Разотри порошок прямо по венам,
Никогда не выполняй обещания.
Без любви, зато с заветом на «ты»
Я знаю степень твоего отчаяния.

Словно пустой, но такой полный,
Словно умерший, но ещё живой.
В моей жизни ты навсегда мёртвый,
В моей памяти — страшная боль.

Невинная кожа помнит запах,
Голос твоего греха.
Прикоснись ко мне ещё раз,
Ты ведь не боишься Ада.

It’s my state of mind:

«Война — это игра, начатая ещё с детства. Люди жестоки с пелёнок. Разве вы не замечаете, господин генерал, как возбуждаются, как блестят глаза у подростков при виде городского пожара? При виде любого бедствия. Слабенькие люди утверждаются насилием, чувствуют себя богами, когда разрушают… Это парадокс, чудовищно, но это так. Немцы, убивая, поклоняются фюреру, русские тоже убивают во имя Сталина. Никто не считает, что делает зло. Наоборот, убийство друг друга возведено в акт добра. Где искать истину, господин генерал? Кто несёт божественную силу? Вы, русский генерал, тоже командуете солдатами, чтобы они убивали!.. В любой войне нет правых, есть лишь кровавый инстинкт садизма. Не так ли?»

— Васильевич Бондарёв, Горячий снег.

«Cogito, ergo sum» — мыслю, следовательно, существую.

Во всеми знакомой цитате Декарта я уяснила для себя одно: существование не столь обречённая мера, сколь мысли, от тесноты сосуда вспарывающие плоть.

Лето пахнет любовью, а зима — сплошным насилием. Если хочешь быть со мною — укради июль и назови моим именем.

— Неизвестный источник.

«это моя природа — оставаться в своем мире и просто наблюдать за другими. мне нравятся мои маленькие наблюдения».

У глубокого человека любовное всегда переплетено с духовным.

Кислотою обливается сердце.

Потихоньку я удаляюсь всё дальше, в самую глубь своего одиночества — единственного, дарящего мне покой.

Вера в человеческие чувства угасла: они все ненадёжны и чрезвычайно хрупки.

Стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью так называемых хороших дней, как ребяческая душа моя наполняется безнадежной тоской, и я швыряю заржавленную лиру благодарения в довольное лицо сонного бога довольства, и жар самой лютой боли милей мне, чем это здоровая комнатная температура.

— Герман Гессе, Степной волк.

Жить полной жизнью можно лишь ценой собственного «я».

Между нашими попытками что-то осознать и действительным осознанием лежит глубокая пропасть.

Хроническая усталость. Апатия. Стопка непрочитанных книг. Социальная неуверенность. Ночные грузчики. Меланхолия.

Твоё равнодушие — моя смирительная рубашка.

У него не было ни крова, ни хлеба, ни тепла, ни любви; но он был весел, потому что был свободен.

— Виктор Гюго, Отверженные.

иногда неуважение в конце бывает настолько громким, что воспоминания перестают иметь ценность.

Из бессонной ночи рождаются самые страшные мысли.