(1)

Итак, минуя показушную академичность, не боясь растерять остатки наблюдателей, самоцелью этого текста провозглашаю тактическую необходимость внести предельную ясность в тему, которую, казалось бы, уже пытался препарировать один предатель-перебежчик, убоявшийся «обращения Хайдеггера в нацизм».
О, да, вы не ошиблись, речь идет о всеми любимом за свою легкодоступность Хансе Йонасе – непрофильном специалисте, пускай и немецкого происхождения, не имеющего ничего общего с актуальной коптологией.
Его отвратительное варево студенистого серого вещества, вероятно перегретого под лучами Хайфы во время непродолжительных спекуляций в Иерусалиме, где ему так и не дали кафедру, выдало совершенно алогичный бессвязный продукт под названием Гностицизм, которым смело любит укрывать свою интеллектуальную несостоятельность пугливый русскоязычный читатель.

Служба в израильской армии, преподавание в Еврейском университете и личное присутствие, непосредственно, на местах исторических и имеющих непосредственное отношение к событиям, не помогли этому спекулянту от философии и истории утвердить свое имя ни на чем достойном, кроме как на поприще тиражирования откровенного мусора, искажающего природу гностического мифа до простой формулы с «падением Антропоса», «схождением (в разных позах) к дочерям человеческим», «гностицизм начался с Наг-Хаммади в 1945 году» и прочим инсинуациям, уже известным вам по самой простейшей эзотерической наррации.
А что же в этом плохого? Да, ничего, мой добрый друг, уподобляясь Плотину, полемизирующему с гностиками, отвечу тебе.
В самой библиотеке, возможно, совершенно не кроется великого зла, но именно оно пожирает сердца утверждающих ее предикативную ценность псевдо-апологетов, выдающих это малое и незначительное собрание за единоявленное откровение, на самом деле топчась на трупе удачной мистификации одного швейцарского продавца воздуха.
Именно это незначительное по своей масштабности, содержательности и влиятельности собрание из тринадцати кодексов приобрело особый статус некоего грандиозного гностического проекта только благодаря тому, что стало, в свое время, объектом интеллектуального стяжательства небезызвестного своим стремлением к профанации Карла Густавича Юнга!

Именно эта фигура, заспамившая огульным бумагомарательством реальную историю религии, превратила египетское открытие в персональное зеркало личных амбиций, открыв тем самым безграничные возможности для сбора звонких шекелей с доверчивых гоим.

Наг-Хаммади никогда не являлась для Густавича историческим памятником, но лишь антикварным элементом, который тот принялся немедля приватизировать под формат самобытной трактовки.
За пределами медийной экзальтации обнаруживается, что феномен Наг-Хаммади, возведенный в ранг универсального канона, представляет собой не что иное, как результат агрессивной экспроприации интеллектуального рынка, удачно спланированный ушлым швейцарцем, чье стремление к профанации исторического процесса ради обоснования собственных делирических конструктов не знало границ, что, фактически, превратило случайную египетскую находку в онтологическое доказательство истинности своих теоретических фантомов.

Присвоение первого кодекса не только в коллекцию, но и в собственное литературное наследие через попытки в не выдерживающую ни малейшей критики интерпретацию, закрепившее за ним одиозное именование «Кодекс Юнга», стало актом символической кастрации гностического мифа – истинный живой метафизический бунт и трансцендентный ужас перед демиургическим произволом были редуцированы до стерильной «прото-психологии» и «процесса индивидуации».
Гностицизм превратился в развлечение для скучающих толстосумов, а сама библиотека — в фетиш, будучи в действительности поздним, вторичным и глубоко специфичным срезом позднейшей и самой бесплодной ветви гностического знания, бесконечно далеким от тех интеллектуальных пожаров, что полыхали в Александрии и Риме на четыре столетия раньше.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(2)

Библиотека Наг-Хаммади, являющаяся по своей сути лишь узкорегиональным и нормативно-специфичным срезом коптского синкретизма IV века, стараниями ангажированных толкователей затмила собой куда более фундаментальные пласты традиции.
Подлинные же контуры гностической мысли начали проступать из небытия задолго до спекулятивного бума 1945 года, будучи явленными в памятниках, чья сотериологическая глубина и ритуальная сложность делают популярный гностицизм Юнга и Йонаса лишь поверхностной мистифицированной забавой для обывателей.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

2 МЕТОД И ИСТОК

(3)
(4)
(5)


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(3)

В первой части серии заметок ГНОСТИЦИЗМ установим общий порядок методологии изучения любого исторического артефакта, чтобы вооружить читателя инструментом для самостоятельной дезинфекции смыслов.

Когда речь заходит об архаической системе взглядов, существующей в современном пространстве лишь в виде несогласованных фрагментов, зачастую противоречивых или недостаточно информативных для создания целостной картины, первоочередной задачей становится выдвижение гипотезы о единой «точке сборки» — том изначальном смысловом ядре, что послужило фундаментом подхода или учения.

На этом этапе необходимо установить жесткие аналогии с доктринами, сходными по географии, направленности и содержанию. Пускай такой подход и граничит с наивной компаративистикой, именно он дает наиболее благие всходы там, где академическая предикативность заходит в тупик.
Следующим шагом становится верификация первоисточников, выражающаяся в поиске тех прямых письменных или устных свидетельств, что строго релевантны заявленной проблематике. Только после этого, на третьем уровне, возможна финальная ревизия авторитетов и их категоризация по степени аутентичности или, напротив, зависимости от чужеродных систем.
Именно здесь происходит выбраковка представителей и их категоризация по отличиям между собой и степени заимствования у схожих систем.

Итак, применим озвученные правила на практике, произведя анализ самых первых источников, изложивших содержании гностического мифа – к данной категории большинство коптологов относит богословские списки ересей, принадлежавшие апологетам и летописцам первых времен христианства.

Именно поэтому допустимо утверждать, что формирование научного дискурса вокруг гностического мифа на протяжении длительного времени оставалось заложником полемической оптики, выработанной ещё раннехристианскими ересиологами.
Вплоть до конца XIX века знание о гностиках почти исключительно опосредовалось текстами их идеологических противников, для которых гностические системы служили не предметом анализа, а, скорее, объектом дискредитации.
Так, Ириней Лионский в трактате Против ересей сознательно реконструировал гностические космогонии в утрированном виде, стремясь продемонстрировать их внутреннюю противоречивость и метафизическую абсурдность.

Епифаний Кипрский в своём фундаментальном Панарионе, первичный анализ которого удалось провести на открывающем стриме, посвященном разбору гностической литературы, пошёл ещё дальше, превратив описание ересей в своего рода фармакологию духовных ядов»ъ, где каждая доктрина подаётся как зараза, способная вызвать у читателя не только интеллектуальное, но и телесное отвращение. В результате гностицизм на протяжении столетий существовал в европейской мысли не как историческое явление, а как карикатурный негатив ортодоксии.

Ситуация принципиально изменилась на рубеже XIX–XX веков, когда немецкая Religionsgeschichtliche Schule предприняла попытку вырваться из этой теологической ловушки и рассмотреть гнозис как самостоятельный религиозно-исторический феномен поздней античности. Именно в рамках этого научного сдвига оформились несколько фундаментальных гипотез о генезисе гностического мифа, которые, несмотря на расхождения, задали координаты всех последующих исследований.
Одной из наиболее влиятельных стала позиция Адольфа фон Гарнака, который трактовал гностицизм как результат радикальной эллинизации раннего христианства. В его интерпретации гнозис представлял собой своего рода интеллектуальную мутацию евангельского послания, возникшую под давлением греческой метафизики.
Христианская вера, по Гарнаку, была переосмыслена в категориях платонизма, где живой библейский Бог трансформировался в трансцендентный Абсолют, история спасения — в метафизическую драму эманаций, а Христос становился космическим посредником абсолютного знания.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(4)

Таким образом, гностицизм рассматривался как «ересь», но не в богословском, а в культурно-историческом смысле, признаваясь симптом чрезмерной философизации христианства в эллинистическом мире.
Противоположную перспективу развивал Вильгельм Буссе, связанный с той же школой истории религий, но определившим не греческое, а восточное влияние на формирование гностических систем в качестве центрального предиката.

Буссе усматривал в гностическом мифе мощный ближневосточный субстрат, связанный с древними месопотамскими и иранскими представлениями. Фигуры Архонтов, многоуровневая структура небес, мотивы космического плена души и враждебности материального мира, по его мнению, восходят к деградировавшим божествам и демоническим силам шумеро-аккадского и вавилонского пантеонов. В этой интерпретации гностицизм не являлся продуктом внутреннего кризиса христианства, утверждая свое право на самостоятельное развитие в виде результата столкновения древневосточной демонологии с эллинистическим рационализмом и поздней иудейской апокалиптикой.

Особое место в историографии занимает фигура Рихарда Райтценштайна, чья теория радикализировала тезис о дохристианском происхождении гнозиса. Именно он рассматривал гностицизм как автономную религиозную традицию спасения, сформировавшуюся ещё до возникновения христианства и связанную прежде всего с иранским культурным ареалом.

Однако, в русскоязычной среде любителей прислушиваться к литературе Кураево-Меневского образца делиризации, где критической мысли и необходимости сверяться с немецкими источниками напрочь отказывают, преобладает расхожее заблуждение, что именно этот автор делал основной упор на проблематике учения апостола Павла, а само существование Райтценштайна ограничивается библиографическим словарем с двумя невнятными абзацами.

Именно поэтому, крайне впечатлительный и доверчивый русскоязычный читатель устраивает в своей кране восприимчивой модели отрицания реальности процедуру сращивания ограниченной информации из краткой заметки Александра Меня с истинным смыслом выдвинутой гипотезы, утверждая в тиражируемых заблуждениях, будто бы гностики структурно едины с учением Павла и от него ведут свою условную генеалогию.

Именно на этом спорном моменте, спешу заметить для всех не способных к перепроверке, что здесь нарушена последовательность научных интересов Райтценштайна, который изучал и гностиков и апостольское наследие с одновременным интересом и усердием, не проводя между этими теологическими единицами знака равенства.

Для перепроверки точности вышеозначенного заявления настоятельно предлагаю ознакомиться с работой 1926 года под названием Исследования древнего синкретизма в Иране и Греции, написанной совместно с Хансом Генрихом Шедером, а не с популяризаторской однозначностью нынешних или бывших, мертвых или живых представителей РПЦ.

Центральным элементом гностического мифа Райтценштайн считает мотив небесного Искупителя, который сам претерпевает падение, становясь моделью для эвакуации человеческой души из пут заявленной Демиургом ограниченности.

В рамках этой концепции гностицизм не выводится из христианства, а лишь вступает с ним во взаимодействие, заимствуя христианскую терминологию и фигуру Иисуса как одну из масок более древнего спасительного мифа.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(5)

При этом сам Райтценштайн не отрицал трансформаций гностических учений, настаивая на наличии у них собственного, изначально нехристианского смыслового ядра и, более того, подчеркивая, что волны гностиков вырождались, будучи сторонниками агрессивных аскетических практик, оставаясь в ограниченной памяти места своего условного существования как элемент предания или устной традиции, нередко возобновляемой спустя десятилетия новыми последователями, буквально, находившими отдельные артефакты мысли и начинавших практиковать все заново по этому образцу, достраивая и изменяя под собственные реалии.

Наконец, заключительной фигурой, внесший значительный вклад в понимание гностического феномена Карл Шмидт, чья работа с коптскими рукописями и ранними кодексами позволила сместить фокус с чисто генетических споров к конкретному историческому контексту поздней античности.

Шмидт одним из первых начал работу с Ахмимским или Берлинским кодексом, речь о котором пойдет далее, закрепив за гностически учением статус особой формы интеллектуальной и культурной адаптации.
В условиях нарастающего давления со стороны имперской власти и христианской ортодоксии гностические системы могли функционировать как убежище для образованных элит, стремившихся сохранить элементы античной метафизики, герметической традиции и восточной космологии.

После 380 года, когда законодательство Феодосия фактически поставило традиционное язычество вне закона, гнозис в этой перспективе предстает как форма метафизической мимикрии, в которой древние философские и мистериальные идеи начинают существовать под покровом библейской экзегезы и христианской символики, обеспечивая себе выживание в изменившейся политической и религиозной реальности империи.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

3 КОДЕКСЫ

(6)
(7)


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(6)

Если отбросить шумиху 1945 года, мы обнаружим куда более фундаментальные пласты, такие как это и Кодекс Аскью, обнаруженный первым в 1773 году и давший коптологии голос истинного, сложного и пугающего египетского синкретизма, и Брюсианский кодекс, найденный Джеймсом Брюсом в 1769-м, что проложило путь к пониманию древнейшей ритуалистики.
Наконец, нельзя игнорировать Берлинский кодекс 8502, найденный в 1896 году, который еще до всяких сенсаций представил миру Евангелие от Марии и Апокриф Иоанна.

Именно эти тексты, вместе с манихейскими находками из Турфана, составляют подлинную карту гностического архипелага, в то время как Наг-Хаммади, стараниями спекулянтов и «непрофильных специалистов», превратилась в раздутый бренд, скрывающий за своей обложкой куда более грандиозную и неудобную для массового читателя панораму совершенно примитивных иссечений позднего и самого скудного извода гностицизма.

Первым в этом ряду стоит Кодекс Аскью, ставший достоянием науки еще в 1773 году благодаря британскому врачу Энтони Аскью. Его центральный текст Pistis Sophia представляет собой глубоко христианизированный пласт гностицизма II–III веков, где воскресший Спаситель в течение одиннадцати лет обучает учеников тайнам высших миров. Состав памятника, включающий пять книг, сосредоточен на сложной сотериологии – это детальное описание падения Софии и её мучительного очищения.

Структура этого сочинения, описывающая тринадцать эонов и историю покаяния Софии, демонстрирует синтез раннехристианской сотериологии с античными представлениями о демонической власти созвездий и заключенных в них космических сил.

Проблема освобождения духа подается через систему гимнов и экзегезы, направленную на преодоление тирании планетарных объектов, чьи описания прямо восходят к халдейской мистике и позднеантичному неопифагореизму. Такое видение превращает трактат скорее в литургическую практику по взлому небесной тюрьмы духа и его возвышению до состояния обретения свободы.
Совершенно иную, дескриптивно-техническую природу гностического дискурса демонстрирует Брюсианский кодекс, приобретенный в Верхнем Египте в районе Меднетабу в 1769 году знаменитым шотландским путешественником и исследователем Джеймсом Брюсом.

Брюс был неоднозначной фигурой даже для своего времени – масоном, искателем истоков Нила и человеком, которого в Европе долгое время считали лжецом за его невероятные рассказы об Абиссинии. Однако, именно страсть к антиквариату позволила вывезти из Египта этот уникальный манускрипт на коптском языке, который после его смерти был передан в Бодлианскую библиотеку Оксфорда.

Центральные памятники этого манускрипта — Первая и Вторая книги Иеу, а также сопутствующий анонимный трактат, представляют собой репрезентативный образец прикладной теургии, редкий пример гностической теургии, где христианские образы служат лишь каркасом для субстрата александрийского герметизма.

В рамках изложенной в них системы восхождения христианская номенклатура выполняет функцию внешней оболочки для субстрата александрийского герметизма и позднеантичных магических технологий.
Содержание кодекса подчеркнуто прагматично, представляя собой систематизированное руководство по навигации духа в иерархии метафизических пространств. Текст содержит детальные описания пятидесяти двух сокровищниц света, а также строгие протоколы взаимодействия с их стражами.

Экзегеза здесь уступает место оперативной практике, а манускрипт изобилует сложными геометрическими схемами, магическими сигилами и вокальными формулами, предполагаюшими наличие имен-паролей, необходимыми для прохождения через эоны и нейтрализации власти архонтов. Вместо анализа внутренних состояний здесь предлагается внешняя, технологически выверенная механика преодоления демиургического космоса, что роднит его с традицией греческих магических папирусов.


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣

(7)

Greek Magical Papyri – гетерогенный массив текстов, происходящий преимущественно из фиванского региона и датируемый периодом со II века до н. э. по V век н. э. Эти манускрипты, собранные в единые гримуары из разрозненных записей бродячих магов и жреческих архивов, демонстрируют тот же тип синкретического мышления, что и Книги Иеу.

Использование специфических вокальных рядов и графических сигилов доказывает, что гностическая ритуалистика не была изолированным явлением, а органично впитывала методы управления астральным детерминизмом, характерные для эллинистического Египта.

Как и в случае с крупнейшими свитками PGM, практика здесь сосредоточена на инструментальном принуждении или обходе планетарных сил и демонов, сопоставимых с фигурами Архонтов. В этом контексте гнозис предстает не как морально-этическая доктрина или область психологических переживаний, а как безличная метафизическая механика.
Манускрипт, изобилующий схемами пятидесяти двух сокровищниц света, служит оперативным руководством, где успех восхождения духа зависит исключительно от точности воспроизведения формул и предъявления геометрических ключей-печатей. Подобная технологичность делает Брюсианский корпус фундаментальным доказательством того, что гностический проект изначально был ориентирован на объективное преодоление структуры демиургического космоса, а не на кабинетную рефлексию, на которой настаивают Юнг и Йонас.

(FORTSETZUNG FOLGT)


🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣