Мы набрасывались друг на друга, жаждущие крови — это не было любовью.

В книгах нам иногда встречается фраза «шрамы зарубцевались» — вольная аналогия с заболеванием кожи, — но в жизни такого просто-напросто не бывает. Открытые раны, да, встречаются и порой даже стягиваются до размера булавочного острия, но всё равно остаются ранами. Следы страданий разумнее сравнивать с утратой пальца или приобретением слепоты на один глаз. Мы можем не вспоминать о них даже раз в году, но, вспоминая, знаем — ничего тут поправить нельзя.

— Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Ночь нежна.

возможно, желание создать что-то прекрасное — это частичка бога, которая внутри каждого из нас

— Думай о том, как ты меня любишь, — прошептала она. — Я не прошу вечно любить меня так, я прошу запомнить. Где-то во мне всегда будет та, кто я есть сейчас.

Что-то тонкое оборвалось в груди Винсента, оборвалось без возврата. Чары рассеялись. Он и не знал, что это может произойти так легко.

— Ирвинг Стоун, Жажда жизни.

Он был сыном священника, но всю жизнь знал лишь одну религию — живопись.

И меня вновь настигла бессонница.

Непонятая и обрубленная, я всегда открыта лишь только наполовину, ведь там, где я настоящая, безбрежно пусто и одиноко.

Почему-то уязвимость кажется мне удивительно прекрасной, но в то же время такой колючей, будто, тронув её, поранишься сам.

есть в моей душе, в глубине, что-то пострашнее смерти.

наконец-то позволяешь людям быть какими угодно, даже недовольными тобой; даже не переносящими тебя органически. у каждого своя оптика; в чей-то микроскоп ты червь, в чей-то телескоп ты бог, в прицеле чьей-то винтовки ты главный враг. это ничего не значит, кроме того, что кто-то любит глядеть в микроскопы, кто-то — в телескопы, а кто-то — в прицелы; к тебе это отношения не имеет ни малейшего.

I get sick when I get stoned
Everything we do, we do it alone . .

Человек не пуст, пока обладает своей правдой. Это его собственная, уникальная истина, в которую он верит всем своим сердцем.

Вразрез со словами твои мысли текут,
В конце концов, всё, что ты мог — это просто быть тут.
Быть тут, не забывая, как влажно во тьме,
Как ужасно страшно увидеть сон во сне.
Нет ни выбора, ни собственных чувств
Нет боли, будто она, фантомная, вылилась давно, как ртуть.
Убегать всё время туда же, откуда пришёл
И повторить своего мучителя в каждом поступке, прогнить насквóзь.

Мы с тобой тысячу раз обменивались письмами, но наши сердца сблизились едва ли на сантиметр.

Разотри порошок прямо по венам,
Никогда не выполняй обещания.
Без любви, зато с заветом на «ты»
Я знаю степень твоего отчаяния.

Словно пустой, но такой полный,
Словно умерший, но ещё живой.
В моей жизни ты навсегда мёртвый,
В моей памяти — страшная боль.

Невинная кожа помнит запах,
Голос твоего греха.
Прикоснись ко мне ещё раз,
Ты ведь не боишься Ада.

It’s my state of mind:

«Война — это игра, начатая ещё с детства. Люди жестоки с пелёнок. Разве вы не замечаете, господин генерал, как возбуждаются, как блестят глаза у подростков при виде городского пожара? При виде любого бедствия. Слабенькие люди утверждаются насилием, чувствуют себя богами, когда разрушают… Это парадокс, чудовищно, но это так. Немцы, убивая, поклоняются фюреру, русские тоже убивают во имя Сталина. Никто не считает, что делает зло. Наоборот, убийство друг друга возведено в акт добра. Где искать истину, господин генерал? Кто несёт божественную силу? Вы, русский генерал, тоже командуете солдатами, чтобы они убивали!.. В любой войне нет правых, есть лишь кровавый инстинкт садизма. Не так ли?»

— Васильевич Бондарёв, Горячий снег.