Если была б возможность поужинать с великим человеком, кто б это был?

Для меня – это Марлен Хуциев.
На днях ему исполнилось б сто лет. Мне не посчастливилось встретить его лично, но в утешение он оставил после себя целое ожерелье из самоцветов – свои фильмы, которые я пересматриваю вот уже последнее десятилетие.
В одном интервью он рассказывал, как однажды взял с полки видеоплёнку – она хранится в одной из тех круглых металлических коробочек. Открываешь её – и на тебя накатывает волна воспоминаний, вызванных специфическим ароматом плёнки, на которую полвека назад записывали фильм.

И неудивительно, с радостной грустью добавил:
«Да, что-то всё-таки остаётся неизменным».

Вот и у меня много такого неизменного.
Если зачинается осень, то пересматриваю «Мне двадцать лет». Есть ещё второе, как мне кажется, непримечательное название фильма «Застава Ильича».

А если стихотворение – то всегда неоконченное Маяковского:
«Уже второй. Должно быть, ты легла.
В ночи Млечпуть серебряной Окою.
Я не спешу, и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить.
Как говорят, инцидент исперчен.
Любовная лодка разбилась о быт.
С тобой мы в расчете. И не к чему перечень
Взаимных болей, бед и обид.
Ты посмотри, какая в мире тишь.
Ночь обложила небо звездной данью.
В такие вот часы встаешь и говоришь
Векам, истории и мирозданью»

Mefisto
Корниш на склоне горы ручейком ведёт к воде.
Царапка от кота на твоём запястье.
Кучерявые деревья, солнечная молва.
Нежная улыбка глаз.
Раздаются в воздухе колокола – звуки тают на глазах.
Стрекот цикад и жёлтые стены домов без хозяев.
Фён хочет стать Самумом.
На тебе белое платье с кружевами.
Твои зелёные глаза сливаются с синью моря.
Память – искусный художник блуждает:
или море было зелёным, а небо меркло на фоне синевы глаз?
Чувствую, как бьется твоё сердце.
Мои руки вокруг твоей шеи обвиты, 
разглядываю ожерелье из мелких ракушек,
которое в дальнейшем сохраню на всю жизнь
и буду знать каждую из них наизусть – немногое, оставшееся после.
Засыпаю, уткнув губы в тёплое плечо. Годы заставляют твой голос в моей голове выцветать.
Яркое воспоминание греет всю оставшуюся жизнь.

Напев моря сродни голосу матери.
Ржано-бронзовые пряди стремятся в спираль,
водопадом упали по плечам, лопаткам, шее.
По некогда северно-белой коже разлит загар юга.
Приговариваешь: «Не бойся», погружаешь меня на руках в море.

Она шлёт мне голубые валентинки из Филадельфии,
чтоб в очередной раз отметить годовщину
того, кем я когда-то был.
Они словно ордер на мой арест.
Из-за них я оглядываюсь в зеркало заднего вида
и неизменно в бегах – вот почему я меняю имена.

А я и не думал, что ты сможешь меня найти,
чтобы посылать мне валентинки.
Они для меня – словно наполовину забытые мечты,
или как камешек в ботинке,
когда хожу по улицам.
И воспоминания о тебе, милая, это словно чертополох в поцелуе. Это вор, что может сломать розе шею. Это наколотое несдержанное обещание, что мне приходится скрывать под рукавом.
Я обречён видеть тебя каждый раз, оборачиваясь, вновь бросаясь в бега.

Ох, она шлёт мне эти грустные валентинки.
Но я и стараюсь оставаться вдали.
Отчего ж я храню всё это безумье тут, в ящике столика у кровати, чтоб оно являлось и сидело тяжестью на моих плечах? Детка, я знаю, что мне будет лучше, если обходить всё это стороной
со слепым и разбитым сердцем,
что спит под лацканом пиджака.

Она шлёт мне голубые валентинки,
чтоб напомнить мой главный грех.
Я никогда не смогу смыть эту вину
или оттереть эти кровавые пятна с моих рук.
И требуется очень много виски, чтобы прогнать эти кошмары.
Я вырезаю свое кровоточащее сердце по ночам,
и умираю понемножку каждый Валентинов день.

Неужели ты до сих пор помнишь, что я обещал слать тебе каждый год валентинки?
Голубые валентинки,
эти грустные валентинки.

Ночь
«Идет без проволочек
И тает ночь, пока
Над спящим миром летчик
Уходит в облака.
Он потонул в тумане,
Исчез в его струе,
Став крестиком на ткани
И меткой на белье.
Под ним ночные бары,
Чужие города,
Казармы, кочегары,
Вокзалы, поезда.
Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.
Блуждают, сбившись в кучу,
Небесные тела...»

Мечтаю, какие бы ароматы выбирали те, с кем я веду молчаливые разговоры с юности?
Не отступиться от мысли, что Б.Л. вполне мог бы приобрести «Comme Des Garcons “Black”». Более того, поучаствовать в рекламных акциях этой компании и благодаря невероятной внешности стать лицом марки. Кто скажет, что эти фото имеют разницу в полвека? Как вчера сняли.

Строчки из стихотворения выше – об исчезновении из момента, о растворении в стихии – в ночи, в тумане, в небе. Таким же растворением, переходом из явного в тайное, кажется мне и аромат “Black”.

Аромат – его точный портрет. В нём такой же контрапункт, какой был в нём самом. Громкая нота – дым обожжённого дерева, перец, ладан. Высказывание, публикация, жест. Но за ним сразу приходит задумчивое нежное сердце — кедр, кожа, спокойствие. Пастернак и в жизни был таким: выскажется – исчезнет, замкнётся. Взгляд становится отсутствующим, даже если он слушает. Мне представляется, когда он задумывался, он мог ни с места не передвигать взгляда, а если и вечерело, то он мерк сам с сумерками и исчезал, как потихоньку тают благовония этого аромата на запястьях.

«Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?»
1949 г.

Что, если ветер – это дыхание Бога?
К каждой зиме у Него отдышка.
Время, когда закатанные рукава рубашки можно распустить,
отбросить все намерения
и надежды, оставить людей, горы, звёзды,
свои пластинки «Black Sabbath», традесканции и пеперомии, темноту ночи, степи и поля, и прочее до следующей весны и отдохнуть хоть немного.
Ангелы знают, что в это молчаливое время Шеф не принимает.
Им невдомёк, почему в самое холодное время года Он берет отпуск, уезжает, никому не говоря, куда.

Зимой движения минимальны.
Тело стремится сберечь тепло
под одеялом в воскресный день,
желая лишь выспаться и включить утром «СТС»,
по которому будут идти мультики,
прям как десятилетия назад,
когда оставался дома.
«В школу можно не идти»,
– говорила мама, стряхивая столбик ртути.
Лишь в такое время можешь почувствовать абсолют,
перевести дух, столкнуться один на один с тишиной и собраться с мыслями.

Весенне-летних солений-заготовок в виде воспоминаний хватит на всю зиму.
Аккуратно раскладывает по полкам сувениры и прочитанные книжки, на каждой фотографии оставляет долгий взгляд, прежде чем вставить в альбом,
перечитывает надписи на открытках, негативы фотопленки скручивает в рулон.
Обходит своё имение от Аргентины до Монголии, вешает замки, ключи убирает в стол.
Циркуль, карандаши,
бумага больше не нужны.
В печку подкинет поленья.
Со вздохом глянет на прошедший год,
нальёт крепкий чай,
поморщится от замороженной клюквы, набранной на болотах
Нижневартовска и Боровичей.
Мелькнула мысль: «Не впадал б в спячку, но руки мёрзнут и некому связать мне варежки из белого пуха».
Глоток остывшего чая. Небо белее известки.
Еще один год, вздох: «Снова ничего не вышло, как ни старайся с людьми».
Ложится на большую кровать размером с море,
укрывается тяжелым ватным небом, засыпает.
Вот и ветра на земле – Его дыхание, учащаются.
Спит неспокойно, ворочается, что-то бормочет во сне,
ибо снятся Ему кошмары