Про Третий Рейх
Словосочетание «Третий Рейх» неразрывно, как клеймо, связано с периодом господства в Германии нацистской партии и Адольфа Гитлера в 1933 – 1945 гг. Тем интереснее проследить историю возникновения и употребления этого термина.
Прежде всего, стоит сразу отметить: «Третий Рейх» – метафора, никогда это выражение не использовалось в качестве официального наименования государства. С 1871 по 1943 гг. Германия официально именовалась «Германским Рейхом» (Deutsches Reich), с 1943 по 1945 гг. – «Великогерманским Рейхом» (Großdeutsches Reich). Интересно само использование слова «Рейх» в контексте государства. Это не «Staat» – слово Нового времени, обозначающее рациональное положение вещей, договор, контракт между гражданами. «Рейх» – слово из Средних веков, знакомое людям того времени, прежде всего, своими религиозными коннотациями. Христиане ждут наступления «Царства Небесного» (Himmelreich) и возносят молитву Господу: «Да приидет Царствие Твое» (Dein Reich komme). «Рейх», таким образом, само по себе понятие более мистическое, иерархичное, иррациональное и чувственное, нежели холодные рационализированные, ориентированные больше на горизонтальные связи, «Staat» или «Res publica».
Западное мироощущение, как известно, трёхчленно. Апостол Павел делил историю на три части: эпоху языческого Закона, эпоху Закона Моисеева и эпоху грядущего Закона Христова. Богослов XII в. Иоахим Флорский видоизменил концепцию Павла: от Авраама до Иоанна Крестителя было Царство Бога-Отца, начиная с Христа идёт Царство Бога-Сына, и впереди нас ждёт вечное Царство Святого Духа. Наконец, уже секуляризированные мыслители Модерна продолжили трёхчленную традицию деления мировой истории: Античность, Средневековье, Новое время. «Третий Рейх» в этом контексте совершенно органично вписывается в европейскую традицию. Расхожий штамп о «Тысячелетнем Рейхе» также является прямым заимствованием религиозной хилиастической лексики о грядущем Тысячелетнем Царстве Божьем.
«Третий Рейх» оставался понятием, относящимся сугубо к христианской апокалиптике, вплоть до рубежа XIX – XX вв. Впервые в несколько ином значении выражение предстало в 1888 г., когда на немецкий язык была переведена одна из пьес норвежца Хенрика Ибсена, в которой этим термином обозначался некий синтез язычества и христианства. В течение следующих десятилетий «Третий Рейх» изредка встречался в литературе, обозначая нечто хорошее, что ждёт нас в будущем. В 1918 г. немецкий философ Готлоб Фреге обозначил термином «Третий Рейх» чисто философскую область мысли, которая содержит некие объективные понятия, которые мы, однако, неспособны воспринять органами чувств.
В политику «Третий Рейх» был введён консервативным революционером Артуром Мёллером ван ден Бруком, который в 1923 г. выпустил одноименную книжку, где как раз провёл известные аналогии: Первый Рейх – Священная Римская империя, Второй Рейх – империя кайзеров, Третий Рейх – некое будущее немецкое национальное государство. Обычно считают, что нацисты позаимствовали термин именно у этого автора, однако последние исследования доказывают, что данное выражение попало в нацистский глоссарий ещё до выхода книги ван ден Брука через переводчика Ибсена – писателя Дитриха Эккарта, который являлся одним из первых политических наставников Гитлера.
В первые годы нахождения у власти нацисты активно использовали термин «Третий Рейх», напирая на христианские аллюзии. Однако уже летом 1939 г. Гитлер и Геббельс запретили официальным изданиям употреблять термин «Третий Рейх», фактически признав, что нацистское государство имеет мало общего с христианскими пророчествами или идеалами консервативных революционеров 1920-х гг. Выглядит забавно, но получается, что в самом Третьем Рейхе сочетание «Третий Рейх» являлось нежелательным.
Современные академические исследования стараются избегать излишне метафорического неопределённого термина «Третий Рейх», используя вместо него выражения, вроде «NS-Staat» (так, например, называется статья об этом периоде истории в немецкой Википедии), «NS-Regime», «Diktatur Hitlers» или «Nationalsozialistische Herrschaft».
Словосочетание «Третий Рейх» неразрывно, как клеймо, связано с периодом господства в Германии нацистской партии и Адольфа Гитлера в 1933 – 1945 гг. Тем интереснее проследить историю возникновения и употребления этого термина.
Прежде всего, стоит сразу отметить: «Третий Рейх» – метафора, никогда это выражение не использовалось в качестве официального наименования государства. С 1871 по 1943 гг. Германия официально именовалась «Германским Рейхом» (Deutsches Reich), с 1943 по 1945 гг. – «Великогерманским Рейхом» (Großdeutsches Reich). Интересно само использование слова «Рейх» в контексте государства. Это не «Staat» – слово Нового времени, обозначающее рациональное положение вещей, договор, контракт между гражданами. «Рейх» – слово из Средних веков, знакомое людям того времени, прежде всего, своими религиозными коннотациями. Христиане ждут наступления «Царства Небесного» (Himmelreich) и возносят молитву Господу: «Да приидет Царствие Твое» (Dein Reich komme). «Рейх», таким образом, само по себе понятие более мистическое, иерархичное, иррациональное и чувственное, нежели холодные рационализированные, ориентированные больше на горизонтальные связи, «Staat» или «Res publica».
Западное мироощущение, как известно, трёхчленно. Апостол Павел делил историю на три части: эпоху языческого Закона, эпоху Закона Моисеева и эпоху грядущего Закона Христова. Богослов XII в. Иоахим Флорский видоизменил концепцию Павла: от Авраама до Иоанна Крестителя было Царство Бога-Отца, начиная с Христа идёт Царство Бога-Сына, и впереди нас ждёт вечное Царство Святого Духа. Наконец, уже секуляризированные мыслители Модерна продолжили трёхчленную традицию деления мировой истории: Античность, Средневековье, Новое время. «Третий Рейх» в этом контексте совершенно органично вписывается в европейскую традицию. Расхожий штамп о «Тысячелетнем Рейхе» также является прямым заимствованием религиозной хилиастической лексики о грядущем Тысячелетнем Царстве Божьем.
«Третий Рейх» оставался понятием, относящимся сугубо к христианской апокалиптике, вплоть до рубежа XIX – XX вв. Впервые в несколько ином значении выражение предстало в 1888 г., когда на немецкий язык была переведена одна из пьес норвежца Хенрика Ибсена, в которой этим термином обозначался некий синтез язычества и христианства. В течение следующих десятилетий «Третий Рейх» изредка встречался в литературе, обозначая нечто хорошее, что ждёт нас в будущем. В 1918 г. немецкий философ Готлоб Фреге обозначил термином «Третий Рейх» чисто философскую область мысли, которая содержит некие объективные понятия, которые мы, однако, неспособны воспринять органами чувств.
В политику «Третий Рейх» был введён консервативным революционером Артуром Мёллером ван ден Бруком, который в 1923 г. выпустил одноименную книжку, где как раз провёл известные аналогии: Первый Рейх – Священная Римская империя, Второй Рейх – империя кайзеров, Третий Рейх – некое будущее немецкое национальное государство. Обычно считают, что нацисты позаимствовали термин именно у этого автора, однако последние исследования доказывают, что данное выражение попало в нацистский глоссарий ещё до выхода книги ван ден Брука через переводчика Ибсена – писателя Дитриха Эккарта, который являлся одним из первых политических наставников Гитлера.
В первые годы нахождения у власти нацисты активно использовали термин «Третий Рейх», напирая на христианские аллюзии. Однако уже летом 1939 г. Гитлер и Геббельс запретили официальным изданиям употреблять термин «Третий Рейх», фактически признав, что нацистское государство имеет мало общего с христианскими пророчествами или идеалами консервативных революционеров 1920-х гг. Выглядит забавно, но получается, что в самом Третьем Рейхе сочетание «Третий Рейх» являлось нежелательным.
Современные академические исследования стараются избегать излишне метафорического неопределённого термина «Третий Рейх», используя вместо него выражения, вроде «NS-Staat» (так, например, называется статья об этом периоде истории в немецкой Википедии), «NS-Regime», «Diktatur Hitlers» или «Nationalsozialistische Herrschaft».
Полезный идиот (Useful idiot) – термин, приписываемый Ленину, обозначавший западных левых интеллектуалов и политиков, защищавших перед своими правительствами и общественным мнением действия советского тоталитаризма. Сами лидеры большевиков весьма брезгливо относились к подобным «попутчикам» и цинично использовали их в собственных интересах. Об отношении советских вождей к деятелям такого рода пишет в частности Б.Г. Бажанов в контексте дела британской компании «Lena Goldfields». Когда её владельцы поняли, что их облапошили с концессиями, они обратились к собственному правительству. Вопрос был передан на обсуждение в Палату общин.
«Рабочая партия и ее лидер Макдональд были в это время чрезвычайно прокоммунистическими; они ликовали, что есть наконец страна, где рабочие могут поставить алчных капиталистов на колени, а власти страны защищают рабочих. В результате прений английское правительство обратилось к советскому с нотой. Нота обсуждалась на Политбюро.
<…> Во время прений берет слово Бухарин и говорит, что он читал в английских газетах отчет о прениях, происходивших в Палате общин. Самое замечательное, говорит Бухарин, что эти кретины из рабочей партии принимают наши аргументы за чистую монету; этот дурак Макдональд произнес горячую филиппику в этом духе, целиком оправдывая нас и обвиняя компанию. Я предлагаю послать товарища Макдональда секретарем укома партии в Кыштым, а в Лондон послать премьером Мишу Томского. Так как разговор переходит в шуточные тона, Каменев, который председательствует, возвращает прения на серьезную почву и, перебивая Бухарина, говорит ему полушутливо: «Ну, предложения, пожалуйста, в письменном виде». Лишенный слова Бухарин не успокаивается, берет лист бумаги и пишет: «Постановление секретариата ЦК ВКП от такого-то числа. Назначить т. Макдональда секретарем укома в Кыштым, обеспечив проезд по одному билету с т. Уркартом. Т. Томского назначить премьером в Лондон, предоставив ему единовременно два крахмальных воротничка». Лист идет по рукам, Сталин пишет: «За. И. Сталин». Зиновьев «не возражает». Последним «голосует» Каменев и передает лист мне «для оформления».
«Рабочая партия и ее лидер Макдональд были в это время чрезвычайно прокоммунистическими; они ликовали, что есть наконец страна, где рабочие могут поставить алчных капиталистов на колени, а власти страны защищают рабочих. В результате прений английское правительство обратилось к советскому с нотой. Нота обсуждалась на Политбюро.
<…> Во время прений берет слово Бухарин и говорит, что он читал в английских газетах отчет о прениях, происходивших в Палате общин. Самое замечательное, говорит Бухарин, что эти кретины из рабочей партии принимают наши аргументы за чистую монету; этот дурак Макдональд произнес горячую филиппику в этом духе, целиком оправдывая нас и обвиняя компанию. Я предлагаю послать товарища Макдональда секретарем укома партии в Кыштым, а в Лондон послать премьером Мишу Томского. Так как разговор переходит в шуточные тона, Каменев, который председательствует, возвращает прения на серьезную почву и, перебивая Бухарина, говорит ему полушутливо: «Ну, предложения, пожалуйста, в письменном виде». Лишенный слова Бухарин не успокаивается, берет лист бумаги и пишет: «Постановление секретариата ЦК ВКП от такого-то числа. Назначить т. Макдональда секретарем укома в Кыштым, обеспечив проезд по одному билету с т. Уркартом. Т. Томского назначить премьером в Лондон, предоставив ему единовременно два крахмальных воротничка». Лист идет по рукам, Сталин пишет: «За. И. Сталин». Зиновьев «не возражает». Последним «голосует» Каменев и передает лист мне «для оформления».
История одного национал-большевика
Рихард Шерингер родился в 1904 г. в семье прусского офицера. Отец погиб на Великой войне, что вкупе с соответствующим военным воспитанием не могло не сделать сына убеждённым националистом. В начале 1920-х гг. Шерингер тусовался в ультраправых тайных организациях, участвовал в диверсиях против французских оккупантов в Рейнской области, состоял в «Чёрном рейхсвере» и даже принял участие в настоящем путче – мятеже майора Бухрукера в Кюстрине в октябре 1923 г., который, однако, окончился полным провалом. После «стабилизации» республики Шерингер вступил в армию, где начал делать офицерскую карьеру.
Как известно, рейхсвер времён Веймара представлял собой «государство в государстве». Консервативные офицеры и республиканское правительство заключили своеобразный пакт о ненападении: гражданские власти не проводят никаких чисток – армия не пытается свергнуть республику. Однако не всех устраивало такое положение дел. К их числу относился и наш герой. В своём 5-м Ульмском артиллерийском полку Шерингер с единомышленниками сколотил тайную националистическую организацию, которая пыталась выйти на другие антиреспубликанские движения с целью организовать ещё один путч. В итоге вышли на нацистов. Те согласились взять заговорщиков под своё крыло, и так в Ульме возникла тайная нацистская офицерская ячейка.
Однако с конспирацией у молодых офицеров, видимо, было плохо: их быстро раскрыли и арестовали по подозрению в антигосударственной деятельности. В сентябре 1930 г. состоялся суд, на который свидетелем был вызван сам Адольф Гитлер. На суде тот клятвенно заверил собравшихся, что НСДАП – конституционалистская партия и борется за власть исключительно легальными способами, уважая действующую Конституцию. Шерингер был разочарован: он то думал, что НСДАП – боевая революционная организация, а оказывается это очередные парламентские болтуны. В итоге для Гитлера процесс обернулся пропагандистским успехом: он показал общественности свою «умеренность», а его неудачливые приверженцы получили по 1,5 года тюрьмы.
В тюрьме разочаровавшийся в националистических соратниках Шерингер искал новой революционной опоры. И нашёл её в коммунистах. Уже в марте 1931 г. он присоединился к Компартии, за что вскоре в довесок к своим 1,5 годам отсидки получил ещё 2,5. Как ни странно, приход Гитлера к власти означал для Шерингера освобождение. Он всегда стоял где-то на зыбкой грани между ультраправыми и ультралевыми, и несмотря на своё членство в КПГ, сохранил хорошие отношения с бывшими соратниками, которые теперь стали высокопоставленными чинами в СА, и с вышестоящими офицерами в рейхсвере.
Как наследник крупного поместья в Баварии Шерингер стал лендлордом и отцом 11 детей. Это, впрочем, не мешало неутомимому революционеру заниматься привычным делом: создавать подпольные ячейки уже против нацистов. При этом с началом войны он вернулся на военную службу и принял участие во Французской и в Русской кампаниях. Участие в последней, однако, на него, как на тайного коммуниста, оказывало гнетущее воздействие, и Шерингер в конце 1941 г. покинул армию, воспользовавшись своим статусом «сельского хозяина» (мол, мне не воевать надо, а хозяйство и многодетную семью поддерживать – такая опция была доступна в Германии того периода).
До конца войны Шерингер продолжал подпольное сопротивление нацистам, а с её окончанием вновь окунулся в политическую деятельность как член КПГ. Он протестовал против Плана Маршалла, расширения НАТО, размещения американского ядерного оружия. Успел получить тюремный срок уже в ФРГ за свою коммунистическую деятельность и при этом продолжал считать себя немецким националистом, борющимся уже с американской оккупацией. Умер в 1986 г. Похороны Шерингера кажутся такими же противоречивыми, как и сама его жизнь: гроб сопровождал почётный караул представителей СЕПГ – правящей партии ГДР, а венчал его венок «от старого друга Эрнста Юнгера». Дети и внуки Шерингера продолжили дело отца в крайне левых партиях уже объединённой Германии.
Рихард Шерингер родился в 1904 г. в семье прусского офицера. Отец погиб на Великой войне, что вкупе с соответствующим военным воспитанием не могло не сделать сына убеждённым националистом. В начале 1920-х гг. Шерингер тусовался в ультраправых тайных организациях, участвовал в диверсиях против французских оккупантов в Рейнской области, состоял в «Чёрном рейхсвере» и даже принял участие в настоящем путче – мятеже майора Бухрукера в Кюстрине в октябре 1923 г., который, однако, окончился полным провалом. После «стабилизации» республики Шерингер вступил в армию, где начал делать офицерскую карьеру.
Как известно, рейхсвер времён Веймара представлял собой «государство в государстве». Консервативные офицеры и республиканское правительство заключили своеобразный пакт о ненападении: гражданские власти не проводят никаких чисток – армия не пытается свергнуть республику. Однако не всех устраивало такое положение дел. К их числу относился и наш герой. В своём 5-м Ульмском артиллерийском полку Шерингер с единомышленниками сколотил тайную националистическую организацию, которая пыталась выйти на другие антиреспубликанские движения с целью организовать ещё один путч. В итоге вышли на нацистов. Те согласились взять заговорщиков под своё крыло, и так в Ульме возникла тайная нацистская офицерская ячейка.
Однако с конспирацией у молодых офицеров, видимо, было плохо: их быстро раскрыли и арестовали по подозрению в антигосударственной деятельности. В сентябре 1930 г. состоялся суд, на который свидетелем был вызван сам Адольф Гитлер. На суде тот клятвенно заверил собравшихся, что НСДАП – конституционалистская партия и борется за власть исключительно легальными способами, уважая действующую Конституцию. Шерингер был разочарован: он то думал, что НСДАП – боевая революционная организация, а оказывается это очередные парламентские болтуны. В итоге для Гитлера процесс обернулся пропагандистским успехом: он показал общественности свою «умеренность», а его неудачливые приверженцы получили по 1,5 года тюрьмы.
В тюрьме разочаровавшийся в националистических соратниках Шерингер искал новой революционной опоры. И нашёл её в коммунистах. Уже в марте 1931 г. он присоединился к Компартии, за что вскоре в довесок к своим 1,5 годам отсидки получил ещё 2,5. Как ни странно, приход Гитлера к власти означал для Шерингера освобождение. Он всегда стоял где-то на зыбкой грани между ультраправыми и ультралевыми, и несмотря на своё членство в КПГ, сохранил хорошие отношения с бывшими соратниками, которые теперь стали высокопоставленными чинами в СА, и с вышестоящими офицерами в рейхсвере.
Как наследник крупного поместья в Баварии Шерингер стал лендлордом и отцом 11 детей. Это, впрочем, не мешало неутомимому революционеру заниматься привычным делом: создавать подпольные ячейки уже против нацистов. При этом с началом войны он вернулся на военную службу и принял участие во Французской и в Русской кампаниях. Участие в последней, однако, на него, как на тайного коммуниста, оказывало гнетущее воздействие, и Шерингер в конце 1941 г. покинул армию, воспользовавшись своим статусом «сельского хозяина» (мол, мне не воевать надо, а хозяйство и многодетную семью поддерживать – такая опция была доступна в Германии того периода).
До конца войны Шерингер продолжал подпольное сопротивление нацистам, а с её окончанием вновь окунулся в политическую деятельность как член КПГ. Он протестовал против Плана Маршалла, расширения НАТО, размещения американского ядерного оружия. Успел получить тюремный срок уже в ФРГ за свою коммунистическую деятельность и при этом продолжал считать себя немецким националистом, борющимся уже с американской оккупацией. Умер в 1986 г. Похороны Шерингера кажутся такими же противоречивыми, как и сама его жизнь: гроб сопровождал почётный караул представителей СЕПГ – правящей партии ГДР, а венчал его венок «от старого друга Эрнста Юнгера». Дети и внуки Шерингера продолжили дело отца в крайне левых партиях уже объединённой Германии.
Спасибо всем, кто неделю назад по случаю моего Дня рождения скинул денег на пиццу и пиво. Благодарен петербургской @listva_books за возможность приобрести вышеуказанные радости. В Москве Лавка издательства откроется уже 8 августа, имейте в виду.
А какой орёл на логотипе, а какое название! «Либеральные» «Открытые Медиа» и «прогрессивная общественность», говорят, уже оценили. Красота!
А какой орёл на логотипе, а какое название! «Либеральные» «Открытые Медиа» и «прогрессивная общественность», говорят, уже оценили. Красота!
1 августа 1914 г. Германия объявила войну России, что стало судьбоносной развилкой для превращения локального балканского конфликта между Сербией и Австро-Венгрией в Мировую войну.
Длительное время Великая война в нашей стране находилась на задворках исторической памяти. Лишь в течение последнего десятилетия историческая справедливость начала восстанавливаться, во многом благодаря мемориализации столетней годовщины начала войны. Однако и на Западе о Восточном фронте Первой мировой помнили куда меньше, чем он того заслуживает. Можно посетовать на то, что участие России в Великой войне в глазах наших союзников было застлано последующей коммунистической эпопеей. Однако Антон Иванович Деникин в первом томе своих «Очерков Русской Смуты» записал впечатления, которые сложились у него, когда ещё не остыли от гильз и снарядов поля сражений:
«Мы не делали решительно ничего, чтобы познакомить зарубежное общественное мнение с той, исключительной по значению ролью, которую играла Россия и Русская армия в Мировой войне; с теми огромными потерями и жертвами, которые приносит русский народ, с теми постоянными, и быть может, непонятными холодному рассудку наших западных друзей и врагов, величественными актами самопожертвования, которое проявляла Русская армия каждый раз, когда фронт союзников был на волоске от поражения... Такое непонимание роли России я встречал почти повсюду в широких общественных кругах, даже долгое время спустя после заключения мира, скитаясь по Европе.
Карикатурным, но весьма характерным показателем его, служит мелкий эпизод: на знамени — хоругви, поднесенной маршалу Фошу "от американских друзей", изображены флаги всех государств, мелких земель и колоний, так или иначе входивших в орбиту Антанты в Великую войну; флаг России поставлен на... 46-ое место, после Гаити, Уругвая и непосредственно за Сан-Марино».
Длительное время Великая война в нашей стране находилась на задворках исторической памяти. Лишь в течение последнего десятилетия историческая справедливость начала восстанавливаться, во многом благодаря мемориализации столетней годовщины начала войны. Однако и на Западе о Восточном фронте Первой мировой помнили куда меньше, чем он того заслуживает. Можно посетовать на то, что участие России в Великой войне в глазах наших союзников было застлано последующей коммунистической эпопеей. Однако Антон Иванович Деникин в первом томе своих «Очерков Русской Смуты» записал впечатления, которые сложились у него, когда ещё не остыли от гильз и снарядов поля сражений:
«Мы не делали решительно ничего, чтобы познакомить зарубежное общественное мнение с той, исключительной по значению ролью, которую играла Россия и Русская армия в Мировой войне; с теми огромными потерями и жертвами, которые приносит русский народ, с теми постоянными, и быть может, непонятными холодному рассудку наших западных друзей и врагов, величественными актами самопожертвования, которое проявляла Русская армия каждый раз, когда фронт союзников был на волоске от поражения... Такое непонимание роли России я встречал почти повсюду в широких общественных кругах, даже долгое время спустя после заключения мира, скитаясь по Европе.
Карикатурным, но весьма характерным показателем его, служит мелкий эпизод: на знамени — хоругви, поднесенной маршалу Фошу "от американских друзей", изображены флаги всех государств, мелких земель и колоний, так или иначе входивших в орбиту Антанты в Великую войну; флаг России поставлен на... 46-ое место, после Гаити, Уругвая и непосредственно за Сан-Марино».
2 августа 1934 г. в возрасте 86 лет скончался рейхспрезидент Германии Пауль фон Гинденбург
Институт президентской власти в Веймарской республике был очень сильным, зачастую президента даже называли «эрзац-кайзером». Президент являлся главнокомандующим вооружёнными силами, мог принимать законы в обход парламента, а также обладал исключительными полномочиями назначать и смещать канцлеров, не спрашивая на то разрешения рейхстага. В такой ситуации при живом Гинденбурге рейхсканцлер Адольф Гитлер, даже спустя 1,5 года нахождения у власти, не мог чувствовать себя спокойно, ведь теоретически достаточно было одного слова президента, чтобы нацисты утратили власть в мгновение ока.
Практически же пожилой президент всецело находился под влиянием ближайшего окружения, которое связало свою личную судьбу с Гитлером. Однако вопрос о будущем не мог не волновать лидера нацистов. Гинденбург сильно болел, и кресло президента вскоре должно было освободиться естественным образом. Позволить занять его кому-либо другому, даже самому лояльному соратнику, было опасно. Избрание Гитлера президентом означало бы освобождение им должности канцлера, а следовательно потерю личного контроля над правительством. Даже краткий промежуток между освобождением кресла и его занятием Гитлером был опасен, ведь по Конституции и.о. президента должен был стать не канцлер, а председатель Верховного суда.
Чтобы не допустить всего этого, 1 августа, то есть ещё при живом Гинденбурге, правительство приняло закон, по которому должности президента и канцлера совмещались в лице Адольфа Гитлера. Когда нацисты пришли к власти в 1933 г., им ещё удавалось сохранять внешние атрибуты легальности. Гитлер стал канцлером в результате назначения Гинденбургом, чрезвычайные указы президента об ограничении гражданских свобод соответствовали его конституционным полномочиям, а принятие рейхстагом «Закона о чрезвычайных полномочиях» 23 марта, согласно которому правительство во главе с Гитлером получало всю полноту законодательной власти, также прошло в соответствии с Конституцией, допускавшей собственное нарушение в случае одобрения 2/3 парламента. Однако Закон 1 августа ничего общего с легальностью не имел. Тот самый Закон от 23 марта 1933 г. специально оговаривал, что правительство обладало властью единолично принимать законы во всех сферах, кроме одной – сферы, касающейся института президентства. Спустя 1,5 года это положение было прямо нарушено. Термин «рейхспрезидент» был объявлен «неразрывно связанным» с именем Гинденбурга, поэтому Гитлер отныне официально именовался «фюрером и рейхсканцлером». Также был изменён текст воинской присяги: теперь солдаты и офицеры клялись в верности уже не Германии, а лично Гитлеру.
Гинденбург оставил завещание, в котором, хваля Гитлера за «национальный подъём», советовал тому восстановить старую-добрую монархию. Естественно, ничего подобного фюрер делать не собирался. Уже через 17 дней после смерти президента, 19 августа 1934 г., состоялся всенародный референдум по вопросу о совмещении должностей и передаче всех президентских полномочий Гитлеру. Несмотря на активную пропаганду, публичные коллективные письма деятелей науки и культуры в поддержку референдума и, наконец, вообще несмотря на то, что диктатура нацистов длилась уже 1,5 года, «за» проголосовали «лишь» 90% избирателей, и целых 10% «против» (а это 4,3 млн. человек). Следующие референдумы, которые будут проведены в нацистской Германии (в 1936 г. по вопросу о ремилитаризации Рейнской области и в 1938 г. по вопросу об Аншлюсе), будут увязаны с безальтернативными выборами в рейхстаг, что обеспечит «более приемлемые» для тоталитарного режима результаты в 99%.
Институт президентской власти в Веймарской республике был очень сильным, зачастую президента даже называли «эрзац-кайзером». Президент являлся главнокомандующим вооружёнными силами, мог принимать законы в обход парламента, а также обладал исключительными полномочиями назначать и смещать канцлеров, не спрашивая на то разрешения рейхстага. В такой ситуации при живом Гинденбурге рейхсканцлер Адольф Гитлер, даже спустя 1,5 года нахождения у власти, не мог чувствовать себя спокойно, ведь теоретически достаточно было одного слова президента, чтобы нацисты утратили власть в мгновение ока.
Практически же пожилой президент всецело находился под влиянием ближайшего окружения, которое связало свою личную судьбу с Гитлером. Однако вопрос о будущем не мог не волновать лидера нацистов. Гинденбург сильно болел, и кресло президента вскоре должно было освободиться естественным образом. Позволить занять его кому-либо другому, даже самому лояльному соратнику, было опасно. Избрание Гитлера президентом означало бы освобождение им должности канцлера, а следовательно потерю личного контроля над правительством. Даже краткий промежуток между освобождением кресла и его занятием Гитлером был опасен, ведь по Конституции и.о. президента должен был стать не канцлер, а председатель Верховного суда.
Чтобы не допустить всего этого, 1 августа, то есть ещё при живом Гинденбурге, правительство приняло закон, по которому должности президента и канцлера совмещались в лице Адольфа Гитлера. Когда нацисты пришли к власти в 1933 г., им ещё удавалось сохранять внешние атрибуты легальности. Гитлер стал канцлером в результате назначения Гинденбургом, чрезвычайные указы президента об ограничении гражданских свобод соответствовали его конституционным полномочиям, а принятие рейхстагом «Закона о чрезвычайных полномочиях» 23 марта, согласно которому правительство во главе с Гитлером получало всю полноту законодательной власти, также прошло в соответствии с Конституцией, допускавшей собственное нарушение в случае одобрения 2/3 парламента. Однако Закон 1 августа ничего общего с легальностью не имел. Тот самый Закон от 23 марта 1933 г. специально оговаривал, что правительство обладало властью единолично принимать законы во всех сферах, кроме одной – сферы, касающейся института президентства. Спустя 1,5 года это положение было прямо нарушено. Термин «рейхспрезидент» был объявлен «неразрывно связанным» с именем Гинденбурга, поэтому Гитлер отныне официально именовался «фюрером и рейхсканцлером». Также был изменён текст воинской присяги: теперь солдаты и офицеры клялись в верности уже не Германии, а лично Гитлеру.
Гинденбург оставил завещание, в котором, хваля Гитлера за «национальный подъём», советовал тому восстановить старую-добрую монархию. Естественно, ничего подобного фюрер делать не собирался. Уже через 17 дней после смерти президента, 19 августа 1934 г., состоялся всенародный референдум по вопросу о совмещении должностей и передаче всех президентских полномочий Гитлеру. Несмотря на активную пропаганду, публичные коллективные письма деятелей науки и культуры в поддержку референдума и, наконец, вообще несмотря на то, что диктатура нацистов длилась уже 1,5 года, «за» проголосовали «лишь» 90% избирателей, и целых 10% «против» (а это 4,3 млн. человек). Следующие референдумы, которые будут проведены в нацистской Германии (в 1936 г. по вопросу о ремилитаризации Рейнской области и в 1938 г. по вопросу об Аншлюсе), будут увязаны с безальтернативными выборами в рейхстаг, что обеспечит «более приемлемые» для тоталитарного режима результаты в 99%.
Полностью согласен с вышеприведёнными рассуждениями об оптимальной политике исторической памяти о Гражданской войне. Добавлю от себя ещё то, о чём уже как-то писал: левая интеллектуальная и политическая традиция в исторической России и даже в досталинском СССР отнюдь не сводится к адептам Красного террора и идеологам уничтожения миллионов людей по социальному и национальному признакам.
В Российской империи существовало вполне респектабельное течение «легального марксизма» во главе с Петром Струве и Михаилом Туган-Барановским. Белое движение, значительную часть которого составляли эсеры, меньшевики и народники, во многом было именно левым. Сталинскому курсу на варварскую коллективизацию противостоял умеренный реформистский проект Бухарина по продолжению НЭПа и «врастанию» крестьянина в социализм.
Большая беда, что современные российские левые (по крайней мере та их часть, что заметна в информационном поле), обладая таким количеством достойных исторических предшественников, почему-то продолжают равняться на самых отморозков.
В Российской империи существовало вполне респектабельное течение «легального марксизма» во главе с Петром Струве и Михаилом Туган-Барановским. Белое движение, значительную часть которого составляли эсеры, меньшевики и народники, во многом было именно левым. Сталинскому курсу на варварскую коллективизацию противостоял умеренный реформистский проект Бухарина по продолжению НЭПа и «врастанию» крестьянина в социализм.
Большая беда, что современные российские левые (по крайней мере та их часть, что заметна в информационном поле), обладая таким количеством достойных исторических предшественников, почему-то продолжают равняться на самых отморозков.
Telegram
Достоевский клуб
Примирение памяти
Как примирить память о Гражданской войне, примирить не сколько это возможно красных и белых?
Есть вполне практический логичный выход из ситуации. Первое, что придётся отвергнуть - это подход мы "Вас правильно стреляли".
Теперь нет уже…
Как примирить память о Гражданской войне, примирить не сколько это возможно красных и белых?
Есть вполне практический логичный выход из ситуации. Первое, что придётся отвергнуть - это подход мы "Вас правильно стреляли".
Теперь нет уже…
На волне скандала вокруг московского магазина издательства "Чёрная сотня", поднятого "прогрессивной общественностью", решил объединить в единую заметку все свои посты, касающиеся той-самой Чёрной сотни начала XX в. Читайте и не будьте такими как Сванидзе или "журналисты" "Открытых медиа". А вообще история более чем столетней давности очень даже поучительная.
Telegraph
Про Чёрную сотню
Для начала: что читать по теме (кроме этой заметки, естественно), чтобы не быть как Николай Сванидзе? Могу посоветовать две академические монографии: Ю.И Кирьянова «Правые партии в России. 1911 – 1917 гг.» и С.А. Степанова «Чёрная сотня». Также полезно ознакомиться…
«Ich kenne keine Parteien mehr, ich kenne nur Deutsche!»
4 августа 1914 г. эти слова, буквально означающие: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев», были произнесены Вильгельмом II перед германским рейхстагом в преддверии голосования о военных кредитах. За несколько дней до этого император произнёс аналогичные «балконные речи» с призывами к национальному единству перед поданными: 31 июля – в день начала русской мобилизации, и 1 августа – в день объявления войны России. Речи имели триумфальный успех и закрепили так называемую «политику гражданского мира» («Burgfriedenspolitik»): все партии забывают свои довоенные разногласия с правительством и отныне все как один поддерживают военные усилия государства.
Прежде всего, это касалось Социал-демократической партии (СДПГ) – главной оппозиционной партии в Германии, которую на протяжении десятилетий со времён Бисмарка официальные власти склоняли как «субъектов без Отечества» («Vaterlandslose Gesellen»), а та отвечала неизменной приверженностью марксистскому Интернационализму и борьбой с «прусским милитаризмом». 4 августа 1914 г. всё закончилось: социал-демократическая партия, которая ещё за неделю до этого проводила демонстрации за мир, в полном составе одобрила военные кредиты правительству на ведение войны. В их глазах война была справедливой, ведь шла она, прежде всего, против царской России – страны, которую проклинал ещё Маркс в середине XIX в. как оплот реакции в Европе. Ради такого можно было и помириться с «прусским милитаризмом».
В целом, немецкие «Августовское воодушевление» («Augusterlebnis») и «политика гражданского мира» ничем не отличались от аналогичных процессов во всех других вступивших в войну странах, включая и Россию. «Гражданский мир» везде начал давать слабину по мере затягивания войны, военных поражений и экономических неурядиц. В России он закончился летом 1915 г., когда на фоне Великого отступления оппозиционные партии ГосДумы организовали «Прогрессивный блок», требовавший создания подотчётного Думе правительства.
Германия продержалась на два года дольше: первые массовые забастовки прошли там весной 1917 г. после голодной «брюквенной зимы». В июле того же года в рейхстаге был образован оппозиционный «Межфракционный комитет» из СДПГ, партии Центра и Прогрессивной народной партии (левых либералов), который стал аналогом нашего «Прогрессивного блока». В январе 1918 г. Германию захлестнула новая волна забастовок, в которых участвовал миллион человек. Тогда же начали возникать первые немецкие революционные Советы по русскому образцу. Ни о каком «гражданском мире» в условиях голода и осточертевшей всем войны уже не могло быть и речи. Свержение монархии и прекращение войны в ноябре 1918 г. будет с воодушевлением встречено абсолютным большинством немцев, о чём, правда, многие из них вскоре начисто забудут.
4 августа 1914 г. эти слова, буквально означающие: «Я не знаю больше никаких партий, я знаю только немцев», были произнесены Вильгельмом II перед германским рейхстагом в преддверии голосования о военных кредитах. За несколько дней до этого император произнёс аналогичные «балконные речи» с призывами к национальному единству перед поданными: 31 июля – в день начала русской мобилизации, и 1 августа – в день объявления войны России. Речи имели триумфальный успех и закрепили так называемую «политику гражданского мира» («Burgfriedenspolitik»): все партии забывают свои довоенные разногласия с правительством и отныне все как один поддерживают военные усилия государства.
Прежде всего, это касалось Социал-демократической партии (СДПГ) – главной оппозиционной партии в Германии, которую на протяжении десятилетий со времён Бисмарка официальные власти склоняли как «субъектов без Отечества» («Vaterlandslose Gesellen»), а та отвечала неизменной приверженностью марксистскому Интернационализму и борьбой с «прусским милитаризмом». 4 августа 1914 г. всё закончилось: социал-демократическая партия, которая ещё за неделю до этого проводила демонстрации за мир, в полном составе одобрила военные кредиты правительству на ведение войны. В их глазах война была справедливой, ведь шла она, прежде всего, против царской России – страны, которую проклинал ещё Маркс в середине XIX в. как оплот реакции в Европе. Ради такого можно было и помириться с «прусским милитаризмом».
В целом, немецкие «Августовское воодушевление» («Augusterlebnis») и «политика гражданского мира» ничем не отличались от аналогичных процессов во всех других вступивших в войну странах, включая и Россию. «Гражданский мир» везде начал давать слабину по мере затягивания войны, военных поражений и экономических неурядиц. В России он закончился летом 1915 г., когда на фоне Великого отступления оппозиционные партии ГосДумы организовали «Прогрессивный блок», требовавший создания подотчётного Думе правительства.
Германия продержалась на два года дольше: первые массовые забастовки прошли там весной 1917 г. после голодной «брюквенной зимы». В июле того же года в рейхстаге был образован оппозиционный «Межфракционный комитет» из СДПГ, партии Центра и Прогрессивной народной партии (левых либералов), который стал аналогом нашего «Прогрессивного блока». В январе 1918 г. Германию захлестнула новая волна забастовок, в которых участвовал миллион человек. Тогда же начали возникать первые немецкие революционные Советы по русскому образцу. Ни о каком «гражданском мире» в условиях голода и осточертевшей всем войны уже не могло быть и речи. Свержение монархии и прекращение войны в ноябре 1918 г. будет с воодушевлением встречено абсолютным большинством немцев, о чём, правда, многие из них вскоре начисто забудут.
Проект нового флага Германии 1944 г.
Движение Сопротивления, подготовившее покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., состояло из представителей самых разных политических взглядов. Здесь были и консерваторы, и либералы, и центристы, и социал-демократы. Естественно у них были разные представления о должном устройстве будущей Германии и соответствующей государственной символике. Кто-то отстаивал «имперские» чёрно-бело-красные цвета, кому-то был милее республиканский чёрно-красно-золотой. Тогда католический адвокат Йозеф Вирмер, которого заговорщики прочили на пост министра юстиции, решил совместить разнонаправленные предпочтения в компромиссном флаге.
Флаг, сконструированный Вирмером, представлял собой чёрно-жёлтый скандинавский крест на красном фоне. С одной стороны, сохранялись республиканские цвета. С другой, крест явно отсылал к христианской традиции, к тому же военные могли признать в дизайне сходство со старым имперским военным флагом. Проект Вирмера так и остался проектом: к сожалению, покушение на Гитлера провалилось, большая часть заговорщиков была схвачена и казнена, в том числе и автор флага.
Однако дизайн продолжил жить. В конце 1940-х гг., когда в Западной зоне обсуждался вопрос о флаге будущей ФРГ, о проекте Вирмера снова вспомнили, во многом благодаря его брату Эрнсту Вирмеру – депутату от ХДС. Христианские демократы и их правые союзники, поменяв чёрный и жёлтый цвета местами, предложили именно этот флаг в качестве государственного флага ФРГ. Однако им не удалось преодолеть сопротивление социал-демократов, которые отстояли старый республиканский дизайн, опираясь при этом на опросы общественного мнения. Тем не менее, не став государственным, флаг Вирмера стал партийным: до 1970-х гг. он в различных вариациях сохранялся в символике ХДС и либеральной СвДП. После этого о нём забыли на несколько десятилетий.
Возрождение флага Вирмера в совершенно новом контексте произошло в начале 2000-х гг., когда его начали использовать немецкие националисты и правые популисты. В частности, в 2010-х гг., он стал одним из символов небезызвестного антииммигрантского движения ПЕГИДА. Причины такого выбора кажутся логичными: флаг Вирмера – это не запрещённый нацистский флаг и даже не предосудительная, ассоциирующаяся с правыми радикалами «имперка», он имеет вполне демократический бэкграунд, оставаясь при этом явно «правым» символом с христианским содержанием.
Движение Сопротивления, подготовившее покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., состояло из представителей самых разных политических взглядов. Здесь были и консерваторы, и либералы, и центристы, и социал-демократы. Естественно у них были разные представления о должном устройстве будущей Германии и соответствующей государственной символике. Кто-то отстаивал «имперские» чёрно-бело-красные цвета, кому-то был милее республиканский чёрно-красно-золотой. Тогда католический адвокат Йозеф Вирмер, которого заговорщики прочили на пост министра юстиции, решил совместить разнонаправленные предпочтения в компромиссном флаге.
Флаг, сконструированный Вирмером, представлял собой чёрно-жёлтый скандинавский крест на красном фоне. С одной стороны, сохранялись республиканские цвета. С другой, крест явно отсылал к христианской традиции, к тому же военные могли признать в дизайне сходство со старым имперским военным флагом. Проект Вирмера так и остался проектом: к сожалению, покушение на Гитлера провалилось, большая часть заговорщиков была схвачена и казнена, в том числе и автор флага.
Однако дизайн продолжил жить. В конце 1940-х гг., когда в Западной зоне обсуждался вопрос о флаге будущей ФРГ, о проекте Вирмера снова вспомнили, во многом благодаря его брату Эрнсту Вирмеру – депутату от ХДС. Христианские демократы и их правые союзники, поменяв чёрный и жёлтый цвета местами, предложили именно этот флаг в качестве государственного флага ФРГ. Однако им не удалось преодолеть сопротивление социал-демократов, которые отстояли старый республиканский дизайн, опираясь при этом на опросы общественного мнения. Тем не менее, не став государственным, флаг Вирмера стал партийным: до 1970-х гг. он в различных вариациях сохранялся в символике ХДС и либеральной СвДП. После этого о нём забыли на несколько десятилетий.
Возрождение флага Вирмера в совершенно новом контексте произошло в начале 2000-х гг., когда его начали использовать немецкие националисты и правые популисты. В частности, в 2010-х гг., он стал одним из символов небезызвестного антииммигрантского движения ПЕГИДА. Причины такого выбора кажутся логичными: флаг Вирмера – это не запрещённый нацистский флаг и даже не предосудительная, ассоциирующаяся с правыми радикалами «имперка», он имеет вполне демократический бэкграунд, оставаясь при этом явно «правым» символом с христианским содержанием.
Проект отделения Пруссии от Веймарской республики
Веймарская республика в первые годы своего существования столкнулась с реальной угрозой сепаратизма. Прежде всего, это касалось Баварии на юге и Рейнской провинции на западе. Однако существовал проект отделения от Рейха и его восточных территорий. В отличие от вышеуказанных примеров данный план был предложен немецкими националистами, наоборот, считавшими себя патриотами Германии.
Немцы достаточно спокойно отнеслись к территориальным потерям по итогам Первой мировой на Западе: в конце концов, Эльзас-Лотарингия находилась в составе Рейха всего 50 лет, и ресентимент французов по поводу потери этих территорий был понятен. О том, нужно ли окончательно аннексировать Эльзас-Лотарингию, до конца не решил для себя даже Гитлер, рассматривавший вариант уступить её ради нормализации отношений с вишистской Францией.
Совершенно другие чувства немцы испытывали по поводу территориальных потерь на Востоке: Верхняя Силезия, Данциг и Позен принадлежали Пруссии со времён Фридриха Великого, никаких, даже теоретических, прав поляков на эти земли немцы не признавали. Тем более что поляков в кайзеровской империи максимально агрессивно ассимилировали, пытаясь перековать в немцев, рассматривая их славянскую культуру как более «примитивную». Немаловажно и то, что потеря этих территорий непосредственно била по карману остэльбской прусской аристократии, ведь у многих юнкеров там располагались поместья.
В общем, перспектива уступить полякам хоть пядь земли приводила немцев в бешенство. Но что делать, если война окончилась поражением, и центральному правительству придётся соглашаться на любые условия Антанты? Тогда у прусского помещика Адольфа фон Батоцки в декабре 1918 г. родилась идея: восточные территории должны временно выйти из состава Рейха. В таком случае у них не будет никаких юридических обязательств перед Антантой: что взять с нового государства? От поляков предполагалось как-нибудь отбиться, и когда ситуация уляжется, можно будет реинтегрироваться в состав Германии обратно без территориальных потерь.
Хитрый план заинтересовал многих влиятельных чиновников и генералов, но летом 1919 г. он всё-таки был отвергнут в Берлине: хлопотно, авантюрно и слишком много «если». Восточные территории полякам всё-таки пришлось отдать, что, впрочем, не означало, будто немцы с этим смирились: весь период существования республики все политические партии сходились на необходимости пересмотра восточной границы в пользу Германии.
На карте обозначены четыре прусские провинции Германской империи со значительным польским населением (обозначено зелёным цветом): Восточная и Западная Пруссия, Позен и Силезия. «Восточное государство» («Oststaat») должно было располагаться в неизвестных границах на территории указанных провинций.
Веймарская республика в первые годы своего существования столкнулась с реальной угрозой сепаратизма. Прежде всего, это касалось Баварии на юге и Рейнской провинции на западе. Однако существовал проект отделения от Рейха и его восточных территорий. В отличие от вышеуказанных примеров данный план был предложен немецкими националистами, наоборот, считавшими себя патриотами Германии.
Немцы достаточно спокойно отнеслись к территориальным потерям по итогам Первой мировой на Западе: в конце концов, Эльзас-Лотарингия находилась в составе Рейха всего 50 лет, и ресентимент французов по поводу потери этих территорий был понятен. О том, нужно ли окончательно аннексировать Эльзас-Лотарингию, до конца не решил для себя даже Гитлер, рассматривавший вариант уступить её ради нормализации отношений с вишистской Францией.
Совершенно другие чувства немцы испытывали по поводу территориальных потерь на Востоке: Верхняя Силезия, Данциг и Позен принадлежали Пруссии со времён Фридриха Великого, никаких, даже теоретических, прав поляков на эти земли немцы не признавали. Тем более что поляков в кайзеровской империи максимально агрессивно ассимилировали, пытаясь перековать в немцев, рассматривая их славянскую культуру как более «примитивную». Немаловажно и то, что потеря этих территорий непосредственно била по карману остэльбской прусской аристократии, ведь у многих юнкеров там располагались поместья.
В общем, перспектива уступить полякам хоть пядь земли приводила немцев в бешенство. Но что делать, если война окончилась поражением, и центральному правительству придётся соглашаться на любые условия Антанты? Тогда у прусского помещика Адольфа фон Батоцки в декабре 1918 г. родилась идея: восточные территории должны временно выйти из состава Рейха. В таком случае у них не будет никаких юридических обязательств перед Антантой: что взять с нового государства? От поляков предполагалось как-нибудь отбиться, и когда ситуация уляжется, можно будет реинтегрироваться в состав Германии обратно без территориальных потерь.
Хитрый план заинтересовал многих влиятельных чиновников и генералов, но летом 1919 г. он всё-таки был отвергнут в Берлине: хлопотно, авантюрно и слишком много «если». Восточные территории полякам всё-таки пришлось отдать, что, впрочем, не означало, будто немцы с этим смирились: весь период существования республики все политические партии сходились на необходимости пересмотра восточной границы в пользу Германии.
На карте обозначены четыре прусские провинции Германской империи со значительным польским населением (обозначено зелёным цветом): Восточная и Западная Пруссия, Позен и Силезия. «Восточное государство» («Oststaat») должно было располагаться в неизвестных границах на территории указанных провинций.
Про изобретение традиции
Как известно, менталитета не существует. Нет никаких извечных социальных норм и устоев, которые были бы нерушимы на протяжении веков и тысячелетий. Нам данный тезис ближе в контексте развенчания русофобских мифов о неких «базовых качествах» русского народа, но вообще это относится к любым нациям и этносам. Историк Гарольд Перкин, характеризуя георгианскую эпоху в Великобритании, писал, что лишь между 1780 и 1850 гг. англичане перестали быть агрессивными, жестокими, шумными, откровенными, буйными и кровожадными и стали стереотипно восприниматься в более привычном нам «викторианском» качестве: как сдержанные, вежливые, хладнокровные, ханжеские и лицемерные.
Тезис об отсутствии какого-либо изначально заданного менталитета прекрасно согласуется с концепцией «Изобретения традиции», предложенной Эриком Хобсбаумом и Теренсом Рейнджером в 1980-х гг. Согласно им, многие традиции, которые воспринимаются как «заветы старины глубокой», на самом деле были искусственно созданы в эпоху Модерна, то есть всего лишь двести-триста лет назад.
Классическим примером, который приводят авторы, является история появления «традиционной шотландской одежды». Первые упоминания о тартанах – клетчатой узорчатой ткани, в которой ходили шотландцы (да и то не все, а лишь жители гор – хайлендеры, в отличие от жителей равнин – лоулендеров), относятся лишь к началу XVII в. Никаким маркером клановой принадлежности они не являлись: каждый ходил в том, что Бог на душу послал или что нравилось. Представления, будто каждый шотландский клан имеет какую-то собственную расцветку тартана родились у шотландцев, проживавших в Лондоне, только на рубеже XVIII – XIX вв., спустя 50 лет, после того как значительную часть реальных кланов перерезали при подавлении очередного якобитского восстания, а большая часть шотландцев уже не жила в горах. В течение следующего полувека эта выдумка стала восприниматься в качестве «древней шотландской традиции». Знаменитые юбки-килты как самостоятельные элементы одежды (а не как нижняя часть более крупного пледа) также появились лишь в середине XVIII в.
Возвращаясь к нашему Отечеству, можно вспомнить институт сельской общины, который также воспринимается как некий «древний устой». Однако если мы откроем первые же страницы «Курса русской истории» Ключевского, мы увидим, что восточные славяне предпочитали селиться отдельными удалёнными друг от друга дворами. Упоминания о том, что в России вообще существует некая «крестьянская община» и в официальных документах, и в сфере общественного обсуждения появляются только при Николае I. Её «первооткрывателем» считается немецкий барон Гакстгаузен, который во время путешествий по России «познакомил» русское общество с институтом крестьянской общины. Организация государственных крестьян в сельские общества произошла тогда же: в результате реформы графа Киселёва. Спустя двадцать лет то же самое было проведено и в отношении освобождённых бывших крепостных крестьян. И лишь тогда община получила право на передел земли, но никак не раньше. Вот такой «древний институт».
Когда в следующий раз какой-нибудь любитель «традиций» и «духовных скреп» начнёт при вас о них рассуждать, поинтересуйтесь, сколько этим «традициям» и «скрепам» лет.
Как известно, менталитета не существует. Нет никаких извечных социальных норм и устоев, которые были бы нерушимы на протяжении веков и тысячелетий. Нам данный тезис ближе в контексте развенчания русофобских мифов о неких «базовых качествах» русского народа, но вообще это относится к любым нациям и этносам. Историк Гарольд Перкин, характеризуя георгианскую эпоху в Великобритании, писал, что лишь между 1780 и 1850 гг. англичане перестали быть агрессивными, жестокими, шумными, откровенными, буйными и кровожадными и стали стереотипно восприниматься в более привычном нам «викторианском» качестве: как сдержанные, вежливые, хладнокровные, ханжеские и лицемерные.
Тезис об отсутствии какого-либо изначально заданного менталитета прекрасно согласуется с концепцией «Изобретения традиции», предложенной Эриком Хобсбаумом и Теренсом Рейнджером в 1980-х гг. Согласно им, многие традиции, которые воспринимаются как «заветы старины глубокой», на самом деле были искусственно созданы в эпоху Модерна, то есть всего лишь двести-триста лет назад.
Классическим примером, который приводят авторы, является история появления «традиционной шотландской одежды». Первые упоминания о тартанах – клетчатой узорчатой ткани, в которой ходили шотландцы (да и то не все, а лишь жители гор – хайлендеры, в отличие от жителей равнин – лоулендеров), относятся лишь к началу XVII в. Никаким маркером клановой принадлежности они не являлись: каждый ходил в том, что Бог на душу послал или что нравилось. Представления, будто каждый шотландский клан имеет какую-то собственную расцветку тартана родились у шотландцев, проживавших в Лондоне, только на рубеже XVIII – XIX вв., спустя 50 лет, после того как значительную часть реальных кланов перерезали при подавлении очередного якобитского восстания, а большая часть шотландцев уже не жила в горах. В течение следующего полувека эта выдумка стала восприниматься в качестве «древней шотландской традиции». Знаменитые юбки-килты как самостоятельные элементы одежды (а не как нижняя часть более крупного пледа) также появились лишь в середине XVIII в.
Возвращаясь к нашему Отечеству, можно вспомнить институт сельской общины, который также воспринимается как некий «древний устой». Однако если мы откроем первые же страницы «Курса русской истории» Ключевского, мы увидим, что восточные славяне предпочитали селиться отдельными удалёнными друг от друга дворами. Упоминания о том, что в России вообще существует некая «крестьянская община» и в официальных документах, и в сфере общественного обсуждения появляются только при Николае I. Её «первооткрывателем» считается немецкий барон Гакстгаузен, который во время путешествий по России «познакомил» русское общество с институтом крестьянской общины. Организация государственных крестьян в сельские общества произошла тогда же: в результате реформы графа Киселёва. Спустя двадцать лет то же самое было проведено и в отношении освобождённых бывших крепостных крестьян. И лишь тогда община получила право на передел земли, но никак не раньше. Вот такой «древний институт».
Когда в следующий раз какой-нибудь любитель «традиций» и «духовных скреп» начнёт при вас о них рассуждать, поинтересуйтесь, сколько этим «традициям» и «скрепам» лет.
В общем, это самое короче. Я завёл Boosty (Patreon решил пока не заводить, слишком много комиссии жрёт + с подписчиков 20% НДС списывает). Теперь, если вам нравится то, что я делаю, есть возможность поддержать меня ДОНАТАМИ. В качестве бонуса для подписчиков-донатеров будут выходить закрытые премиумные материалы + ещё всякие плюшки, посмотрите.
https://boosty.to/stahlhelm18
В качестве первого премиумного материала написал статью о принципах управления (точнее об их отсутствии) в Третьем Рейхе. Эта статья является лишь первой в цикле про нацистский организационный бардак, вслед за ней последуют ещё две на ту же тему.
https://boosty.to/stahlhelm18/posts/5dcade46-1c1f-4630-992e-d415d1d7fb8c?share=post_link
Посмотрим, что из этого выйдет.
https://boosty.to/stahlhelm18
В качестве первого премиумного материала написал статью о принципах управления (точнее об их отсутствии) в Третьем Рейхе. Эта статья является лишь первой в цикле про нацистский организационный бардак, вслед за ней последуют ещё две на ту же тему.
https://boosty.to/stahlhelm18/posts/5dcade46-1c1f-4630-992e-d415d1d7fb8c?share=post_link
Посмотрим, что из этого выйдет.
Стальной шлем pinned «В общем, это самое короче. Я завёл Boosty (Patreon решил пока не заводить, слишком много комиссии жрёт + с подписчиков 20% НДС списывает). Теперь, если вам нравится то, что я делаю, есть возможность поддержать меня ДОНАТАМИ. В качестве бонуса для подписчиков…»
Про Рейх и железные дороги
Недавно делал терминологический разбор понятия «Третий Рейх». В связи с этим хочется дополнительно рассказать о любопытных аспектах употребления термина «Рейх».
На русский язык «Рейх» чаще всего переводится как «империя», однако это слово также означает и просто «государство», разве что в более «высоком штиле», нежели сухие рационализированные «Staat» или «Republik». Веймарская республика, например, официально продолжала называться «Deutsches Reich», а 1-я статья её Конституции гласила, что «Das Deutsche Reich ist eine Republik». Приставка «рейхс-» в названии государственных должностей и институтов (рейхспрезидент, рейхстаг, рейхсмарка) означала принадлежность к государству, а не к империи. Было бы странно переводить событие времён революции – «Reichsrätekongress», как «Имперский Съезд Советов», а вот «Государственный Съезд Советов» звучит уже корректнее.
«Deutsches Reich» закончился с упразднением германского государства в мае 1945 г. В ФРГ на смену термину «Рейх», получившему после нацистского правления однозначно негативные ассоциации, пришёл термин «Bund» («Федерация»). Приставка «бундес-» заменила приставку «рейхс-» в названии соответствующих должностей и институтов: бундеспрезидент, бундестаг, бундесвер. В ГДР аналогичным образом использовались приставки «Volks-» («народный») – «Volksarmee» («Народная армия»), «Volkskammer» («Народная палата»), и «Staat-» («государственный») – «Staatsrat» («Государственный совет»).
Однако оставался один институт, в котором «рейхс-» продолжал официально использоваться. Парадоксально, но этот анахронизм сохранялся в социалистической ГДР. Речь идёт о «Немецких Государственных железных дорогах» («Deutsche Reichsbahn») – монопольном железнодорожном операторе Восточной Германии в 1949 – 1993 гг. Почему же социалистическое правительство сохраняло столь странное название, которое было присвоено немецким железным дорогам в 1937 г., то есть уже при нацистах? Всё дело в Западном Берлине.
Когда победители в 1945 г. договаривались, как будут функционировать железнодорожные перевозки в оккупированной Германии, никто ещё не предполагал, что страна будет разделена на два антагонистичных государства, а Западный Берлин станет анклавом во враждебном окружении. Союзники, ожидая скорого воссоединения Германии, договорились, что во всех секторах Западного Берлина перевозки по-прежнему будут осуществлять старые «Deutsche Reichsbahn». Когда в 1949 г. образовались ФРГ и ГДР, получилось, что «Deutsche Reichsbahn», на востоке принадлежащие ГДР, продолжили контролировать транспортную систему Западного Берлина. Так как восточногерманское правительство не признавало особого статуса Западного Берлина и считало, что весь город должен находиться под его контролем, оно было заинтересовано в том, чтобы сохранить права на железнодорожные перевозки. Коммунисты боялись, что в случае переименования оператора послевоенный договор потеряет силу, Западный Берлин обзаведётся собственным оператором, и окончательно уйдёт в свободное плавание. К тому же использование западными берлинцами городской электрички пополняло казну ГДР иностранной валютой.
В итоге «Deutsche Reichsbahn» сохраняли своё нацистское название, а Западный Берлин, даже несмотря на наличие Стены, продолжал обслуживаться восточногерманским оператором. Впрочем, после строительства Стены западные берлинцы начали массово бойкотировать электричку, чтобы не спонсировать ГДР. Также в Западном Берлине развивалась собственная сеть метрополитена, что ещё сильнее добивало городскую электричку. В 1984 г. от неё избавились, сдав в аренду западноберлинскому оператору BVG.
После объединения Германии начался постепенный процесс объединения двух государственных железнодорожных операторов. «Deutsche Reichsbahn» просуществовали до конца 1993 г., после чего вошли в состав общегосударственных «Deutsche Bundesbahn». После этого официальное использование термина «Рейх» окончательно ушло в прошлое.
Недавно делал терминологический разбор понятия «Третий Рейх». В связи с этим хочется дополнительно рассказать о любопытных аспектах употребления термина «Рейх».
На русский язык «Рейх» чаще всего переводится как «империя», однако это слово также означает и просто «государство», разве что в более «высоком штиле», нежели сухие рационализированные «Staat» или «Republik». Веймарская республика, например, официально продолжала называться «Deutsches Reich», а 1-я статья её Конституции гласила, что «Das Deutsche Reich ist eine Republik». Приставка «рейхс-» в названии государственных должностей и институтов (рейхспрезидент, рейхстаг, рейхсмарка) означала принадлежность к государству, а не к империи. Было бы странно переводить событие времён революции – «Reichsrätekongress», как «Имперский Съезд Советов», а вот «Государственный Съезд Советов» звучит уже корректнее.
«Deutsches Reich» закончился с упразднением германского государства в мае 1945 г. В ФРГ на смену термину «Рейх», получившему после нацистского правления однозначно негативные ассоциации, пришёл термин «Bund» («Федерация»). Приставка «бундес-» заменила приставку «рейхс-» в названии соответствующих должностей и институтов: бундеспрезидент, бундестаг, бундесвер. В ГДР аналогичным образом использовались приставки «Volks-» («народный») – «Volksarmee» («Народная армия»), «Volkskammer» («Народная палата»), и «Staat-» («государственный») – «Staatsrat» («Государственный совет»).
Однако оставался один институт, в котором «рейхс-» продолжал официально использоваться. Парадоксально, но этот анахронизм сохранялся в социалистической ГДР. Речь идёт о «Немецких Государственных железных дорогах» («Deutsche Reichsbahn») – монопольном железнодорожном операторе Восточной Германии в 1949 – 1993 гг. Почему же социалистическое правительство сохраняло столь странное название, которое было присвоено немецким железным дорогам в 1937 г., то есть уже при нацистах? Всё дело в Западном Берлине.
Когда победители в 1945 г. договаривались, как будут функционировать железнодорожные перевозки в оккупированной Германии, никто ещё не предполагал, что страна будет разделена на два антагонистичных государства, а Западный Берлин станет анклавом во враждебном окружении. Союзники, ожидая скорого воссоединения Германии, договорились, что во всех секторах Западного Берлина перевозки по-прежнему будут осуществлять старые «Deutsche Reichsbahn». Когда в 1949 г. образовались ФРГ и ГДР, получилось, что «Deutsche Reichsbahn», на востоке принадлежащие ГДР, продолжили контролировать транспортную систему Западного Берлина. Так как восточногерманское правительство не признавало особого статуса Западного Берлина и считало, что весь город должен находиться под его контролем, оно было заинтересовано в том, чтобы сохранить права на железнодорожные перевозки. Коммунисты боялись, что в случае переименования оператора послевоенный договор потеряет силу, Западный Берлин обзаведётся собственным оператором, и окончательно уйдёт в свободное плавание. К тому же использование западными берлинцами городской электрички пополняло казну ГДР иностранной валютой.
В итоге «Deutsche Reichsbahn» сохраняли своё нацистское название, а Западный Берлин, даже несмотря на наличие Стены, продолжал обслуживаться восточногерманским оператором. Впрочем, после строительства Стены западные берлинцы начали массово бойкотировать электричку, чтобы не спонсировать ГДР. Также в Западном Берлине развивалась собственная сеть метрополитена, что ещё сильнее добивало городскую электричку. В 1984 г. от неё избавились, сдав в аренду западноберлинскому оператору BVG.
После объединения Германии начался постепенный процесс объединения двух государственных железнодорожных операторов. «Deutsche Reichsbahn» просуществовали до конца 1993 г., после чего вошли в состав общегосударственных «Deutsche Bundesbahn». После этого официальное использование термина «Рейх» окончательно ушло в прошлое.
8 августа 1918 г., день, который генерал-квартирмейстер германской армии Эрих Людендорф назвал «чёрным днём германской армии», стал решающим днём Первой мировой войны.
В этот день союзные войска начали контрнаступление под Амьеном с целью «срезать» опасный выступ, образовавшийся после победного весенне-летнего наступления немцев. На первый взгляд с тактической точки зрения успех союзников не выглядит чем-то сверхвыдающимся. Да, за всё время операции они взяли около 20 тыс. пленных и продвинулись вперёд на 12 миль, что было много по стандартам окопной войны, но это выглядело скромно и в сравнении с прошлым немецкими успехами, и вообще в сравнении с миллионными армиями, задействованными на фронте, простиравшемся на сотни миль.
Истинное значение 8 августа 1918 г. лежит в моральном эффекте, который этот день оказал на германское верховное командование. До этого дня немцы еще лелеяли надежду о продолжении наступления, которое было остановлено на Марне в середине июля. Удар союзников под Амьеном привёл к тому, что все немецкие резервы были брошены на закрытие бреши, и хотя в итоге она была закрыта, сил на новые наступательные операции больше не оставалось. А это означало, что инициатива окончательно и бесповоротно переходила к союзникам. Немцы отныне могли лишь пытаться обороняться, а патовое положение со снабжением и внутренними ресурсами в самой Германии означало, что поражение становилось лишь вопросом времени.
Людендорф недвусмысленно выразил ситуацию: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Заключение императорской Ставки гласило: «Мы не можем больше надеяться военными операциями сломить волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к сопротивлению, достигаемый стратегической обороной».
Но у измученной немецкой армии и её союзников больше не было ресурсов эффективно обороняться. Всего через три месяца Центральные державы капитулировали в безвыходном положении.
В этот день союзные войска начали контрнаступление под Амьеном с целью «срезать» опасный выступ, образовавшийся после победного весенне-летнего наступления немцев. На первый взгляд с тактической точки зрения успех союзников не выглядит чем-то сверхвыдающимся. Да, за всё время операции они взяли около 20 тыс. пленных и продвинулись вперёд на 12 миль, что было много по стандартам окопной войны, но это выглядело скромно и в сравнении с прошлым немецкими успехами, и вообще в сравнении с миллионными армиями, задействованными на фронте, простиравшемся на сотни миль.
Истинное значение 8 августа 1918 г. лежит в моральном эффекте, который этот день оказал на германское верховное командование. До этого дня немцы еще лелеяли надежду о продолжении наступления, которое было остановлено на Марне в середине июля. Удар союзников под Амьеном привёл к тому, что все немецкие резервы были брошены на закрытие бреши, и хотя в итоге она была закрыта, сил на новые наступательные операции больше не оставалось. А это означало, что инициатива окончательно и бесповоротно переходила к союзникам. Немцы отныне могли лишь пытаться обороняться, а патовое положение со снабжением и внутренними ресурсами в самой Германии означало, что поражение становилось лишь вопросом времени.
Людендорф недвусмысленно выразил ситуацию: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Заключение императорской Ставки гласило: «Мы не можем больше надеяться военными операциями сломить волю противника к сопротивлению… целью нашей стратегии должен быть постепенный паралич воли противника к сопротивлению, достигаемый стратегической обороной».
Но у измученной немецкой армии и её союзников больше не было ресурсов эффективно обороняться. Всего через три месяца Центральные державы капитулировали в безвыходном положении.
Про «споры о флаге»
Веймарскую республику все годы её существования сотрясали скандалы и политические кризисы по любому поводу. Одной из многочисленных точек общественного и политического раскола являлся вопрос о государственном флаге. Партии, поддерживавшие новый республиканский парламентский строй – социал-демократы, католический Центр и леволиберальные немецкие демократы, выступали за чёрно-красный-жёлтый флаг. Противники республики – немецкие националисты, ультраправые экстремисты и даже часть правых либералов, обзывали флаг оппонентов «чёрно-красно-горчичным» или даже «чёрно-красно-дерьмовым», сохраняя приверженность старому кайзеровскому чёрно-бело-красному. При утверждении республиканской символики правые добились того, чтобы торговый флаг Германии представлял собой старое кайзеровское знамя. Их оппоненты смогли компенсировать это тем, что добавили республиканские цвета к крыжу торгового флага.
В 1926 г. из-за спора о флаге ушло в отставку даже имперское правительство. Тогда рейхсканцлер от Центра по согласованию с министром иностранных дел от правых либералов при одобрении правого рейхспрезидента Гинденбурга пошёл навстречу пожеланиям немецких иммигрантов в Латинской Америке и распорядился отныне вывешивать в немецких посольствах и консульствах за рубежом сразу два флага: республиканский чёрно-красно-жёлтый и торговый чёрно-бело-красный. Социал-демократы, центристы и левые либералы подняли бучу. Правительство пошло на уступку – вывешивать два флага можно было только за пределами Европы, но республиканцы этим не удовлетворились. Рейхстаг вынес вотум недоверия правительству, и оно было вынуждено уйти в отставку из-за пустячного в общем-то вопроса.
Очень радует, что в РФ при всех раздирающих её противоречиях, «спора о флаге» не существует в актуальной политической повестке. За три десятилетия существования «новой России» бело-синий-красный триколор стал восприниматься абсолютным большинством граждан как безусловный национальный символ, против которого выступают лишь совсем уж андеграундные маргиналы. Триколор обрамляет собой как правительственный официоз, так и оппозиционные митинги, а в главный национальный праздник – 9 мая, триколор широчайшим образом и совершенно равноправно используется наравне с «историческими» для этого дня советскими флагами. И это замечательно.
Веймарскую республику все годы её существования сотрясали скандалы и политические кризисы по любому поводу. Одной из многочисленных точек общественного и политического раскола являлся вопрос о государственном флаге. Партии, поддерживавшие новый республиканский парламентский строй – социал-демократы, католический Центр и леволиберальные немецкие демократы, выступали за чёрно-красный-жёлтый флаг. Противники республики – немецкие националисты, ультраправые экстремисты и даже часть правых либералов, обзывали флаг оппонентов «чёрно-красно-горчичным» или даже «чёрно-красно-дерьмовым», сохраняя приверженность старому кайзеровскому чёрно-бело-красному. При утверждении республиканской символики правые добились того, чтобы торговый флаг Германии представлял собой старое кайзеровское знамя. Их оппоненты смогли компенсировать это тем, что добавили республиканские цвета к крыжу торгового флага.
В 1926 г. из-за спора о флаге ушло в отставку даже имперское правительство. Тогда рейхсканцлер от Центра по согласованию с министром иностранных дел от правых либералов при одобрении правого рейхспрезидента Гинденбурга пошёл навстречу пожеланиям немецких иммигрантов в Латинской Америке и распорядился отныне вывешивать в немецких посольствах и консульствах за рубежом сразу два флага: республиканский чёрно-красно-жёлтый и торговый чёрно-бело-красный. Социал-демократы, центристы и левые либералы подняли бучу. Правительство пошло на уступку – вывешивать два флага можно было только за пределами Европы, но республиканцы этим не удовлетворились. Рейхстаг вынес вотум недоверия правительству, и оно было вынуждено уйти в отставку из-за пустячного в общем-то вопроса.
Очень радует, что в РФ при всех раздирающих её противоречиях, «спора о флаге» не существует в актуальной политической повестке. За три десятилетия существования «новой России» бело-синий-красный триколор стал восприниматься абсолютным большинством граждан как безусловный национальный символ, против которого выступают лишь совсем уж андеграундные маргиналы. Триколор обрамляет собой как правительственный официоз, так и оппозиционные митинги, а в главный национальный праздник – 9 мая, триколор широчайшим образом и совершенно равноправно используется наравне с «историческими» для этого дня советскими флагами. И это замечательно.
