Юнг отмечал, что когда человек оказывается в безвыходной ситуации или испытывает конфликт не имеющий решения - это можно считать классическим примером начала индивидуациии.

Бессознательному необходим этот конфликт, чтобы Эго-сознание оказалось в сложной ситуации. И тогда человек сможет осознать то, что всякие его попытки что-либо предпринять будут неправильными, и какое бы решение он не принял, оно тоже будет неверным.

Это значит победить превосходство Эго, всегда полагающегося на иллюзию, что за ним должно оставаться последнее слово. Естественно, если человек говорит: «Ну, тогда пусть всё идёт, как есть, а я вообще не буду принимать никакого решения. Я лишь постараюсь оттянуть время и увильнуть от этого» - никакая целостность не будет достигнута, поскольку тогда и правда ничего не происходит.

Но если у него хватит нравственных сил выдержать это страдание до конца, тогда как правило начинает рождаться Самость.

На языке религии мы могли бы сказать, что безвыходная ситуация заставляет человека положиться на волю Господню. Говоря же психологическим языком, безвыходная ситуация, которую устраивает Анима (душа) в жизни человека, должна привести его в состояние, В котором он приблизится к проживанию своей целостности.

Рассматривая Аниму, как некоего проводника для души, мы сразу вспоминаем о Беатриче, ведущей Данте в рай.

Но мы не должны забывать и о том, что для него это стало возможным только после того, как он прошёл сквозь ад.

Понятно, что Анима не может взять человека за руку и привести его прямиком в рай. Сначала она погружает его в кипящий котёл, где ему нужно повариться какое-то время.

«Существует ли более достойное определение любви, чем милосердие?»

Читаю книгу «Стать Гуаньинь», она о женщине, которая слышит плач мира, бодхисаттве сострадания, первой женщине, которую провозгласили Буддой.

Зацепился взгляд на строчку, которую я выделила в начале. Размышляю о милосердии к себе, и мне думается, что - это, возможно, самая трудная форма любви. Труднее, чем любить и сострадать Другому. Потому что себя мы знаем изнутри, со всеми черновиками и со всеми моментами, которых стыдимся, и которые нам неугодны.

И, может быть, именно такая форма сострадания и есть самая чистая форма любви, когда ты остаешься с собой так же бережно, как осталась бы с тем, кто плачет у тебя на руках…

Мне нравилось, как я раньше писала свои тексты - вдумчиво, не торопясь к выводу, позволяя мысли разворачиваться туда, куда она сама хотела идти. В них было много личного: размышления о переходных состояниях, о кризисах, о том, как человек движется сквозь то, что невозможно ни ускорить, ни обойти.

И я замечаю, как сильно изменился этот способ говорить, как постепенно на место живого размышления пришёл язык более концептуальный и академический.

В какой-то момент мне стало важнее быть понятной и профессиональной, чем честной, и я чуть отодвинулась от собственного переживания и начала говорить о нём, а не из него.

В этом есть смысл, правда.

Когда долго находишься рядом с чужой болью, с неопределённостью, с процессами, у которых нет чёткого начала и конца, возникает естественное желание опереться на что-то устойчивое - на концепции, на язык, который уже кем-то продуман и выверен, который даёт ощущение, что ты стоишь на твёрдом.

Но я замечаю, что в этом языке мне становится тесно - он точный, но в нём меньше воздуха, меньше той неопределённости, в которой, по сути, и разворачивается живая жизнь.

Раньше я писала, не зная до конца, куда приду. Текст был продолжением внутреннего движения, а сейчас я как будто заранее знаю, что хочу сказать, текст превращается в упаковку уже готовой мысли и в этом гораздо меньше открытия, меньше того момента, когда следующая фраза удивляет тебя саму.

Ведь писать о переходных состояниях - это всегда немного находиться в них самой, не до конца опираться, не до конца что-то понимать.

В этом моменте у меня родился вопрос, который я адресую себе: готова ли я снова войти в эту уязвимость?