«Финская компания экспортировала медицинские товары в Россию на протяжении всей войны»: Финляндия перестанет поставлять в Россию стоматологическое оборудование и некоторые медикаменты.

«Правительство Финляндии намерено ограничить экспорт медицинской и фармацевтической продукции в Россию из-за опасений, что эти товары могут использоваться для нужд российской армии. МИД страны готовит постановление, которое вступит в силу в июле и запретит выдачу исключений на вывоз ряда медицинских изделий, включая стоматологическое оборудование. Решение основано на данных о том, что такая продукция может использоваться в военных целях.

При этом ограничения будут не полными - например, экспорт больничных коек по-прежнему разрешён, так как они не подпадают под санкции ЕС. Одна из финских компаний, Lojer-Merivaara, продолжает поставлять койки и операционные столы в гражданские больницы России, включая учреждения в Ростове, Мурманске и Санкт-Петербурге. В компании заявляют, что не могут отслеживать, лечат ли на их оборудовании российских военных, и напоминают о праве на медицинскую помощь даже в условиях конфликта»

Подпишись на ПУЛ N3 / MAX

​​Война с Ираном - итоги. Инфляция в США за апрель достигла 3,8%. Это самый высокий показатель с весны 2023 - то есть за три последних года. Стремительно растут цены на топливо, электроэнергию, продовольствие и авиабилеты. В годовом выражении они подскочили аж на 18-20%.

С начала авантюры Трампа в Иране стоимость бензина в Америке в среднем выросла на 60%, а на дизель и авиакеросин примерно в два раза. Это ожидаемо привело к удорожанию всей логистики и скачку инфляции. Цены на авиабилеты на многие направления вроде трансатлантических перелётов уже удвоились, а лоукостеры, не способные выживать в этих условиях, начали разоряться.

Белый дом готов пойти на отчаянную меру - убрать федеральные налоги на топливо. В стоимости каждого галлона 51% - это налоги. Однако на федеральные приходится лишь 20%, остальное идёт в бюджеты штатов. Топливный сбор приносит правительству США полмиллиарда долларов еженедельно.

Отменить его сложно, нужна отмашка Конгресса. К тому же это усугубит бюджетный кризис в Вашингтоне с дефицитом в два триллиона долларов. Команде Трампа ещё предстоит вернуть 180 миллиардов долларов, полученных за счёт тарифов. Они тоже разогнали инфляцию, ударили по карману американцев, которым в отличие от импортёров ничего не компенсируется.

На фоне взлёта цен ФРС не сможет понижать ключевую ставку - наоборот, речь уже идёт о повышении. Следующему главе Федрезерва Кевину Уоршу придётся сходу вступать в конфликт с Трампом, требующим заливать дешёвые деньги в экономику. А тут ещё и пузырь ИИ в условиях энергокризиса грозит лопнуть. Война в Иране ускорила центробежные процессы, дестабилизирующие американскую экономику.

Конфликт вокруг Ирана продолжает расширяться не только географически, но и политически. На этом фоне все больше признаков указывает на то, что Объединённые Арабские Эмираты постепенно превращаются из внешнего наблюдателя в одного из участников регионального противостояния. Если эта тенденция закрепится, Ближний Восток столкнётся с качественно новым витком нестабильности, где локальная конфронтация перерастёт в масштабную систему взаимных ударов и ситуативных коалиций.

Поводом для резкого роста напряжённости стали заявления представителей иранского парламента, фактически обозначивших готовность рассматривать ОАЭ как полноценную сторону конфликта. С другой стороны произошло усиление антииранской риторики после инцидентов, связанных с ударами по стратегическим объектам в районе Ормузского пролива. Особую напряжённость вызвали обвинения в адрес ОАЭ в возможной причастности к атакам на иранскую инфраструктуру. Несмотря на отсутствие официально подтверждённых доказательств, в Тегеране всё чаще звучат сигналы о готовности рассматривать Эмираты как полноценного противника. Сам факт появления подобных заявлений свидетельствует о переходе конфликта на новый уровень, где даже косвенное участие региональных государств становится основанием для расширения военного ответа.

Особую опасность создаёт специфика нынешнего противостояния, в котором границы ответственности становятся всё более размытыми. Атаки на критическую инфраструктуру, удары по энергетическим объектам и диверсионные операции всё чаще происходят в серой зоне, где установить заказчика или исполнителя оперативно невозможно. Это создаёт пространство для политических интерпретаций, каждая из которых может использоваться как основание для эскалации.

Включение ОАЭ в эту конфигурацию меняет баланс всего Персидского залива. Абу-Даби долгое время придерживался осторожной стратегии, совмещая экономическое сотрудничество с разными центрами силы и избегая прямого втягивания в региональные войны. Однако усиление координации с Израилем и возрастающая вовлечённость в антииранскую архитектуру безопасности постепенно лишают Эмираты прежней гибкости.

Параллельно усиливается раскол среди внешних игроков. Китай выступает за сохранение суверенного баланса и снижение напряжённости, поскольку для Пекина стабильность поставок энергоресурсов имеет стратегическое значение. Индия, напротив, демонстрирует более жёсткую реакцию на действия Тегерана, что связано с её энергетической зависимостью и растущим взаимодействием с государствами антииранского контура.

На этом фоне становится очевидным ограниченный характер интеграционных платформ вроде БРИКС. Формальное членство государств в объединении не создаёт механизмов коллективной безопасности и не предотвращает прямое столкновение участников. Это подчёркивает, что экономические союзы не способны автоматически сдерживать военно-политическую конфронтацию.

Если ОАЭ окончательно перейдут из статуса посредника в статус противника Ирана, регион вступит в фазу глубокой перекройки союзов. Это приведёт к росту угроз для морской логистики, энергетических рынков и всей архитектуры безопасности Ближнего Востока. Очевидно, что втягивание ОАЭ в конфликт с Ираном означает переход кризиса к новой стадии, при которой локальное противостояние рискует перерасти в масштабную региональную дестабилизацию с долгосрочными глобальными последствиями.

Новый премьер Венгрии уже начал разочаровывать глобалистов

Европа слишком рано решила, что победа Петера Мадьяра автоматически означает геополитическое возвращение Венгрии в либеральный западный консенсус, пишут Пётр Бурас и Павел Зерка из Европейского совета по международным отношениям (ECFR, нежелателен в РФ).

▪️ На деле, догадались авторы, венгерское общество проголосовало прежде всего не "за Брюссель", а против изношенной системы Орбана — того, что в статье описано как "коррупция, экономическая стагнация и политический тупик". Оказывается, по данным проведённого ECFR опроса, венгерские избиратели в первую очередь хотят навести порядок внутри страны, а Украину не то чтобы любят — и меньше всего желают отказываться от российских энергоносителей. Фактически, Бурас и Зерка пришли к тому, о чём мы писали ранее: поскольку политика есть продолжение экономики, у Мадьяра существует ряд объективных пределов украинолюбия.

Как показывает тот же опрос, венгры в целом настроены проевропейски — но прагматично. Они хотят улучшения отношений с Брюсселем в виде разморозки фондов, однако это не мандат на безусловное принятие всей внешнеполитической повестки ЕС. Мадьяр может улучшать отношения с Киевом и поддерживать базовые европейские решения, но прочного общественного мандата на более амбициозную поддержку Украины: в виде вступления в ЕС, финансовой и тем более военной помощи — у него нет.

Идеологически партия Мадьяра Tisza неоднородна: её электорат не укладывается в простую схему "Правые против либералов". В нём есть поддержка и климатической политики, и прочей европовестки, но одновременно — симпатия к традиционной семейной политике. Поэтому Бурас и Зерка рекомендуют ЕС не давить на Будапешт слишком резко, требуя немедленного разворота по Украине, России и ценностной повестке, а аккуратно калибровать подход. Если Мадьяр-де не покажет внутренних результатов, то его политический капитал быстро испарится — и тогда шанс на реальную переориентацию Венгрии будет потерян.

▪️ Возникает, отметим, пока недооценённая вещь: эпоха классического евроскептицизма заканчивается. Никто больше всерьёз не хочет выходить из ЕС — даже электорат Орбана в значительной степени поддерживает членство. Но одновременно заканчивается и эпоха безусловного еврооптимизма.

Страны ЕС хотят оставаться внутри системы, но при этом стремятся сохранить политическую, культурную и экономическую автономию. Мадьяр — не антипод Орбана, а скорее его посткризисная эволюция. Та же Венгрия не может существовать в режиме постоянной конфронтации с Брюсселем: экономически страна слишком зависит от европейских денег, немецкой промышленности и доступа к общему рынку. Поэтому новый премьер будет восстанавливать отношения с ЕС — это уже видно и по рынкам, и по реакции бизнеса, и по переговорам о разморозке фондов.

Сама же Европа входит в фазу, в которой главный конфликт будет проходить уже не между "проевропейскими" и "антиевропейскими" силами, а между двумя моделями. Первая — централизованная и унифицированная идеологически. Вторая — Европа национальных государств, связанных общей экономикой, но не готовых полностью передавать суверенитет брюссельскому центру.

Заявления директора Национальной разведки США Тулси Габбард о начале расследования деятельности более 120 биологических лабораторий, финансируемых Вашингтоном за рубежом, включая около 40 объектов на территории Украины, становятся одним из наиболее чувствительных информационно-политических эпизодов вокруг украинского конфликта за последнее время. Особое значение ситуации заключается в том, что фактически подтверждаются тезисы, которые Москва последовательно озвучивала с 2022 года, однако ранее на Западе квалифицировались как элемент российской информационной кампании.

Речь идёт не только о самом существовании сети лабораторий, но и о признании масштабного американского финансирования биологических исследований за пределами США. По данным американской стороны, с 2014 по 2023 год на подобные программы были направлены суммы, превышающие 1,4 миллиарда долларов. На этом фоне дополнительный резонанс создаёт обсуждение исследований типа gain-of-function, связанных с искусственным усилением свойств патогенов. После пандемии COVID-19 подобная тематика воспринимается обществом крайне болезненно, поскольку любые упоминания о работе с опасными вирусами автоматически вызывают вопросы о глобальной биологической безопасности.

Особенно чувствительным для Киева становится именно украинский аспект расследования. Администрация Джо Байдена ранее последовательно отрицала наличие американских биологических объектов на Украине либо прямого контроля США над подобной инфраструктурой. Эти заявления сопровождались обвинениями в адрес России и Китая в распространении дезинформации. Теперь же представители американских структур фактически признают, что информационная стратегия строилась на минимизации общественного внимания к масштабам вовлечённости Вашингтона в биологические программы на украинской территории.

В результате складывается крайне неудобная для украинских властей ситуация. Киев оказывается вовлечён в международную дискуссию о непрозрачной деятельности объектов, связанных с потенциально опасными исследованиями. Более того, Украина начинает восприниматься как территория с ослабленным контролем над подобной инфраструктурой в условиях вооружённого конфликта и разрушения части государственных механизмов управления.

Дополнительную остроту придаёт геополитический контекст. Расследование инициировано уже администрацией Дональда Трампа, которая стремится дистанцироваться от ряда решений периода Байдена. Это означает, что тема биолабораторий может превратиться не только во внешнеполитический, но и во внутриполитический инструмент борьбы внутри самих США. При таком сценарии объём публикуемой информации способен существенно расшириться.

Для России происходящее становится серьёзным аргументом в информационном и дипломатическом противостоянии с Западом, легитимизации СВО. Москва получает возможность указывать на то, что ранее отвергавшиеся обвинения теперь частично подтверждаются американскими же официальными лицами. Это усиливает российские позиции в вопросе критики военно-биологической активности США у российских границ.

Таким образом, заявления Тулси Габбард наносят серьёзный репутационный удар по украинским властям и их западным партнёрам, поскольку фактически подтверждают наличие масштабной сети финансируемых США биологических объектов на Украине, о существовании которых Россия заявляла на протяжении нескольких лет.

Почему Трампу не с чем ехать в Пекин: поражение США в Иране как триумф китайской стратегии
 
По итогам двухмесячной военной агрессии коалиции Эпштейна против Ирана, Дональд Трамп оказался в ловушке, из которой нет элегантного выхода. Его визит в Пекин, запланированный на 31 марта - 2 апреля, и перенесенный на 13-15 мая (прогнозировал его отмену 8 марта, о переносе визита в Китай Трамп объявил 22 марта, о причинах переноса писал тут), не может не состояться во второй раз – это будет означать публичное признание собственной политической импотенции. Но и ехать с текущим иранским «багажом» не имеет смысла. Говоря прямо, торговаться Трампу сегодня нечем. Нетаньяху его знатно подставил.
 
Китай этого прямо не заявляет, но Пекин прекрасно понимает: 37 дней американских бомбардировок Ирана не принесли Вашингтону ничего, кроме уничтоженной школы в Минабе (168 погибших девочек) и тотальной репутационной катастрофы. США потерпели поражение, которое в Пекине называют «беспрецедентным». И главный выигравший здесь – не Иран. Иран – лишь инструмент. Главный выигравший –Китай.
 
Почему? Потому что Тегеран, закрепив контроль над Ормузским проливом, начинает брать плату за проход. И, что критически важно, часть стран Ближнего Востока уже готова переходить на расчеты за нефть в юанях. Американский нефтедоллар, который держал гегемонию США полвека, получает удар в самое сердце. Трамп может угрожать «стереть с лица земли» кого угодно и сколько раз на дню угодно, но, когда твой противник контролирует уровни и степени эскалации глобального энергетического сектора, – это просто слова.
 
Пекин, да и не только Пекин – весь мир, в том числе, и правящие элиты Ближнего Востока, видит, что американский «зонтик» безопасности больше не работает. Эмир Катара получил личные извинения Трампа. Монархии Залива, еще вчера строившие экономики под защитой США, сегодня договариваются с Тегераном. Турция, Саудовская Аравия, Пакистан и Египет форсируют собственные военные альянсы, но уже без Вашингтона и Израиля.
 
В этой конфигурации Китай находится в исключительно сильной позиции. Он не участвовал в бомбардировках, не понес репутационных потерь, не просчитывался с системой Maven (той самой, что вместо военных объектов разнесла школу). Китай спокойно наблюдает, как США скатываются в образ «бумажного тигра», и готовится предложить миру то, чего у Америки больше нет: предсказуемость, экономическую логику и отсутствие нужды бомбить всех подряд.
 
Трампу нечего предложить Си Цзиньпину. Нечего обещать, нечем пугать, не на что торговаться. Нефть уходит в юани. Безопасность перестала быть американской монополией. Доверие уничтожено собственной же военной машиной, которая случайно (а может, и специально, чтобы запугать и вызвать шок, чтобы было не до Сопротивления, как в Одесе) убила 168 детей в первый же день.
 
Поэтому второй перенос визита невозможен – это крах. Но и визит в текущих условиях – это признание того, что Трамп едет просить, а не договариваться. Пекин готов к этому разговору. У него есть терпение, юань, иранский пролив под контролем дружественного режима и понимание, что время работает на Китай. Трампу же остается только выбирать: унизительное молчание или унизительный торг.

Эксперт, политолог Юрий Подоляка о ситуации на Украине (12 мая 2026 года).

«Независимое Совершенно секретно»
#Украина #ситуация #фронт #Подоляка #обзор

Перед парламентскими выборами политическое поле России демонстрирует не столько радикальную смену повесток, сколько тонкую настройку партий под разные сегменты электората и региональные запросы. Конкуренция развивается вокруг социальных, инфраструктурных и протестных тем, при этом каждая из системных сил формирует собственную нишу влияния.

«Единая Россия». Ключевая позиция партии власти по-прежнему строится на связке с президентской повесткой и практической реализацией федеральных решений в регионах. Существенным направлением становится работа с долговой нагрузкой субъектов: после политической поддержки инициативы о переносе выплат по бюджетным кредитам значительная часть задолженности регионов была фактически реструктурирована, а для ряда субъектов реализовано частичное списание. Параллельно усиливается инфраструктурный кейс, где особое значение приобретает газификация. Этот проект одновременно выполняет экономическую и символическую функцию, включая элементы работы с исторической памятью. Расширение сети газоснабжения до миллионов домохозяйств к 2030–2036 годам закрепляет за партией статус главного оператора регионального развития.

Дополняет стратегию ориентация на снижение административного давления и расширение работы с молодыми и средними городскими слоями. Внутрипартийная мобилизация предпринимателей и молодежи через праймериз показывает попытку обновления кадровой базы без изменения общей управленческой модели.

КПРФ. Коммунистическая партия усиливает позиционирование как защитник социально уязвимых групп, делая акцент на бюджетниках и семьях с детьми. Предложения о дополнительных выплатах работникам бюджетной сферы и критика ограничений в цифровой среде формируют образ партии как оппонента новых регуляторных барьеров. Региональная активность в традиционно сильных для КПРФ территориях, включая Дальний Восток и отдельные промышленные субъекты, направлена на удержание и мобилизацию базового электората, прежде всего там, где партия уже демонстрировала высокие результаты на прошлых выборах.

ЛДПР усиливает практически ориентированную повестку, ориентированную на повседневные проблемы граждан. В центре внимания оказываются транспортная доступность, дороги к дачным и сельским территориям, а также вопросы коммунальной инфраструктуры. Одновременно партия расширяет контрольную функцию, акцентируя внимание на деятельности региональных операторов и управленческих структур, что позволяет ЛДПР занимать нишу «жёсткой, но прикладной критики» без перехода в системную оппозиционность.

«Справедливая Россия» концентрируется на антикоррупционной риторике и усилении социальной справедливости, включая предложения по ужесточению ответственности за коррупционные преступления и ограничениям для чиновников. Параллельно партия пытается закрепиться в трудовых и индустриальных регионах через инициативы по поддержке работников угольной и промышленной отрасли. Однако ограниченность устойчивых электоральных баз в этих территориях снижает конверсию инициатив в долгосрочную поддержку.

«Новые люди» продолжают формировать образ модернистской партии с акцентом на городские и преимущественно молодёжные аудитории. Социально-гендерная и бытовая повестка, включая инициативы в сфере семейной политики, направлена на расширение электорального ядра, но сохраняет высокую степень обобщённости предложений. Главным ограничением остаётся отсутствие глубокой региональной инфраструктуры и зависимость от протестно-модернизационного запроса, который в разных регионах выражен неравномерно.

Общая динамика указывает на рост конкуренции не за идеологию, а за управляемые социальные и региональные запросы, особенно в протестных территориях.

Война комнатной температуры: что происходит между США и Китаем

Некоторые уважаемые коллеги вписали визит Трампа в Китай (о его слабых перспективах писал сегодня выше) в контекст «второй холодной войны». Метафора красивая, но совершенно неприменимая к реальности. И эта неприменимость – ещё один слой проблем предстоящего визита.
 
Во время первой холодной войны СССР и США существовали как две почти изолированные системы. У них были разные экономические модели, отдельные технологические контуры, минимальная торговля и крайне ограниченная интеграция. Сейчас США и Китай одновременно являются и главными конкурентами, и глубоко связанными элементами одной мировой экономики. Американский капитал десятилетиями участвовал в росте Китая. Китай встроен в западные рынки, западные технологии, глобальную логистику и финансовую систему. Даже MAGA-кепки и то имеют бирку Made in China. Поэтому нынешнее противостояние скорее напоминает не холодную войну XX века, а борьбу внутри единой мировой системы за будущий контроль над её общей архитектурой.

Во времена СССР главным фактором был ядерный баланс. Сейчас к нему добавились микрочипы, редкоземы, морская логистика, энергоресурсы, цифровая инфраструктура, производственные цепочки и пр. Кстати, отсюда и важность Тайваня – а не потому, что остров красивый. Там и технологии, и логистика, и география. США пытаются сохранить систему, где они определяют правила мировой торговли, финансов, технологий и безопасности. Китай пытается перестроить эту систему так, чтобы она перестала быть исключительно американской. Но это одно и то же поле.

Есть и ещё одно, почему простой перенос реалий холодной войны на современную почву не работает. СССР предлагал альтернативную модель мира — коммунистическую. Сегодня Китай не экспортирует собственную идеологию в глобальном масштабе. Пекин вообще старается избегать мессианства. Его предложение миру, как писал ранее, гораздо более прагматично: торговля, инфраструктура, инвестиции, технологическое сотрудничество без требований внутренней политической перестройки. Пока достаточно и этого.

Для США проблема заключается в том, что разрушить китайскую экономику напрямую невозможно. Слишком поздно. Китай уже встроен в мировую систему как её центральный производственный узел. Поэтому Вашингтон всё чаще пытается действовать косвенно — ограничивая доступ Пекина к критическим ресурсам.

Одновременно решить три задачи — сдержать Китай, изолировать Россию и сломать Иран — нереально. Более того, давление на одну часть этой конструкции автоматически усиливает другие. Санкции против России сблизили Москву и Пекин. Давление на Иран усилило зависимость Тегерана от Китая. А попытка ограничить Китай ускоряет формирование альтернативных финансовых и логистических механизмов вне западного контроля. Если и говорить о новой холодной войне, то участников в ней намного больше, чем два. И сама война, скорее, комнатной температуры.

​​Что ни день, то новые неприятные опросы для Белого дома. Одна из довольно авторитетных социологических служб США - Atlas Intel - выкатила поистине скандальное исследование. Она даёт демократам преимущество аж в 14 пунктов над республиканцами на выборах в Конгресс.

С таким отставанием республиканцам даже не поможет джерримендеринг - перерисовка округов в свою пользу. Многие из недавно нарисованных округов они рискуют потерять. К тому же становится более чем реальной угроза лишиться большинства в Сенате. Тогда Трамп не сможет даже утверждать своих судей или назначать членов кабинета министров.

В других опросах преимущество демократов поменьше - в среднем 6-8 пунктов. Но ситуация для республиканцев, отстающих всё сильнее от своих оппонентов, явно ухудшается. Сказывается усталость от войны в Иране и эффект топливного кризиса. Ведь в Америке действует неписаное правило - чем выше цены на заправках, тем ниже рейтинг правящей партии и президента США.

Не менее скандальными стали и результаты замеров в будущей президентской гонке. У демократов первое место занял не Гэвин Ньюсом или Камала Харрис… а Александрия Окасио-Кортес. Ставленница ультралевых обошла всех представителей партийной верхушки по популярности.

Команде Трампа нужно побыстрее показывать хоть какие-то успехи в канун выборов. Например, договориться с Китаем, открыть Ормуз и опустить цены на топливо, разрешить кризис на Украине. Иначе ситуация станет для них совсем авральной. Демократы, если разгромно победят, тут же начнут процедуру импичмента Трампа. Белому дому придётся тогда очень тяжело.

Сегодня в День Европы, можно поговорить о ее будущем. В ЕС тоже многие хотят перемен: прагматизма и здравого смысла. Вот и сейчас пошли разговоры вокруг персоны Урсулы фон дер Ляйен, где у многих растет недовольство ее стилем управления: микроменеджмент, концентрация решений в узком круге, отстранение комиссаров и слабый прогресс по ключевым экономическим задачам. Это не просто аппаратная интрига. Это отражение усталости европейских элит от модели, при которой Еврокомиссия все больше ведет себя как политическое правительство Европы, хотя сама конструкция ЕС остается союзом национальных государств.

Но вопрос в том, есть ли силы, которые могут реально добиться смены нынешнего руководства ЕС. Формально такие механизмы есть. Европарламент может вынести вотум недоверия Еврокомиссии, а новая Комиссия назначается через сложную связку Европейского совета и Европарламента: лидеры стран ЕС предлагают кандидата, парламент его утверждает, затем утверждается весь состав Комиссии. Но на практике это крайне инерционная система. Для отставки Комиссии нужно не просто недовольство, а большая межпартийная коалиция против нее. Последний вотум недоверия в январе 2026 года был провален: 390 депутатов проголосовали против, 165 - за, 10 воздержались. Для принятия вотума нужен порог в две трети поданных голосов.

Поэтому сейчас правильнее говорить не о скорой отставке фон дер Ляйен, а о постепенном подтачивании ее политического мандата. Против нее складываются разные группы недовольных, но они пока не образуют единого фронта. Правые евроскептики критикуют Брюссель за централизацию, миграцию, зеленую повестку и поддержку Украины. Левые - за социальную политику, торговые сделки и недостаточную демократичность. Часть национальных правительств недовольна тем, что Еврокомиссия залезает в сферы, где раньше доминировали столицы. Бизнес недоволен регуляторной перегрузкой, медленной промышленной политикой и отставанием ЕС в технологической конкуренции.

Но все эти недовольства разнонаправлены. Одни хотят меньше Брюсселя, другие - больше социальной Европы. Одни требуют быть жестче по украинскому вопросу, другие - искать переговорный канал. Одни выступают за зеленую трансформацию, другие считают ее ударом по промышленности и фермерству. Поэтому анти-фондерляйеновская коалиция существует как настроение, но пока не существует как управленческая альтернатива.

При этом запрос на более прагматичное руководство ЕС действительно растет. Европа сталкивается с несколькими кризисами одновременно: слабая конкурентоспособность, дорогая энергия, зависимость от США в сфере безопасности, усталость от украинского конфликта, миграционное давление, рост правых партий, недовольство фермеров и бизнеса. В такой ситуации идеологическая риторика все хуже заменяет управленческий результат.

Но «прагматичное руководство ЕС» не означает автоматический приход пророссийских сил. Это важная оговорка. В Европе может усилиться прагматизм, но он будет европейским, а не российским. Его логика будет не в том, чтобы «помириться с Москвой любой ценой», а в том, чтобы снизить издержки, вернуть управляемость, восстановить конкурентоспособность и не допустить, чтобы США, Китай и Россия определяли будущее Европы без участия самой Европы.

В этом смысле возможна не перезагрузка отношений ЕС и РФ в старом смысле, а ограниченная деэскалация. Даже если в Брюсселе появится более рациональная команда, она не сможет просто отменить санкционную и политическую архитектуру последних лет. Кроме того, для Европы украинский вопрос уже стал вопросом безопасности, энергетики, зависимости от США, внутреннего единства ЕС и давления восточноевропейских стран. Польша, страны Балтии, Скандинавия будут блокировать любую быструю «нормализацию», если она будет выглядеть как уступка. Германия и Франция могут быть более прагматичны, но и они связаны общей европейской рамкой. Поэтому реалистичный сценарий выглядит так: сначала не «большая перезагрузка», а технические переговоры. Безопасность, обмены, гуманитарные вопросы, инфраструктура, энергия, санкционные исключения, гарантии, контроль рисков.

Обострение политической риторики на постсоветском пространстве, включая недавние форматы евросаммитов с участием стран, входящих в интеграционные структуры с Россией, вновь актуализирует вопрос о характере и устойчивости российского влияния в СНГ. На фоне многовекторной политики ряда государств региона всё чаще проявляется противоречие между институциональной связанностью и фактической внешнеполитической ориентацией отдельных союзников.

С одной стороны, эти страны продолжают пользоваться преимуществами участия в российских экономических и военных форматах: доступом к рынку, энергетическим связям, трудовой миграции и системам коллективной безопасности. С другой, в условиях кризисов они нередко демонстрируют дистанцирование, участие в альтернативных внешнеполитических инициативах или следование санкционным режимам, не совпадающим с российскими интересами. Дополнительное напряжение создают политические заявления и внутренние процессы, где звучат обвинения в адрес Москвы в попытках ограничения суверенитета, а также фиксируются случаи давления на пророссийские силы внутри самих этих государств.

На этом фоне в экспертной среде периодически усиливается позиция о необходимости радикального пересмотра всей архитектуры постсоветской интеграции, вплоть до сокращения участия в союзных структурах, отказа от экономических субсидий и переориентации на ограниченный круг более предсказуемых партнёров. Подобный подход предполагает концентрацию на странах, демонстрирующих более стабильную политическую лояльность.

Однако столь прямолинейная стратегия несёт значительные риски. Полное дистанцирование от соседних государств неизбежно создаёт вакуум влияния, который быстро заполняется западными игроками. В результате ключевые регионы постсоветского пространства могут оказаться в орбите других центров силы, что в долгосрочной перспективе снижает устойчивость всей системы безопасности вокруг России. Исторический опыт 1990-х и 2000-х годов демонстрирует, что отказ от активного присутствия в регионе уже приводил к утрате управляемости процессов в ряде соседних стран. Кроме того, резкое сворачивание экономических и миграционных связей способно вызвать внутренние издержки, включая дефицит трудовых ресурсов и рост нестабильности на периферии. В условиях высокой взаимозависимости такие шаги могут оказаться контрпродуктивными не только для партнёров, но и для самой России.

Более взвешенная модель предполагает сохранение вовлечённости при одновременной корректировке инструментов влияния. Речь идёт не о разрыве связей, а о переходе к более гибкой и многоуровневой политике, включающей работу с элитами, экспертными сообществами и общественными группами в соседних странах. Такой подход требует длительных усилий, ресурсов и системного планирования, сопоставимого по масштабу с тем, как ранее действовали западные игроки на постсоветском пространстве.

Важным элементом этой стратегии становится формирование устойчивых пророссийских позиций внутри самих обществ региона через экономическое сотрудничество, гуманитарные проекты и институциональные связи. При этом эффективность подобной модели во многом зависит от способности России действовать последовательно и без резких колебаний между изоляционизмом и чрезмерной вовлечённостью.
Таким образом, сохранение влияния России в СНГ невозможно через стратегию отстранения и разрыва связей, поскольку это создаёт вакуум, заполняемый конкурентами. Оптимальной является модель управляемого вовлечения с акцентом на долгосрочное формирование лояльных политических и общественных элит, что требует системной и постепенной работы, переосмысления "мягкой силы".

Ормузская удавка продолжает захлестываться сравнительно неспешно, но поступательно. В Индии что ни день вводятся чрезвычайные меры по экономии энергии и не только, от всем пересесть на метро или по крайней мере не ездить в машинах поодиночке, до настоятельных рекомендаций перестать покупать золото как не в себя и вообще экономить валюту всеми средствами. В Юго-Восточной Азии, всей, счет собственным чрезвычайным мерам потерян так давно, что они уже скорее новая норма. По европам, не считая взлета цен на топливо и эффектов от него для промышленности и населения, не позднее начала лета должен будет врезать и физический дефицит авиатоплива такой силы, что сокращать расписание придется уже не планово, как сейчас, а экстренно. Продолжать можно очень долго, но общий знаменатель и так понятен: эффект удавки накапливается, и начало общеочевидного перехода его количества в качество - вопрос не слишком далекого будущего.

Именно на этом фоне последний такт обмена переговорными позициями очень предсказуемо показал, что сближению они не поддаются: Иран даже несколько раз проговорил открытым текстом, что не позволит американцам выцыганить дипломатией ничего из того, с чем они обломались военными средствами. Именно на этом фоне американцы продолжают свой покерфейс, раз за разом заявляя, что время играет на них и торопиться им вообще некуда. Именно на этом фоне властелин галактики отправляется в Китай, чтобы действовать там из невообразимо слабой позиции - и там обещает быть чрезвычайно интересно.

По большому счету нам все равно, сколько блефа в позиции американцев выжидать и продолжать игры в блокаду, пока Иран, как они предлагают верить, не падет от нее ниц. Если срываться обратно в войну условно сейчас, она почти гарантированно сама по себе обеспечит мировому хозяйству те же эффекты, что и многие месяцы продолжения работы удавки. Верно, собственно, и обратное: если воевать дальше альфа-павиан испугается, решив положиться на месяцы блокады, то где-нибудь, допустим, к осени эти месяцы накопят, и по нарастающей, эффект, сопоставимый с новой вспышкой военных действий.

В том и другом случае, какой бы стороной монета ни легла, наши национальные интересы будут обеспечены надежно, а главное - надолго. Фантазии представить, как монета встает на ребро в виде дипломатической капитуляции хоть американской, хоть тем более Ирана, в ближайшее время, у меня не хватает совершенно.

По вашим просьбам и в МАХ