Вереница бесконечного самоанализа и внутри груды руинов.

Течение времени очищает прошлое и лечит раны в сердцах людей.
Но есть раны, о которых не говорят.

Смерти недостаточно.

в глубине я чувствую себя невыносимо измученным.

Меня слишком много.

Лучшая, прекраснейшая… Это ты.

Истина в преодолении. Саморазрушаться не значит гнить. Саморазрушаться — значит выходит за пределы своей личности, познавая новые горизонты даже в мелочах.

Смерть в никотине. В безвкусном чае, который пьёшь по утрам, в днях, проведённых в обнимку со скользкой тоской. Смерть в нескончаемом потоке ненависти: к себе и окружающим. Усталость, подобная моли, что насквозь проела грудь, — тоже смерть. Но есть жизнь на страницах любимой книги, в радости от дорогой конфеты, под лучами весеннего солнца.

В конце концов, наше существование всё время переливается из гноя в плод — и обратно. Нет ничего, что могло бы быть вечным. Не под этим небом.

Хотя люди продолжают причинять друг другу боль, любовь — это не пустой звук.

Я собственным существованием измучена.

Когда едва не переступаешь грань, остаётся либо упасть, либо подняться. Мы заблуждены в нашем несчастье, но если взгляд проясняется, душа от испуга дрожит: придётся выбирать.

Мы набрасывались друг на друга, жаждущие крови — это не было любовью.

В книгах нам иногда встречается фраза «шрамы зарубцевались» — вольная аналогия с заболеванием кожи, — но в жизни такого просто-напросто не бывает. Открытые раны, да, встречаются и порой даже стягиваются до размера булавочного острия, но всё равно остаются ранами. Следы страданий разумнее сравнивать с утратой пальца или приобретением слепоты на один глаз. Мы можем не вспоминать о них даже раз в году, но, вспоминая, знаем — ничего тут поправить нельзя.

— Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Ночь нежна.

возможно, желание создать что-то прекрасное — это частичка бога, которая внутри каждого из нас

— Думай о том, как ты меня любишь, — прошептала она. — Я не прошу вечно любить меня так, я прошу запомнить. Где-то во мне всегда будет та, кто я есть сейчас.

Что-то тонкое оборвалось в груди Винсента, оборвалось без возврата. Чары рассеялись. Он и не знал, что это может произойти так легко.

— Ирвинг Стоун, Жажда жизни.

Он был сыном священника, но всю жизнь знал лишь одну религию — живопись.

И меня вновь настигла бессонница.

Непонятая и обрубленная, я всегда открыта лишь только наполовину, ведь там, где я настоящая, безбрежно пусто и одиноко.

Почему-то уязвимость кажется мне удивительно прекрасной, но в то же время такой колючей, будто, тронув её, поранишься сам.