Forwarded from (un)stable.
когда-нибудь я перестану думать о прошлом; ностальгировать; тревожиться по пустякам; 24/7 сидеть в четырех стенах; слишком быстро уставать; быть излишне эмпатичной, ставя себя на чужое место и понимая причину поступков; переслушивать годами одни и те же песни; скучать по тем, кого давно нет в моей жизни; слишком быстро расстраиваться и слишком часто грустить,
но это уже буду не я.
но это уже буду не я.
Хроническая усталость. Апатия. Стопка непрочитанных книг. Социальная неуверенность. Ночные грузчики. Меланхолия.
У него не было ни крова, ни хлеба, ни тепла, ни любви; но он был весел, потому что был свободен.
— Виктор Гюго, Отверженные.
— Виктор Гюго, Отверженные.
Может быть, мы чувствуем себя опустошенными, потому что оставляем частички себя во всём, что когда-то любили.
Симметрия — это скука, а скука — сущность печали. Отчаяние зевает. Если можно вообразить себе что-нибудь страшнее ада, где страдают, то это ад, где скучают.
— Виктор Гюго, Отверженные.
— Виктор Гюго, Отверженные.
Самоанализ.
Саморазвитие.
Самопознание.
Круговорот, отгораживающий меня от людей, от эмоций, от мира. И если я на мгновенье покину его — посыплюсь, как труха, в гущу всего того ненавистного, через что мне пришлось переступить. Моя конструкция хрупка. Моя кожа тонка. Я истекаю кровью, пока тоска варится у меня под рёбрами.
Разочарование — это страшно.
Когда я обрету броню, захочу ли возвращаться обратно?
Саморазвитие.
Самопознание.
Круговорот, отгораживающий меня от людей, от эмоций, от мира. И если я на мгновенье покину его — посыплюсь, как труха, в гущу всего того ненавистного, через что мне пришлось переступить. Моя конструкция хрупка. Моя кожа тонка. Я истекаю кровью, пока тоска варится у меня под рёбрами.
Разочарование — это страшно.
Когда я обрету броню, захочу ли возвращаться обратно?
Влюбиться в меня?
Но я пахну, как селфхарм. Как прогнившая вишня в богом забытой, пыльной тарелке — настолько старой, что уже и не вспомнить, в каком году была куплена. Я пахну, как тоска. Пахну, как молчание, вдребезги разбитое о трагедию своего сердца: я никогда и никому о ней не расскажу.
Влюбиться в меня?
В меня, чья вера в людей утонула в вязи кривых улыбок, лживых слов. В меня, бёдра которой украшены бледными розовыми полосами — шрамами. В меня, которую увлекает лишь ветер и шелест измятых страниц.
Но я пахну, как селфхарм. Как прогнившая вишня в богом забытой, пыльной тарелке — настолько старой, что уже и не вспомнить, в каком году была куплена. Я пахну, как тоска. Пахну, как молчание, вдребезги разбитое о трагедию своего сердца: я никогда и никому о ней не расскажу.
Влюбиться в меня?
В меня, чья вера в людей утонула в вязи кривых улыбок, лживых слов. В меня, бёдра которой украшены бледными розовыми полосами — шрамами. В меня, которую увлекает лишь ветер и шелест измятых страниц.
Порой человек не хочет открывать дверь, за которой стоит его душа. Он боится, что кровотечение не остановится и зальёт этот мир кровью.
Hey, Hachi…
No matter how mach or how often people hurt each other
Loving someone is never a waste.
That love letter you left me back then
I still cherish.
No matter how mach or how often people hurt each other
Loving someone is never a waste.
That love letter you left me back then
I still cherish.
Я всегда искал любви и с головой погружался в неё, потому что хотел, чтобы она уничтожила того, кем я когда-то был.
— Достоевский.
— Достоевский.
Forwarded from Заметки Мураками
В нашем ненадежном мире нет ничего более труднодостижимого и хрупкого, чем доверие.