Немного грустно.

Приехала в город, где остановилось сердце Чингиза Айтматова. Всю дорогу сюда читала его книгу «Джамиля» и думала о том, как поразительно, а порой и парадоксально рифмуются между собой географические точки и пространство текста.

Нюрнберг - город строгого камня, монументальной архитектуры и глубоких шрамов 20 века. Место, где велся самый громкий в истории суд над разрушительной силой человеческой тени (над нацистами).

И именно здесь завершился земной путь писателя-гуманиста, который всю жизнь исследовал, как остаться Человеком перед лицом тоталитарных катаклизмов и родовых предписаний.

Вот, что я поняла к своим 37ми годам. Внешняя канва человеческой жизни, если смотреть на нее отстраненно, поразительно монотонна.

Рождение, кризисы, потери, конфликты, старение - исторически и биографически декорации повторяются из века в век. Мир сам по себе не предлагает ничего принципиально нового.

Новизна и подлинное созидание случаются только тогда, когда взгляд разворачивается внутрь. Изменяется не само событие, а та глубина психического, которая способна это событие переварить и трансформировать.

Одно и то же жизненное обстоятельство в 20 лет разрушает, в 30 - становится тупиком, а в 40 - материалом для глубокой трансформации.

Меняется принимающий сосуд.

Я иногда думаю о том, что терапевт, работающий с горем, занимается очень странной проф.задачей. Он помогает человеку выдержать то, что выдержать всё равно придётся, с той разницей, что рядом есть кто-то, для кого происходящее не является невыносимым. Это и есть, по существу, то, что Винникотт называл холдингом, только применительно к самым тёмным переживаниям взрослого человека.

Продолжаю читать Корбетта, и наткнулась на мысль, которая буквально заставила меня остановиться.

Он пишет: если учитывать социальные обстоятельства, архетипические силы, особенности развития личности и индивидуальную судьбу человека, можно ли простить Гитлера, Саддама Хусейна или хладнокровного убийцу?

И здесь важно сразу развести два понятия. Простить - не значит оправдать или освободить от ответственности. И Корбетт отвечает - да.

По его мнению, многие из этих людей оказываются захвачены психическими силами, которыми уже не способны управлять. Если отвечать на их жестокость той же жестокостью, мы окончательно лишаем их даже гипотетической возможности внутреннего изменения.

А если смотреть ещё глубже, то даже такие люди остаются проявлениями Самости.

Честно говоря, эта мысль вызывает во мне сильное внутреннее сопротивление.

Но именно поэтому она кажется мне достойной размышления. Где проходит граница между личной ответственностью и теми бессознательными силами, которые оказываются сильнее человека? И можно ли действительно понять, не оправдывая?

Мне кажется, это один из самых сложных этических вопросов…

В статье «Потеря субъективности» из журнала Articult, исследуется, как мужчина, переживая утрату, может пройти путь от потери внешне заданной роли к обретению подлинного «Я».

Мужское горе часто неразрывно связано с разрывом идентичности - ведь социум приучил его быть опорой, защитником, функцией. Когда эта роль рушится, наступает ощущение внутренней пустоты, «распада субъективности».

Однако в этом же процессе может начаться путь к более аутентичной, уязвимой и живой субъективности, если мужчине удаётся позволить себе не знать, не справляться, не быть сильным.

И это момент кризиса и возможности: обретения себя не как функции, а как чувствующего, живого субъекта.

Иррациональное чувство вины редко формируется как реакция взрослого человека на взрослую ситуацию, и именно поэтому попытки справиться с ним рациональными аргументами так часто оказываются бессильными.

Механизм вины закладывается в возрасте, когда ребёнок ещё не располагает психическим аппаратом, способным вместить мысль о ненадёжности собственного родителя, и вина становится единственным доступным способом сохранить связь с фигурой привязанности неповреждённой.

Мелани Кляйн описывала депрессивную позицию как момент, когда ребёнок обнаруживает, что объект его любви и объект его ярости это один и тот же человек, и с этим открытием приходит первый опыт вины, вины за собственную деструктивность, направленную на того, кто одновременно является источником выживания.

Эта вина имеет реальные основания в амбивалентности, присущей любой ранней привязанности, и в норме она перерабатывается через репарацию, через способность восстановить внутренний образ хорошего объекта после вспышки агрессии.

Но там, где родитель сам был психически нестабилен, тревожен, отсутствовал эмоционально или физически, ребёнок оказывается лишён возможности пройти эту стадию до конца, и вина застревает в неразрешённом состоянии, становясь постоянным фоновым переживанием, а не эпизодом развития.

Есть и более простой, более прямой механизм. Ребёнок, столкнувшийся с холодностью, непредсказуемостью или жестокостью взрослого, стоит перед выбором, недоступным для сознательной рефлексии, но абсолютно реальным на уровне психической выживаемости.

Признать, что мать или отец ненадёжны, означает признать себя одиноким в мире, где без взрослого невозможно физическое существование, и эта мысль настолько разрушительна, что психика выбирает альтернативу.

Виноват я.

Если я плохой, непослушный, недостаточно хороший, то у ситуации есть причина, и эта причина находится внутри меня, а значит теоретически поддаётся исправлению.

Родитель при этом остаётся хорошим объектом, привязанность остаётся сохранной, а вся тяжесть переносится на образ себя.

Дональд Винникотт писал о ложном Self именно в этом контексте, о структуре личности, выстроенной вокруг постоянной подстройки под требования среды ценой утраты контакта с собственными спонтанными импульсами, и вина в этой конструкции работает как страж, оберегающий ту самую подстройку от разрушения.

Эта ранняя вина не связана ни с каким конкретным поступком, и в этом её принципиальное отличие от вины взрослой, ситуативной. Она разлита фоном, она активируется не действием, а самим фактом существования, самим фактом занимания места и предъявления потребностей.

Взрослый человек, несущий в себе эту структуру, будет бессознательно искать поводы для вины там, где объективно её нет, потому что психике важнее подтвердить знакомую конфигурацию мира, в которой я виноват, а значит связь безопасна, чем остаться в неопределённости, где привязанность могла быть ненадёжной с самого начала.

Работа с такой виной в терапии требует постепенного создания условий, в которых становится возможным впервые прикоснуться к тому раннему одиночеству, от которого вина всегда была защитой, и выдержать его в присутствии другого, не разрушаясь.

Самое разрушительное свойство стыда состоит в том, что он толкает к изоляции именно в тот момент, когда контакт с другим человеком мог бы его исцелить.

Стыд как бы говорит: если ты увидишь меня по-настоящему, ты увидишь то ужасное, что во мне есть, и отвернёшься.

Поэтому человек прячет именно те части себя, которые больше всего нуждаются в том, чтобы быть увиденными и принятыми, и чем дольше он их прячет, тем более убедительным становится внутреннее убеждение в том, что они невыносимы.

Из статьи "СЛАВЯНСКИЕ НАРОДНЫЕ ВЕРОВАНИЯ О ВОДЕ КАК ГРАНИЦЕ МЕЖДУ МИРОМ ЖИВЫХ И МИРОМ МЕРТВЫХ"


"Представление о том, что вода отделяет земной мир от загробного и служит границей, которую преодолевает душа на своем пути к "тому" свету, известно многим народам.

.....

Русские в Вологодской губ. верили, что душа на сороковой день по смерти переправляется через Забыть-реку и забывает все, что с ней было на этом свете.
.....

Существует множество южнославянских свидетельств об обычае выливать всю воду в доме в момент смерти или когда возле дома проходит похоронная процессия (то же, если с ней встречается несущий воду), которому дается такое объяснение: "чтобы в этой воде не поселилась душа покойника".

Это верование известно и западным славянам: по сообщению Хастингса, в Польше широко распространено убеждение, что воду в момент смерти следует выливать для того, чтобы воспрепятствовать погружению в нее души.

О том, что оно было распространено также и у восточных славян, свидетельствует рассказ священника о. Дмитрия Булгаковского: по верованиям пинских крестьян, душа после смерти "погружается или, как говорят, полощется в воде, находящейся в доме.."
......

В Швейцарии также принято после смерти выливать всю воду, имеющуюся в доме, потому что душа умершего должна пройти через нее. В Румынии сосуды с водой покрывают, иначе душа, которая "имеет необыкновенную склонность к воде", могла бы упасть в воду и утонуть в ней. По той же причине выливают воду французы.

Таким образом, создается впечатление, что вода в народных представлениях воспринимается как среда и как локус, в котором душа предпочитает пребывать после смерти, до тех пор пока по истечении 40 дней или года она не отправится на "тот" свет.

Часто говорится в народных объяснениях и о том, что душа приходит пить воду или купаться в воде, и именно для этого люди ставят воду под покойника, на могилу, на окно или в комнату, где лежал покойник.

.....

Вера в то, что душа прежде чем уйти на "тот" свет, пребывает, какое-то время в воде, вероятнее всего исходит из представления о воде как некой промежуточной сфере между "тем" и этим светом. Это находит отражение во многих обычаях, связанных со смертью; вода становится средством, с помощью которого призывают душу умершего, через воду осуществляется контакт между двумя мирами.
Русские крестьяне ставили на подоконник чашку с водой, чтобы душа подкрепилась перед дальней дорогой на "тот" свет; лапландцы тоже после смерти ставили воду, чтобы душа могла искупаться; в Бельгии верили, что душа проходит через воду и очищается, прежде чем покинуть землю".

О символике дождя

В Красной книге Юнг пишет о своем сне про убийство героя Зигфрида:

"Как только он появился из-за поворота, мы выстрелили — и он упал лицом вниз — навстречу смерти. Мучимый раскаянием и отвращением к себе — ведь я погубил нечто столь величественное и прекрасное, — я бросился бежать. Мною двигал страх, что убийство раскроется. И тут обрушился ливень, и я понял, что он уничтожит следы преступления. Итак, я спасен, и жизнь продолжается. Но невыносимое чувство вины осталось".

"Дождь был символом отпущения напряжения; силы бессознательного были отпущены. Когда это случилось, это вызвало чувство облегчения".


Этот прием часто используют режиссеры, когда главный герой после драматичного и напряженного момента выходит под дождь.

Опыт активного воображения подтверждает, что вызвав образ дождя, то есть буквально ощутив, как он стекает по телу, можно достичь существенного расслабления.

В последнее время много думаю о надежде как о терапевтическом факторе.

У Корбетта читаю, что потеря надежды может становиться одной из центральных составляющих невротического страдания.

Человек перестает верить не только в то, что обстоятельства изменятся, но и в возможность собственной внутренней трансформации.

И интересно, что Ялом, рассуждая уже о групповой психотерапии, ставит внушение надежды первым среди лечебных факторов.

Он пишет, что надежда важна не только потому, что помогает человеку оставаться в терапии. Сама вера в возможность исцеления обладает терапевтическим действием: чем сильнее человек верит, что ему могут помочь, тем выше вероятность положительного результата.

Но меня больше всего занимает другое.

И Корбетт, и Ялом фактически говорят о надежде как о том, что существует не только внутри самого пациента.

Ялом отдельно подчеркивает значение веры терапевта в эффективность терапии. В группе к этому добавляется опыт других людей: человек видит тех, кто страдал похожим образом и уже смог пройти часть пути. Возможность изменения становится для него наблюдаемой реальностью.

И тогда я думаю о тех периодах терапии, когда у самого человека надежды действительно нет.

Не той красивой надежды, которую легко произнести словами «всё наладится», а глубинного ощущения, что впереди вообще существует какое-то будущее, в котором можно чувствовать иначе.

Возможно, в такие периоды надежда сначала существует между двумя людьми.

Терапевт удерживает возможность изменения до тех пор, пока человек снова не сможет удерживать ее самостоятельно.

И мне кажется важным, что это не обещание благополучного исхода. Мы не знаем, чем закончится болезнь, утрата, кризис, отношения, да и сама жизнь.

Терапевтическая надежда вообще не обязана означать веру в хороший финал.

Иногда она означает гораздо меньше и одновременно гораздо больше: с человеком еще может что-то происходить. Его психическая жизнь не закончилась в той точке, в которой сейчас ему кажется, что закончилась.

Мы так привыкли искать ответы снаружи - ждем, что жизнь сама объяснит, ради чего были все эти испытания, почему пришлось пройти через ту или иную боль.

Нам кажется, что смысл заложен в самих событиях, как скрытое послание в бутылке, которое нужно просто расшифровать.

Но события не имеют никакого смысла. Они нейтральны и глухи. Они - просто факты.

Смысл - это всегда рукотворный мост.

Мы ткем его сами из материала собственной жизни, из собственной готовности выдержать темноту. Смысл всегда подлинен не потому, что он был где-то записан во Вселенной до нас, а потому что он оплачен нашей собственной трансформацией.

И чтобы этот смысл родился, приходится пройти через самую пугающую часть внутреннего пути - признать, что внутри одной нашей психики разыгрывается вся драма целиком.

Я - и тот, кто умирает в кризисе, и тот, кто наносит этот смертельный удар старым иллюзиям.

Я - и свет сознания, и хтонический хаос, который стремится его поглотить.

И перестать проецировать это вовне - значит обрести тотальную внутреннюю устойчивость…