Читая стихотворение Вячеслава Барымова, вспоминаю волнообразные наплывы образов Поля Элюара, например:

Твои оранжевые волосы в пустоте вселенной,
В пустоте цепенеющих стекол молчания

(перевод М. Н. Ваксмахера)

Сюрреализм в произведении Вячеслава неизбежен, поскольку поэт хочет показать время прежде времени. И решает эту задачу преодолением его линейности и преображением в различные зримые или телесно ощутимые формы. Стихотворение начинается в предрассветных сумерках с (возможно) летней духотой, а дальше появляются осенние "горящие листья", память о прошлом закате и "сейчас" как переход между вагонами. Автор перемешивает все эти частицы суток и года, погружая читателя во временной хаос. Однако такая смесь не вызывает ощущения подлинного хаоса (за летом наступит осень, прежде утра была темнота и закат), а показывает, что линейности времени никогда не существовало, как не существует и "горизонта": видя его линией, мы движемся по кругу, не замечая, что горизонталь еще и вращается по вертикальной оси Земли. Время – это линия и круг, как свет – это частица и волна.

Однако для изображения прежде-времени этого (человеческого) знания недостаточно, и потому важна сюрреальная образность: время становится монахом, замершим "в молитвенной позе". Душная комната превращается в келью, где времена соединяются, а "каменный переплёт" напоминает, что было другое зрение. Кажется, будто в третьей части видение рассеивается ("рождая знакомые звуки"), но "к нам на колени спускается утро" – в этом образе есть и нежность рассветных лучей, падающих на ноги героев, но так же и отголосок монаха, стоящего на коленях. Он никуда не пропал, а продолжает предсказывать прошлое и предвидеть страхи, прилипшие к зрачкам, как слиплись страницы священной книги, где записана жизнь, "застрявшая в «сейчас»". Тихая вода – тоже время, но без идеи течения, как комната без циркуляции воздуха.

Проводя почти археологические раскопки ("кости вдоха") мнимой стабильности времени, поэт понимает, что иллюзию творит его зрение, как показывает, например, прямоугольник небесного шара. А искусство приумножает иллюзии для возможного выражения подлинного (не в этом ли секрет сюрреальных образов в стихотворении Вячеслава?). Последняя фраза произведения "я мечтаю о том, чтобы все фонари снова гасли по очереди" возвращает нас к стабильности мгновений, ведь для достижения реального прежде-времени нужно погасить свой взгляд и память.

#комментарий_Валерия_Горюнова

***

в измождении почерневшей крови заката, из паузы между его сердцебиениями ты разливаешь нам тёплую влагу прощания, застывающую под пристальным взглядом луны. ночью роса перестаёт украшать землю и оседает в памяти узором случайных событий. моё дыхание стекает внутрь и ползёт по нему, как альпинист, взбирающийся на хребет (некогда неприступной) обледенелой горы.

(09.06.26)

фантомные боли

оттопырены пальцы камней,
и на каждом читается чьё-то имя.
если мысленно отдалиться от них,
стеклянная рама из прошлого
станет прогретым закатным
дымом, под которым так легко
плывёт вчерашний вечер.
вместе с ним исчезает земля, и глаза
больше не открываются.
однажды голова рухнет под кожу...

...где мои страхи растут из речного ила. здесь,
здесь находится наше остывшее счастье –
оно приходит к нам каждую ночь
и невинно сидит на окне
растворяясь в своей неподвижности.

(12.06.26)

***

загадка скрытых мест в знакомом городе
во снах оборачивается геометрическим параличом

выпадение линий за клетку ресниц – неконтролируемый процесс
такой же, как осознание себя в чьем-то
кошмаре, где мы все залиты оскалившейся водой
узнавая по каплям испорченных звуков свою кривизну

а слова превращаются в глыбу замёрзшего пара
и падают, утягивая нас
на следующий этаж (не)существования

(12.06.26)

way to blue

небо меняет свою высоту
каждый раз
когда взгляд оседает в неспешной воде

когда некому больше удерживать её боль
и всё вокруг теряется в задумчивом
течении

наконец, оно опускается совсем близко –
твоё тело сковывает холодная глубина
и остаётся лишь смотреть наверх
но ты не прикасаешься

ты позволяешь ему вернуться на прежнюю высоту
вместе с тем, что так и не смог сказать

(17.06.26)

***

мы напоили собой свет
рассеянный над полем
уснувших шагов –
каждый из них легко помещается
в рамки твоей улыбки

морщины ветра
разглаживаются эхом далёких звуков
и на передний план выходит
знакомая мелодия

в тоннеле полуночи чувствуется смятение
как при встрече со своим двойником

замедление пульса истории
вода отражает созвучие тела и взгляда –
это всё, что осталось
повторить перед выходом на поверхность

падение не будет вечным –
вскоре мы вернёмся дождём
прямо из-под земли
ухватившись за случайность
горения

(22.06.26)

***

молчание, срез яблока –
опустившийся взор пустыни
ожоги от прикосновения с песком
и дым на волосах

мерцание метеоритов в синеве стекла
ночное зрение вытягивает воздух
– в ширину –
и мимолётный блеск луны нам
что воде – крыло
как лезвие из хрупкого фарфора

я вглядываюсь в ущелье своего голоса
прорастающего как тень над деревом среди полей змеиной кожи
где и
гаснут улыбчиво
слова тонут

(22.06.26)

***

во взгляде озера вскипает сумрачное молоко рассвета. плоды наливаются соком, становятся тяжелее. оторванный лист оборачивается предвестником бури. заглянув в закулисье имён, мы, как винтовая лестница, выкручиваемся до потолка. по нам пройдёт песок, ветер, слово – невидимая сторона воспоминаний. хотя и этого вполне достаточно. те, кто опускает руки в тишину, всегда правы, но наши рты зашивают другими нитями. безвременный пар над рекой иногда осязаем – я знаю, что дерево долго хранит свою старость, а небо – тайну. но мало чувствовать опору в свете из окна – глаза и так едва умеют плавать.

(23.06.26)

***

углами губ преодолеть овраг температуры – вдохнуть сухость горячего льда, его светло-голубое молчание. так сам собой появляется новый пролив для лодок разговора. остаётся достать клинок взгляда и вырезать сердце небесной вязи. что одному огонь, другому – память. но мы-то знаем, что к берегам солнца всегда приводит одна дорога.

(23.06.26)

***

осторожно присев на верхушку сосны
солнце бросило якорь в слепую траву
может быть, это было со мной наяву –
я давно перестал вспоминать свои сны

облака уплывали рекой в синеву
вместе с каплей последней прохлады весны
и я видел, что тоже за ней уплыву –
мне не нужно теперь вспоминать свои сны

(28.06.26)

***

заложник безграничности воображаемого –
ты идёшь, задавая земле направление шагом,
заколачивая в неё пульсацию своих ног.
тебя провожает вечерняя пыль, облака вишнёвого сока,
голова наклоняется ровно под тем углом, который тебе нашептал вырвавшийся из времени голос.
да, ты идёшь, огибая дрейфующие то тут, то там очаги тепла, вакуумные коридоры,
отражаясь в соцветии невесомой воды фонтанов.
высокая трава давно перестала убегать за твоими руками,
и только кончики пальцев продолжают слегка царапаться о воздух.

(30.06.26)

Написал отзыв на недавно вышедшую книгу Насти Верховенцевой. Для меня её поэзия стала настоящим открытием – и тем интереснее мне было читать мнения других об этой чудесной книге. Очень рекомендую ознакомиться!

Сегодня в «Ленте» представляем книгу Насти Верховенцевой «Все спят не видя сна» (М.: Neomenia, 2026), в которой мир находится в состоянии разрушения и перерождения. Стихии в ней становятся этапами перехода: после распада, происходящего в начале книги, появляются предвестия новой жизни.
 
Публикация сопровождается отзывами о книге Лизы Хереш, Алексея Масалова, Дмитрия Аверьянова, Риты Шилкиной, Юлии Подлубновой, Михаила Тимофеева, Вячеслава Барымова и Глафиры Солдатовой.
 

— Важным отличием её поэтики становится обращение к я-повествованию, соединяющему фантасмагорические нарративы с рефлексией травматического опыта, разработанной автофикциональной поэзией предыдущих поколений. Воплощением такого принципа становится центральная поэма сборника «комета огонь», в которой мотивы утраты, воспоминания о бабушке переплетаются со сложным стихийным материализмом.
— Алексей Масалов

 

— В этих опытах нет возгонки аффектов и радикальной трансгрессии, хотя, казалось бы, они прямо напрашиваются. Тем очевиднее, как авторкой перерабатываются опыты страха, боли, отчаяния, тревоги и т. д., которые не проговариваются, но заговариваются; не обнажаются, но скрываются. Их следов, разбросанных по текстам, оказывается достаточно, чтобы восстановить всё, что так или иначе ощущалось, переживалось и формировало её оптику.
— Юлия Подлубнова

 
Следом представлены тексты Насти Верховенцевой — из разных разделов сборника, пунктиром показывающие путь <мира> от начала распада до возможного перерождения.
 
*
 
влюбленный в ветер
тащит его за собой поволочь
не может
прибивает его к ногам, и боль
становится податливей ветра.
За окном
распускаются в десятый раз за день
ночные цветы, испытующе смотрят.
И зуд как проклятый зоб
из пыльцы накидывается на жертв,
встречая преграды
из сомкнутых неразомкнутых склер,
защемленных на память.
Я помню, как в первый раз
он на меня посмотрел.
 
Публикацию завершает интервью Насти Верховенцевой с Владимиром Коркуновым о поэзии, поиске своего голоса и вышедшей книге.
 

— В моей системе координат визуальное искусство кончиком языка дотрагивается до музыки, где музыка соединяет в себе всё самое иррациональное. Она пробивает дрожью, от музыки хочется бежать посреди переполненной улицы от переизбытка чувств; она — сама самое настоящее чувство, в немного даже диком, неогранённом ключе. Визуальное искусство вызывает примерно похожие эмоции, только оно воздействует на нас кадрами: мы как бы входим в чужие глаза на какое-то время, берём их взаймы.

 
Прочесть публикацию полностью можно по ссылке.

***

застыть
блуждая по окраине взгляда
в низинах памяти
собирать на ладонях туман
плести венки из лезвий света просачивающихся сквозь пальцы
и выкладывать из камней на берегу
своё имя
чтобы вновь прикасаться к воде
не становясь мокрым

(03.07.26)

***

бесстрастно смотрим, как вырастают первые побеги засухи
расставляя в знакомом направлении свои опоры из ветра и кашля –
ими движет естественный страх перед небом, влагой
то есть всем, что может стать из прозрачного синим
подпирая друг друга с одного крыла высотой, а с другого – падением

это кажется странным, но легче принять невозвратность прыжка, чем пытаться вылепить иные изгибы в поддатливой глине событий
подобно птицам, летящим в метре над землёй, не оставляющим траве и шанса на бездействие
мы остаёмся с тем, что ещё не успело проснуться, но ты –
ты одна закрываешь глаза и видишь звёзды под своими уставшими веками

(04.07.26)

***

взмахом ресницы скосившей пламя заката как две искры перетёртые в лунную пыль из подводного свиста камней вспоминающих терпкий вкус ягоды вечера в постели бирюзового леса безвылазно сидя вперёд ногами продолжая движение наощупь сквозь чьё-то моргание в тяжести сумрака хрупкой кожи гирлянды из листьев залитой бескровностью маски в излучинах времени тлея осколками шума наконец возвращаемся в омут кипящего воздуха

(05.07.26)

***

засыпая на плечах у безветрия, они говорили мне о лёгкости, с которой можно пройтись по снегу босыми ногами. смотри, вот едва заметная мышь (огонёк темноты) умывается детским смехом, разлитым по полу. жаль, что расстояние до потолка так велико. главное – мерить его холодной ладонью и не бояться упасть, порезавшись осколками памяти, лунной сестры. но всё же, мой взгляд, прикованный цепями страха к единственному облаку на этом небе, инстинктивно сбегает от центра любого созвездия – те всё равно упадут. лучше пусть вместо них пробуждается каплей рассвета нездешняя музыка, способная прятаться в пульсе ночного прилива и дыме наречий. хотя, впрочем, уже без разницы – обращение к кому-то или во что-нибудь.

(08.07.26)

***

невозможно долго стоять там, где канаты застывшего света полудня мечтают о трении пальцев, а звук проходящего поезда всегда прилипает к зубам. лучше приляг. здесь осталась одна лишь крапива да резкий спуск (никто пока не осмелился скатиться с этого холма на велосипеде). идеальный момент, чтобы позволить земле выйти из берегов и начать слушать. порой, когда я не могу вспомнить, с чего всё началось, мне кажется, что небо пахнет воском. хотя чаще всего к нам приходит вечерняя скука, богиня пустых коридоров. спина облизана обещаниями жары, изо дня в день мечущей свои копья в улиток – мишеней равновесия. кажется, что больше ждать нельзя. ноги сами начинают повторять шаги, разученные во времена первых танцев и странных улыбок. слова превращаются в дождь, и мне даже не верится, что смерти не существует. но ты остановись, не увлекайся рассказами летнего зноя – пора проявить эту плёнку.

(11.07.26)

***

случайные вспышки давно забытого чувства – смотреть, как разлитая в воздухе нежность садится на провода.
безмолвие, окись прохлады – земля под ногами истоптана ночью. мы вплетаемся бережно в чей-то измученный сон, и там слышим, как перешёптываются сами с собой невесомые дети огня. их зрачки, слегка прикрытые, глядят на нас – через жар осязаем свою уязвимость. не жажда, но сухость воды, изломанные позвонки горизонта. нам приходилось выкапывать и не такое, сжимая спешку утренней волны в ладонях, полных одиночества. да, потеплело. всё ускоряется, но прислушайся к проблескам белых сугробов вдали – поезд времени вскоре позволит нам выйти на следующей остановке.

(14.07.26)

***

многоточия разбросаны по асфальту. ветер услужливо встаёт на четвереньки. мой вытянутый палец – главный враг стрелки часов. на твоих запястьях прорастает иней слуха. зацикленный крик размывает берега извинений. в кратерах вечера дремлют стрекозы. глина боится не только огня. недосказанность раны. в стакане плавают оторванные крылья бабочек – результат неудавшейся жатвы. лестница из попыток. кораблям больше не нужна пристань. даже самые крепкие стены трещат по швам. мы собираем щебень голосов, обменивая их на сны иссушенных деревьев. оставь здесь свою тень, солнце нам больше ни к чему. наслаждайся падением в горле хрипящего сумрака.

(16.07.26)