики упрекают её в избирательности. Исследователь, каким бы компетентным он ни был, всё равно сам по себе является продуктом той или иной национальной культуры, поэтому проведённое им сравнение, скорее всего, будет ассиметричным: «чужая» история вольно или невольно будет находиться в подчинённом отношении к «родной», то есть будет значима лишь в контексте полезности для объяснения «своей» истории. Более того, слишком уж велик соблазн увидеть в «чужой» истории только определенные тенденции, проигнорировав другие. Объекты сравнения в традиционной компаративистике, таким образом, слишком сильно зависят от субъективизма исследователя, который может фактически придумывать их в зависимости от собственных взглядов или компетенций.

Вызывает вопросы также фокусировка на национальных или региональных кейсах: как быть с явлениями, процессами и людьми, которые не вписываются в географические или административные границы? Жозеф де Местр, который родился и сделал государственную карьеру в Сардинии, обрёл всеевропейскую известность как мыслитель в России, а писал в основном о Франции, является представителем какой национальной культуры: итальянской, русской или французской? К какому месту можно «привязать» пантюркистскую литературу, которая в конце XIX в. могла быть написана в Крыму, издана в Стамбуле и прочитана определёнными сообществами в Уфе, Казани или Санкт-Петербурге?

Теория трансферов Мишеля Эспаня предлагает в качестве объектов для изучения не национальные культуры и истории сами по себе, а коммуникации и трансферы между ними. Transnational history идёт ещё дальше: национальные акторы становятся лишь одними из многих изучаемых агентов наряду с многочисленными негосударственными сообществами. Объектом исследования становятся трансграничные «networks» – каналы обмена информацией, идеями, материальными ресурсами и людьми между акторами, находящимися по разные стороны границ.

Так, например, невозможно изучать историю Царства Польского, игнорируя процессы, происходившие в Прусской Польше или в австрийском Королевстве Галиции и Лодомерии. Историк Алексей Миллер, изучая историю Галиции второй половины XIX в., насчитал до семи акторов, которые формировали культурно-политическую среду в данном регионе: Вена, Петербург, Ватикан, местное русинское сообщество, украинское сообщество в России, местное польское сообщество, сообщество польских эмигрантов. Такое же многообразие агентов можно встретить, изучая Остзейские губернии или Западный край Российской империи.

Transnational history вовсе не исключает компаративистику, но лишь демонстрирует пределы возможностей последней. Более того, изучение «сетей» может многое дать в понимании возникновения национальных концептов самих по себе. Ведь, в конце концов, нет ничего более транснационального, чем национальные истории.

Рассказали мне тут анекдот:

Еврей предстал перед Богом.
- Где ты родился?
- В Австро-Венгрии
- Где пошел в школу?
- В Чехословакии
- Где женился?
- В Венгрии
- Где родились дети?
- В Третьем Рейхе
- А внуки?
- В СССР
- А где ты умер?
- На Украине
- Ты много путешествовал!
- Я всю жизнь не покидал Мукачево.

21 сентября 1933 г. в Лейпциге – судебной «столице» Германии (там располагался Имперский суд), открылся процесс о поджоге Рейхстага, произошедшем в феврале того же года. На скамье подсудимых находились пять человек: непосредственный исполнитель – голландский коммунист Маринус ван дер Люббе, а также «организаторы» – глава парламентской фракции КПГ Эрнст Торглер и трое болгарских коммунистов как «представители Коминтерна». (справедливости ради, все они действительно являлись агентами Коминтерна). О том, какие существуют версии, кто на самом деле поджёг Рейхстаг, я уже писал. Параллельно с Лейпцигским процессом в Лондоне шёл альтернативный антифашистский процесс, доказывавший причастность самих нацистов к поджогу, однако его выводы были не менее пристрастными и ангажированными.

Нацисты планировали доказать непосредственное участие Компартии и Коминтерна в поджоге, а следовательно разоблачить «тотальный коммунистический заговор». Казалось, и обвиняемые подобраны как надо: внутренне капитулировавший Торглер, согласившийся на нацистского адвоката, психически неуравновешенный ван дер Люббе и три балканских иммигранта. Но один из болгар – Георгий Димитров, оказался мужик не промах: в отличие от соотечественников он прекрасно владел немецким языком и сумел вывернуть ход процесса таким образом, что оправдываться пришлось не обвиняемым, а обвинителям. К тому же осенью 1933 г. нацистская власть ещё не стала всеобъемлюще тотальной, а потому суд, несмотря на всю свою пристрастность, исходил, прежде всего, из буквы закона, а не из «политической целесообразности». В результате нацисты публично осрамились: в декабре 1933 г. четверо подсудимых (Торглер и болгары) были полностью оправданы за отсутствием доказательств и лишь ван дер Люббе в виду очевидности вины был приговорён к смертной казни через гильотинирование, причём закон, по которому его осудили, был ретроактивен. То есть на момент поджога это деяние не каралось смертью, но специально для ван дер Люббе правительство приняло постановление, каравшее поджог смертной казнью, и распространило срок его действия в прошлое. Публичный позорный провал с судом в Лейпциге стал главной причиной, побудившей Гитлера изъять политические дела из сферы обычного судопроизводства и передать их особому специально для этого созданному «Народному суду», который должен был судить «как надо», исходя из «революционной целесообразности».

Оправдательный вердикт в Лейпциге вовсе не означал для фигурантов дела свободы. Всех их сразу же поместили в концлагерь (в концлагеря отправляли в административном порядке, для этого не требовалось решения суда), откуда болгар выпустили в феврале 1934 г., после того как тем было предоставлено советское гражданство, а Торглера продержали аж до 1936 г. Впоследствии он даже сотрудничал с Министерством пропаганды Геббельса, что, однако, не помешало ему пережить войну и дожить до 1960-х гг., правда в Компартию его больше не принимали. Для Димитрова Лейпцигский процесс стал трамплином для будущей блестящей карьеры главы сталинского Коминтерна, увенчавшейся постом премьера послевоенной Болгарии. Приговор ван дер Люббе, казнённому в январе 1934 г., был пересмотрен в сторону смягчения в 1967 г. (через 33 года после казни суд ФРГ заменил смертный приговор 8 годами заключения) и окончательно отменён как «несправедливый» в 2008 г.

Про «мифы основания»

Каждое национальное сообщество обладает «мифом основания» – институционализированной памятью об определённом историческом событии, с которого общество ведёт свою «современную» историю и о котором потомки могут сказать: «да, мы наследники наших славных предков, продолжатели их дела». Попытки пересмотреть подобные мифы натыкаются на особенно яростное и эмоциональное (а порой и на законодательное) противодействие, как покушение на «святое». У американцев это революция 1776 г., у французов – революция 1789 г. У немцев «миф основания», датированный 1945 г., вывернут наизнанку: «мы как раз должны сделать всё, чтобы НЕ быть как наши предки, допустившие национал-социализм». В Российской империи до первой трети XIX в. «мифом основания» служили петровские реформы. С развитием романтизма и усилением интереса к «самобытной» национальной истории, связанной с необходимостью «исторически» легитимировать правящую династию, на роль «мифа основания» заступило Смутное время и избрание царём Михаила Романова. В Советском Союзе «миф основания» был связан с Октябрьской революцией 1917 г. и дедушкой Лениным. Крах СССР создал вакуум в этом символическом пространстве, «три славных дня» в августе 1991 г. и поражение ГКЧП подобным «мифом» так и не стали.

Однако подобное состояние не могло продолжаться долго. В конце концов, «мифом основания» Российской Федерации стала Великая Отечественная война. Вокруг неё сложились соответствующие и уже кажущиеся привычными ритуалы: с 1995 г. проводится ежегодный Парад на Красной площади, с 2005 г. существует акция «Георгиевская ленточка», а с 2011 г. к ней добавилась инициатива «Бессмертный полк». Как и полагается «мифу основания» попытки как-либо пересмотреть официозный нарратив наталкиваются на жёсткое противодействие, как со стороны государства, так и со стороны значительной части общества.

Про политику памяти

«Политика памяти», то есть политическая актуализация событий прошлого с целью использовать их определённую трактовку в конъюнктурных интересах, в последние десятилетия стала популярным способом «вести дела» в Восточной Европе с её известным всем уровнем дискуссий. Не отстаёт от соседей и Российская Федерация. Ниже я постараюсь, не претендуя на абсолютную истину, изложить своё видение лишь одной из проблем российской «политики памяти» и пути её решения.

Как я уже писал в предыдущем посте, Великая Отечественная война является «мифом основания» для РФ, а потому любая попытка трактовать те или иные события, связанные с ВОВ, иначе, чем гласит мейнстрим, наталкивается на яростное противодействие. Особенно острые «войны памяти» РФ ведёт с поляками и прибалтами, обладающими собственными «мифами основания», в которых восточный сосед неизменно предстаёт в крайне неприглядном свете.

Одной из главных проблем исторической памяти о ВОВ в РФ является то, что официозу очень сложно отделить общество (пусть и не выраженное тогда институционально) от коммунистической системы. Любое спорное, если не преступное, решение Сталина и Политбюро, будь то Пакт Молотова-Риббентропа, нападение на Финляндию, Катынь, присоединение Прибалтики и много чего другого априори оправдывается, ведь «миф основания» на то и «миф», что должен быть максимально чистым. Всё это ещё сильнее ухудшает и без того нездоровые отношения России с её соседями, которых по-хорошему стоило бы окучивать для интеграции.

Что бы я предложил? Прежде всего, перестать оправдывать любое решение большевистского руководства. Чётко проговорить, что граждане Советского Союза защищали свою жизнь, имущество, свободу и независимость, и их подвиг ни в коей мере не может быть подвергнут сомнению. Однако тот факт, что Гитлер являлся абсолютным злом, вовсе не означает, будто Сталин являлся добром. Нет, нахождение Сталина и большевистского руководства «на правильной стороне истории» в 1941 – 1945 гг. ничуть не оправдывает их ошибок и преступлений. Лишение Польши и Прибалтики суверенитета в 1939 – 1940 гг. вполне может вызвать сочувствие, но не более того: Советского Союза больше нет, а от репрессивной тоталитарной сталинской системы народы СССР и, прежде всего, русский народ пострадали в разы больше любых поляков и прибалтов, поэтому ни о каких «извинениях» и «компенсациях» не может быть и речи.

Однако нужен и пряник. К счастью, совместная история народов Восточной Европы – это не только конфликты, но и продуктивное сотрудничество, память о котором следовало бы достать из запылившихся шкафов. Европейский Союз, который ассоциируется с «немецким влиянием» переживает кризис идентичности, так почему бы не выстроить новых нарративов о вековой борьбе русских, поляков и прибалтов против немецкого засилья? Эстонцам и латышам можно напоминать, что их национальные идентичности во многом были созданы при поддержке русской имперской бюрократии во второй половине XIX в. с целью борьбы против остзейского немецкого дворянства. В Таллинне (Ревель – вредное немецкое слово) было бы неплохо поставить памятник Александру III, при котором доля городских чиновников-эстонцев выросла с 2% до 50%. В отношениях с Польшей можно постоянно упирать на славные страницы совместного боевого прошлого: Грюнвальд, Северная война, три польских корпуса Русской армии в Первой мировой, две армии Войска Польского во Второй мировой. В конце концов, для поляков Российская империя, вопреки устоявшимся стереотипам, вовсе не была «чужим» государством: в начале 1860-х гг. они составляли от пятой до четвёртой части всего имперского офицерского корпуса и пятую часть высшего и среднего чиновничества (до VIII класса включительно).

Однако нормализация отношений, в том числе и в «политике памяти», не должна быть «игрой в одни ворота», здесь должна присутствовать добрая воля со стороны всех заинтересованных сторон, поэтому вышеприведённые предложения не будут иметь никакого смысла без соответствующих практических и символических шагов с «той» стороны. Но готовы ли «там» к ним – большой вопрос.

Сегодня в 18:00 по мск. постримим с Грозой про политические партии Веймарской республики: https://youtu.be/2UFp4a4XON0

А пока можете пошариться по сайту с избирательными плакатами Веймара: http://www.wahlplakate-archiv.de/

Сайт удобный, можно сортировать поиск как по конкретным партиям, так и по избирательным кампаниям по годам. Также дана краткая информация (на немецком) об основных политических фигурах и избирательном законодательстве Германии того периода.

Начали!

https://youtu.be/2UFp4a4XON0

Карта германских колониальных владений к началу Великой войны

К 1914 г. Германской империи в Африке принадлежали Того, Камерун, Германская Восточная Африка (современные Танзания, Руанда и Бурунди) и Германская Юго-Западная Африка (современная Намибия). В Азии немцы контролировали китайский порт Циндао и Германскую Новую Гвинею. Все указанные территории были завоеваны Антантой в ходе войны и утрачены Германией по итогам Версальского мира.

Про немецкую колониальную империю и символику колоний

Германская колониальная империя во многом была подражательной: немцы приобретали колонии, чтобы не отставать в престиже от «взрослых» англичан и французов. Объективные потребности в расширении заморской империи стояли на втором месте. Не имея колониального опыта, немецкое администрирование новоприобретённых земель длительное время было провальным: большинство колоний сидело на субсидиях, а абсолютное непонимание того, как взаимодействовать с туземцами, вело к постоянным восстаниям, провоцировавшим ещё более жестокую реакцию со стороны колонизаторов.

Однако не всё было безнадёжно. Со второй половины 1900-х гг. колониальная политика Германии начала приобретать более «цивилизованные» черты. Из Министерства иностранных дел в самостоятельную структуру был выделен Департамент по делам колоний, началось реальное развитие инфраструктуры, образования и здравоохранения. В целом немцы старались заимствовать британский опыт «косвенного правления», отказавшись от неоправдавшегося авторитарного прусского дуболомства первых десятилетий. В числе прочего, следуя британскому образцу, каждая из немецких колоний должна была получить собственную символику, что показало бы туземному населению уважение колониальных властей к местным традициям. До этого в колониях использовались либо служебные флаги армии и МИДа, либо знамёна частных компаний, вроде известного фанатам мода Kaiserreich для Hearts of Iron IV восточноафриканского «Петерсфлага».

К 1914 г. глава колониального департамента Вильгельм Зольф разработал несколько проектов флагов и гербов для каждой немецкой колонии. Они были одобрены кайзером, но их окончательному утверждению помешало начало Великой войны. Вскоре Германия лишилась всех своих заморских колоний, что поставило крест и на разработке колониальной символики.