«Тень на пороге»

Луна плыла над крышами, серебряным серпом цепляясь за дымку осеннего тумана. В доме на окраине города, где обои давно пожелтели от времени, а полы скрипели, как старые кости, Rошка медленно обходила комнаты. Ее лапы ступали бесшумно, будто она уже стала призраком, но глаза — два зеленых угля — горели решимостью.

Она помнила все: как пришла в эту семью, как путешествовала по домам, и как несколько лет назад семья переехала сюда, как взрослые, уставшие от будней, перестали замечать трещины в штукатурке и пыль на книгах. Дом перестраивался, и все же он копил осадок, налет, нагар. А вместе с этим копилось и что-то другое — лень, равнодушие, привычка откладывать жизнь.

Кошка знала: пока она здесь, они не изменятся. Ее мягкие лапы подбирали крошки, чтобы не мыть пол; ее мурлыканье успокаивало детские слезы вместо слов.Она стала их щитом от ответственности, живым амулетом против окончательного взросления.

— Пора, — шепнула она лунному свету, лившемуся в окно.

На кухне, где кофе вечно подгорал из-за забывчивости хозяйки, Кошка оставила клочок шерсти диване. В ванной, где начинался очередной день, провела когтем по коврику, вытянув нить памяти. В спальне, коснулась холодным носом ладоней — прощание.

На рассвете, когда город еще спал, она выскользнула в приоткрытую форточку. За спиной остался скрип двери, впереди — аллея, усыпанная свежим снегом, который никак не мог войти в реальность. С каждым шагом тень Кошки становилась прозрачнее, а за ней, будто шлейф, тянулись призраки старого: пятно от вина на диване, сломанная люстра, невыполненные обещания. Она уносила их, как уносят мусор в зубах — аккуратно, без упрека.

Утром семья осталась в тишине, слишком громкой без топота кошачьих лап.
Они ждали, что из-за угла появится знакомая тень, зная что этого никогда уже не случиться.

Дни превратились в недели. В доме заскрипели молотки — забивали щели, куда дул ветер. Вынесли коробки с прошлым, вымыли окна, сквозь которые наконец пробилось солнце. Подросток, больше не слыша мурлыканья под ухо, сам научился варить какао. Кошка следила за этим издалека, сидя на крыше соседнего гаража. Ее лиловая шерсть теперь сливалась с ночью, но глаза по-прежнему горели — не грустью, а тихой гордостью.

Она стала легендой, призраком, который унес эпоху беспорядка. А когда в доме, уже пахнущем краской и свежим хлебом, появились котята — черный и трехцветка, неловкие, — Кошка, невидимая, коснулась его уха.
— Научи их, — прошептала она. — Чтобы не забыли снова.

И растворилась в рассвете, как дымка, оставив после себя только воспоминание — теплое, как след на подушке, куда больше никто не прыгал по утрам.

Она — тот шаткий мостик из нот флейты, что соединяет балкон «Себя» с подвалом «Того-Кого-Не-Признали». Её магия в том, что даже натянутая над пропастью верёвка становится местом для балета: она учит нас ходить по канату между «я светоч» и «я чудовище», жонглируя шипами как розами. Её альтруизм — алхимическая пробирка, где свинцовый стыд пытаются переплавить в золото анекдотов, а экзистенциальную тошноту — разлить по бокалам с узором «ретро».

Она — дипломат в холодной войне между ангелом на плече и бесом в жилетном кармане. Когда Тень начинает выть на луну одиночества, она надевает на неё бумажную корону, объявляет «царицей бала», и вальсирует с ней под фокстрот из разбитых часов.

Она заманивает спутников в свой карнавал, раздавая билеты с надписью «Райское чаепитие» — мелкими буковками внизу: «посуду мыть самостоятельно, драконы прилагаются». Её альтруизм — как сирена, поющая серенады на тонущем корабле: все думают, это приглашение к танцу, а на деле — инструкция по синхронному плаванию.

Её мазохистский гений — в умении шить костюмы из обрывков надежд для внутренних апокалипсисов. Она оборачивает стыд в шелка самоиронии, делает татуировки из шрамов, которые при дневном свете складываются в карикатуры. Даже когда Тень грызёт ей руки, она притворяется, что это «игра в прятки с вечностью», и пирует с демонами, подавая им пироги из дыма вместо начинки. «Ешьте, это же ваш любимый вкус — иллюзия насыщения!».

Апофеоз её цирка: она заставляет нас аплодировать собственному краху, превращая кости внутренних асуров в диковинные музыкальные инструменты. «Слышите? Эти ужасающие звуки — почти блюз», — говорит она, аккомпанируя себе на нервах, как на расстроенном пианино. И мы верим. Ибо без её безумных мостов через адские реки, мы бы так и остались на берегу, тыча пальцем в Тень с криком: «Это не я!».

P.S. В её вселенной даже Икар бы выжил — не потому, что воск не растаял, а потому, что она уговорила бы солнце притвориться настольной лампой. И все бы поверили.

Проснуться вновь — какая мука!
Часы бездушные звенят.
Прервав объятья сладкого недуга,
Встаёт несчастный, как солдат.

Прощай, подушка, друг священный!
Прощай, уют домашних стен!
Идёт он в мир, как раб смиренный,
Как узник, взятый в тяжкий плен.

А что за цель у сей неволи?
Чтоб хлеб насущный заслужить.
Страшась конца земной юдоли, Спешим мы медленно не жить.

Вот так, дрожа перед могилой,
Мы в гроб ложимся каждый день.
И называем это "милой
Привычкой". Что за дребедень!

Смешно, друзья! Боясь кончины,
Мы умираем много раз.
И в этом танце безпричинном
Сизиф завидует всем нам.

Но вдруг, средь суеты постылой,
Как луч в темнице, мысль пришла:
Не в битвах внешних наша сила,
А в том, чтоб жизнь внутри цвела.
 
Когда войну с собой окончим,
Оставив маски и броню,
Душа, как день весенний,
Поёт, приветствуя зарю.
 
И то, что бременем казалось,
Вдруг станет радостью простой.
Исчезнет жизненная вялость,
Когда ты в мире сам с собой.
 
Любовь к себе — вот ключ от плена!
Согласье с сутью — вот полёт!
И тот, кто внял сему смиренно,
В оковах даже волю обретёт.
 
Так пусть ярмо привычки давит—Внутри свободным будешь ты.
И эта мудрость нас избавит
От вечной с бытием вражды.

 Море внутри
 
В то утро, когда Хосе Аркадио все окончательно решил, небо висело над Макондо как опрокинутая чаша из синего стекла. Берег лежал перед ним, усыпанный ракушками, каждая из которых хранила эхо забытого разговора. Море дышало туманом, колыхавшимся над водой подобно дыханию спящего бога.
Хосе Аркадио стоял на кромке влажного песка, который хранил следы всех, кто приходил сюда до него и исчезал без следа, чувствуя, как каждая пядь его тела вибрирует от напряжения. Он слышал, как волны накатывают на берег с шумом, в котором явственно различались голоса. Они звали его по имени, которое он носил до рождения, тем самым именем и на том языке, которые он забыл, сделав первый вдох.
— Я иду, — прошептал он, и птицы на ближайших пальмах замолчали, будто услышав тайну, которую не следует повторять.
Он начал раздеваться. Сначала расстегнул пуговицы рубашки, освобождаясь от имени, дарованного ему при крещении в церкви, построенной еще до того, как время приобрело свое нынешнее течение. Затем снял ботинки, стряхивая с себя возраст — тридцать семь лет жизни в городе, где дожди пахли корицей. Брюки упали на песок вместе с его профессией, которую он выбрал не потому, что любил её, а потому что она позволяла ему не думать о том, кем он мог бы стать.
Обнаженный и безымянный, он ступил в воду. Она обняла его лодыжки прохладными пальцами, поднялась к коленям, коснулась бедер с нежностью первой любовницы. И с каждым шагом вперед мир позади становился все менее реальным, все более похожим на сон, который рассыпается при пробуждении.
Первая волна, ударившая в грудь, принесла с собой воспоминание о матери — о том, как она расчесывала волосы перед зеркалом в комнате, напоенной запахом гардений. Вторая волна была страхом — тем самым, что поселился под кроватью в пятилетнем возрасте и никогда не уходил полностью. Третья волна обрушилась мечтой о женщине с глазами цвета зеленого винограда, чье лицо он никогда не видел, но чье дыхание чувствовал на своем затылке в особенно одинокие ночи.
Хосе Аркадио поплыл, и с каждым гребком мир вокруг менялся. Вода стала густой, как расплавленное стекло, и сквозь нее проступали очертания подводных городов, похожих на те, что он видел во снах в детстве. Там были проспекты из костей давно забытых слов, площади, вымощенные обещаниями, которые никто не сдержал, и дворцы, построенные из моментов счастья, таких хрупких, что они рассыпались от прикосновения взгляда.
В глубине водорослевого леса, где каждый стебель был фразой, сказанной шепотом, он увидел Тень. Она была черной, как безлунная ночь, и имела его очертания, но размытые, словно увиденные сквозь стекло, запотевшее от дыхания.
— Я — то, что ты отвергал, — сказала Тень его голосом, но с интонацией, от которой по спине пробежали мурашки размером с муравьев. — Я помню, как ты плакал, когда умер твой пес, но сказал всем, что это пыль попала в глаза. Я помню твою ярость, твою похоть, твое малодушие.
Слова Тени ударили Хосе Аркадио с такой силой, что он почувствовал, как внутри что-то треснуло — словно в часах сломалась важная пружина. Боль была настолько острой, что он на мгновение забыл, как дышать под водой, и глотнул жидкость, ставшую густой, как мед воспоминаний.
Течение подхватило его и понесло дальше, к коралловым рифам, напоминающим скелет гигантского животного, умершего до того, как люди научились давать имена вещам. Там, в гроте, стены которого были покрыты письменами на языке, забытом даже богами, он встретил Аниму.
Она парила в воде, женщина с полупрозрачным лицом, в котором он узнавал черты всех женщин, когда-либо любимых им: изгиб губ матери, глаза первой возлюбленной, руки женщины, которую он мог бы полюбить, но прошел мимо на многолюдной улице.
— Ты искал меня в других, — сказала Анима голосом, который звучал как музыка, забытая при рождении. — А я ждала, когда ты вспомнишь меня во сне. Я была в каждой женщине, которую ты встречал, но ты видел только то, что хотел видеть. Я — твоя способность любить, твоя нежность, твоя интуиция, которую ты отрицал, потому что боялся быть слабым. Твоя чувственность, которую ты закрывал от боли.

Ее слова проникли в него, как лезвие тончайшего ножа, разрезая что-то важное внутри. Боль была сладкой и невыносимой одновременно. Хосе Аркадио почувствовал, как сердце сжимается, будто кто-то стиснул его в кулаке сожалений от пустоты не прожитого.
Глубже и глубже несло его течение времени, туда, где даже свет становился тяжелым и плыл в воде, как ртуть. В этой глубине, где тишина имела вес золота, он обнаружил подводную библиотеку. Книги плавали внутри прозрачных пузырей, словно мысли, не нашедшие выхода.
За столом из перламутра сидел Старец. Его борода колыхалась в воде, как живое существо, а глаза содержали мудрость всех прожитых и непрожитых жизней.
— Ты хочешь узнать, кто ты? — спросил Старец, не разжимая губ, и голос его звучал прямо в голове Хосе Аркадио. — Тогда научись слушать то, что между словами, и слышать то, что между вдохом и выдохом. Истина не в ответах, а в вопросах, которые ты боишься задать.
Каждое слово Старца било Хосе Аркадио, как молот кузнеца, придающий форму раскаленному металлу. Боль расходилась кругами, как от камня, брошенного в пруд воспоминаний. Что-то внутри него умирало — старое, привычное, удобное — оставляя место для чего-то нового, еще не оформившегося.
Старец растворился в воде, превратившись в стаю серебристых рыб, которые уплыли в разные стороны, унося с собой обрывки мудрости.
Хосе Аркадио погружался все глубже, туда, где даже время перестает течь и застывает, как смола, хранящая в себе древних насекомых. И в самой глубине своей души он увидел Свет.
Это не был ни солнечный свет, ни свет ламп, ни даже свет звезд. Это было сияние, которое существовало до того, как появилось слово "свет". Оно не имело формы, но обладало присутствием настолько мощным, что Хосе Аркадио почувствовал себя песчинкой перед лицом вселенной.
Самость не говорила. Она просто была. И в этом безмолвном присутствии Хосе Аркадио ощутил полноту бытия, которую не мог описать ни на одном из известных ему языков. Это было чувство целостности, словно все части его души — расколотые, разбросанные, потерянные — вдруг собрались воедино.
Но эта полнота оказалась последним ударом. Боль прошила его тело, как молния разрывает небо во время летней грозы. Сердце Хосе Аркадио остановилось. Он умер там, в глубине собственной души, растворившись в сиянии Самости, как капля дождя в океане.
А потом он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на берегу. Песок был все тем же песком, небо — тем же небом, а море дышало, как и прежде. Но сам он стал другим.
Вернувшись в город, Хосе Аркадио заметил, что когда торговец на рынке обманул его при расчете, изнутри поднялась Тень и заговорила его устами:
— Если ты еще раз попытаешься обмануть меня, весь город узнает, что ты делаешь с портретом мертвой жены соседа, когда думаешь, что никто не видит!
Слова были острыми, как лезвие бритвы, и торговец побледнел, словно увидел собственные секреты, написанные на стене.
Проходя мимо женщин на площади, Хосе Аркадио видел, как сквозь их черты проступает лик Анимы. В молодой матери, кормящей ребенка грудью, в старухе, торгующей свечами, в девушке с глазами, полными несбывшихся надежд — везде он узнавал ее. И это узнавание то бросало его в жар немедленной влюбленности, то повергало в ужас от внезапной близости.
Когда жизнь ставила его перед выбором, голос Старца звучал в глубине его существа:
— Помни, мальчик, что выбор делает не разум, а сердце, даже если язык говорит обратное.
А в моменты тишины, когда он оставался наедине с собой, внутри разгоралось сияние Самости — тихое и ясное, как маяк на краю мыса, указывающий путь кораблям, заблудившимся в ночи.
Однажды, сидя в кафе на центральной площади, Хосе Аркадио услышал колокол. Волны звука, расходясь делали видимыми во всех окружающих отражения своих собственных внутренних фигур: в глазах старого нищего — мудрость своего Старца; в походке молодого забияки — агрессию своей Тени; в жестах женщин — грацию своей Анимы.

— Теперь я знаю, кто вы… — прошептал он, улыбаясь
И в это мгновение над Макондо прошел дождь из желтых цветов, которые, падая на землю, превращались в бабочек с крыльями, на которых было написано имя каждого человека — настоящее имя, данное ему не родителями, а самой судьбой в момент зачатия вселенной.

МИСТЕРИЯ ИНИЦИАЦИИ МУЖЧИН
6–9 АВГУСТА Сайт проекта


🚀 ЧТО ЭТО?
3 дня погружения в сакральный мужской опыт — через глубинную психологию, испытания тела, встречу с вытесненным и заблокированным опытом, психологические практики и живые ритуалы.

💥 ДЛЯ ЧЕГО?
- Встретиться с собой настоящим (ты – не твоя работа, достижения,
социальная маска);
- Переоценить прожитый опыт;
- Перезагрузить идентичность («хороший парень», «жертва обстоятельств», «неудачник»);
- Осознать и преодолеть свои страхи;
- Осознать и переписать свои травмы, чтобы не передавать их своим детям;
- Осознать свою силу и принять силу рода;
- Принять ответственность за свои решения и свою жизнь;
- Сбалансировать жесткость и мягкость внутри себя;
- Обрести поддержку таких же как и ты;

🔥 КАК?
- Полное погружение – без телефонов и забот;
- Без стимуляторов - айяуаска, травы ит.д;
- Работа с предками, мужскими архетипами, мифами;
- Психологические практики и упражнения – в двойках, тройках;
- Активация и анализ бессознательного;
- Работа с травмами;
- Ритуалы и обряды;
- Физические испытания тела и духа;
- Племя братьев — мужские круги у костра;

⚡ ФОРМАТ:
✔ До 15 мужчин — осознанный отбор участников
✔ С 7:00 до 23:00 — плотная программа без "пустого" времени
✔ Натуральная и полезная еда – трехразовое питание

📍 ГДЕ?
Глэмпинг в 100 км от Москвы у реки — уединение, этническая музыка, запах хвои, огонь и ночное звездное небо.

Ведущий: Рыбалко Егор Андреевич - аналитический психолог (МААП: Скворцы, очно)

👉 Запись и детали на сайте

О мужественности

В мирке, где мальчикам твердят:
«Не плачь, терпи, ты не девчонка!»
Где чувства прячут, словно клад,
Растёт душа больная только.

Смешно, как мы куём мужчин:
«Не ной! Не жалуйся! Будь твёрдым!»
И вот, среди абсурдных льдин,
Мальчишка с сердцем гордым, мёртвым .

«Дерись! Будь первым! Будь главой!»
Какая странная забота:
Учить, что жизнь всегда есть бой,
А нежность — слабости работа.

«Не будь как баба», «Дай в ответ!»
Вот наставления абсурда.
А в них любви и правды нет,
Лишь маска каменна и скудна.

Поэт сказал бы с едкой болью:
«Смешон тот мир, где силой мерят честь.
Где мальчик должен жить чужою ролью,
Где мужество — умение не цвесть».

Итак, смотри: твердим мы детям
«Будь мужиком!», а смысл где?
Герой не тот, кто боль не встретил,
А кто познал себя в беде.

И в мире, полном странных правил,
Где мальчик должен «быть как сталь»,
Лишь тот свободу духа славил,
Кто смел нести и радость, и печаль.

О зыбкости мира и благодарности

Мир зыбок, словно дым над полем,
И сердце ищет в нём опор.
В других мы ищем свою долю,
Надежду, веру и простор.

Как нити ткём мы день за днём
Из встреч, из слов, из добрых дел,
И каждый жест считаем всем —
Залогом верности навек.

«Раз было — значит, будет вновь,
Раз дал — обязан дать опять,
Раз проявил ко мне любовь —
Не смеет больше изменять».

Но всё течёт, быстра река,
И даже камень точит время.
Душа людская — как строка,
Что пишет жизнь без принужденья.

Десятикратно руку жал —
Не значит будет и опять.
Не потому, что обещал
И предал клятвою некстати.

А потому, что жив, растёт,
Устал, или нашёл иную
Дорогу, что его ведёт
К судьбе заветной и простою.

И мы кричим: «Он должен был!
Она не вправе! Я рассчитывал!»
Но боль не в том, что кто-то жил
По-своему, — а что надеялся

Я мир сковать, как лёд зимой,
Чужою волей и руками,
Избегнуть встречи с пустотой
Свободы страхом между нами.

Взрослеть — не значит веру жечь,
А значит «должен» отпускать.
И понимать: людская речь
«Останусь» — это благодать.

Не долг исполнил благо дал,
Не обязательство — свобода.
И «должен» превратится в дар
«Благодарю!» — души природа.

В том сила есть и красота —
Принять текучесть бытия,
И пусть непрочны, но чисты
Мгновенья честности твои

Опора внутри

Зачем твердим мы «ты обязан»?
Откуда власть сих строгих слов?
Тем, что внутри мы не алмазны,
А мир зыбуч, как зыбкий кров.

Мы в страхе держимся за прежний
Знакомый образ и уклад.
Кто добр был — тот век в надежде
Быть должен, словно верный брат.

Но в этом «должен» — наши раны,
Неверие в свою звезду.
Мы ищем то, что постоянно
Себе не дарим на ходу:

Любовь безмерную, участье,
Опору в жизненной волне.
И требуем от ближних счастья,
Что сами прячем в глубине.

А кто тот «я», что ищет вечно
Опоры в ближних, не в себе?
Не тот, кто «добр», безупречен,
А тот, кто скрыт в глубокой тьме.

Тот «я», что чувствует всем сердцем,
Но часто спрятан под замком,
Когда быть «правильным» наследством
Считали в помысле любом.

А «быть с собой» — не мудрость книжна,
А чувства знать без всяких уз;
Желанья слушать не постыдно,
Как песню вольную без муз;

Быть в теле, не в мечтах витая,
И выдержать себя суметь,
Не требуя, чтоб жизнь иная
В других цвела, чтоб нас согреть.

Держать себя, не убегая
К другому с просьбой: "помоги",
Себя любить, не отвергая
Ни слабости, ни мощь души.

И коль найдешь в себе опору,
Нужда исчезнет управлять.
"Ты должен" канет в скоро,
А станет: "Готов я поддержать".

"Он предал" — в "он переменился,
И я с собою справлюсь сам".
Так в сердце мир установился,
И волен стал я и он сам.

Моя свобода, твоя тоже —
Как два ручья в одной реке,
Текущей к морю вечной жажды
Быть подлинным в своей судьбе.

Портрет материнский

О, как забавен жребий наш мужской!
Мы матерь чтим, но видим в ней не даму,
А некий образ, созданный тоской,
Живого Франкенштейна панораму.

Из девы кроткой, что Мария нам,
И Кали грозной соткан лик священный.
Мы молимся своим же миражам,
В плену у грёз, как узник вдохновенный.

Бежим от матушки во весь опор,
Клянём её заботы и советы,
Но, ах! Каков насмешливый укор —
Все наши страсти — материнских черт приметы!

Влюбляемся — и что за чудеса! —
В той деве зрим знакомые черты.
Ужель судьбы насмешка иль краса,
Что в женах наших — матушки следы?

Так шутит рок над слабостью мужской,
Так древний образ правит властно.
Мы мним себя свободными душой,
А сами — дети малые ужасно.

Исписанный лист становится чистым
Можно увидеть что было под ним
Старые буквы слагаются в письма
Время застыло и стало другим

Можно еще постоять на пороге
Можно и пламя свечи не задуть
Кто выбирает чужие дороги
Тот не увидит свой собственный путь

Старое время ушло и осталось
Замерло в луже засохшей крови
Все что не приняли мы вместе с болью
Вместе с собой через тьму принесли

в соавторстве с @TF2011

Возможность

Красотка Возможность
Хохочет и дразнит:
"Попробуй завладеть мной!" —
Смеется и манит.

Играет, провоцирует,
Томит и соблазняет,
Безумием пронзает,
Желанье разжигает.

Мы рвемся, алчем, жаждем
Ее в объятья сжать,
Но та, смеясь, ускачет,
Оставив нас страдать.

Она сама — лишь тени,
Пустые грезы лжи,
Пока из глуби темной
Не встанем за возжи

Кто душу распахнет
И тьму свою прольет
В реальность через боль —
Тот что-то обретет.

Но что никто не знает ,
И где конец пути...
Лишь шепчет нам  Возможность:
"Решись и соверши."

I. О спросе, или Женская тоска
Домашних стен усталая царица,
Среди пелёнок, кофе и хлопот,
В сетях охоты за покоем тщится
И подтвержденья чувствам жадно ждёт.

«Не я одна!» — душа её вопит, —
«Не я одна в сей участи страдаю!»
И вот экран уж истину твердит:
«Супруг тюфяк твой!» (Будто я не знаю!)

О, сладкий мёд всеобщего мученья!
«В одной ладье мы, сёстры по беде!»
Снимает с плеч он бремя размышленья:
Вина не в нас — в супружеской звезде!

Не с мужем речь вести, не к доктору идти —
Включи-ка ролик, праведно вздохни!

II. О предложении, или Фабрика мечтаний
А блогер — вовсе не товарищ, нет!
Он продавец, торгующий тоской.
Он знает, где болит, где спрятан след
Обиды, что томится под корой.

Он данные листает каждый день,
По кликам боль находит без труда.
Как знахарь, что нашёл в душе мишень,
Готовит яд — отрава навсегда.

Два типа лжи он продаёт умело:

Муж-недотёпа — жалок он, смешон:
Роняет торт, забыл про юбилей,
Шкаф собирает криво — сам сражён,
«Мой лучше? Или тот же дуралей?»

А вот второй — красив, умел и гладок:
Без повода цветы приносит в дом,
С детьми играет, для жены так сладок,
Готовит ужин с радостью, с теплом.

Но это — яд! На фоне тех видений
Любой живой супруг уж слишком мал.
Она находит тьму его падений —
«Вот как бывает! Мой — сплошной провал».

он продает не правду а мечту
тьму упакованную в красоту
И чем больнее бьет он в слепоту
Тем выше прибыль рвётся в высоту

III. О круге замкнутом, или Perpetuum mobile
Жена на мужа смотрит с раздраженьем,
В экране ищет утешенья свет:
«Все мужики такие!» — подтвержденье
Находит там, где вовсе правды нет.

Но это лишь сильнее душу ранит:
Сравнив экран и будни без прикрас,
Она всё новых роликов достанет —
Надеется унять тоски запас.

А блогер спрос увидев, множит снова
Контент всё злей — замкнулся круг!
Обида крепнет с каждого просмотра,
И алгоритм считает клики вслух.

IV. О сути дела, или Цифровой опиум
Вот суть всего во всей своей красе:
Несчастные — обманчивой мечты рабы,
Чтоб оправдать свой жребий в пустоте,
Глотают ложь продажной ворожбы.

Лжецы растут на том страданье,
Всё градус повышая день за днём.
Реальных бед — лишь отрицанье,
От их решенья — бегство напролом.

Круговорот! Не влага камень точит —
Экран неслышно душу обесточит.
Один продаст, другой твердит: «Довольно!»
Но смотрит вновь — изъян сидит в нём больно.

А алгоритмам нет нужды до чести,
Они по сути — хищники без дна.
Мы сами создали орудье мести,
И нас на эшафот ведёт она.

С эшафота путь — к простому слову,
Где нет героев, жертв и палачей.
Не в виртуальном блеске, в жизни новой,
А в правде будней — ключ любви твоей.

PS
Читатель, коль с супругой вышла драма —
Закрой смартфон и слово брось в ответ.
Не в роликах найдёшь любви бальзама,
А в разговоре — вот спасенья свет.

— Мне скучно, бес.
— Что делать, Фауст?
— Развлеки меня собой.

— Чем развлечь? Я эхо в пустоте.
— Прекрасно. Крикну — ты ответишь.
— Твоим же голосом.
— Тем слаще ложь.

— Ты жаждешь?
— Да.
— Налить?
— Налей.
— Но чаша та пуста, а я — сама лишь жажда.
— Напьюсь тобой. Томленье жажды
не хуже хмеля, право.

— Змея глотает хвост. Ей сытно?
— Нет. Но есть чем заниматься.
— Актёр играет залу без людей.
— Зато с каким огнём!
— Я сам себе сдаю колоду.
— И что ж?
— Всегда я в проигрыше.
— Всегда, но сам себе.

— Ты бежишь от знанья, что ты мёртв.
— Бегу.
— Куда? Ведь я — то ты.
— Но в этом весь побег. Змея что ловит хвост
и забывает миг, что это — часть её.

— Игра закончится?
— Когда умру.
— Но ты давно мертвец.
— Затем играю.

— Начнём?
— Мы не кончали.

...и избави нас от лукавого...

— От кого?
— От беса.
— Это я.
— Затем молюсь.

— Но ты есть я.
— Уж знаю.
— Змея желает хвост себе отсечь?
— Хоть на мгновенье.

— Отрубленный, он вырастет.
— Но миг свободы стоит боли.
— Свободы от себя?
— Да.
— Не бывает.

— Знаю.
— И всё ж молишься?
— Молюсь.
— Кому? Я ж есть ты.
У беса для себя прощенья просишь?

— Да.
— И сам себе прощаешь?
— Нет.
— Вот в том и ад.

— Затем молюсь.
— Затем и искушаю.

ХОРОШО - это русская версия HORROR SHOW

О свободе и рабстве человека

Заброшен я не по желанью,
Рождён средь времени, теней —
Но вопреки судьбы веленью
Душой стремлюсь вперёд скорей.

Я раб? Иль всё же я свободен?
Старинный, вечный этот спор.
Рождён в оковах я природных,
Но дух мой рвётся на простор.

Живём мы в сумраке забвенья,
Бежим от собственной тоски,
Проводим дни без озаренья,
Чужою проживая дни.

Страшнее плена — страх души,
Страх пустоты, страх бытия,
Страх перед истиной в тиши —
Он убивает, не щадя.

Но первый шаг к свободе — знанье,
Хоть труден и болезнен путь:
Взглянуть в лицо своим изъянам
И тьму в себе не обмануть.

Нельзя избрать — не умереть,
Нельзя от времени сокрыться,
Но выбрать можно — как смотреть
И как решиться не сломиться.

Та воля — не в незнанье уз,
А в том, как их переносить,
Не в отрицанье вечных нужд,
А в том, как совесть не сгубить.

Хотел бы властвовать собой?
Узнай сперва свою неволю,
Смирись пред собственной судьбой —
И обретёшь желанну долю.

Заброшены мы — но творим,
Обусловлены — но решаем,
Подвластны року — но парим,
В паденье к небесам взлетаем.

Не полный раб, не властелин,
А путник меж двойных дорог,
Где каждый бродит сам, один,
Пока не подведёт итог.

И мудрость не в концах пути,
А в силе напряженье снесть:
Меж волей, рабством — так идти,
Чтоб и позор вместить, и честь.

Достаточно ль велик для той
Судьбы, что мне дана от века?
Не раб иль царь я над собой —
А смел ли быть я человеком?

Свобода — не венец, не трон,
Не состояние покоя,
А труд осознанных времён,
Живой и честный спор с собою.

Так буду ж я в своих цепях
Свободен волею ума —
И в неизбежных бедах, днях
Найду я света семена.

Не избежать мне смертных врат,
Не отменить условий дней —
Но проживу я жизнь не так,
Как раб, а властелин страстей!

Пусть заброшен я судьбой,
Пусть обречён на тленье, тьму —
Но выбираю — быть собой,
И этим рабство разорву!

Записки о всеобщем приговоре
Забавная штука. Когда аргументы иссякают и разум, устав от собственной комедии, опускает занавес, на сцену выходит тяжёлая артиллерия. Не логика — миф. Не «почему я так живу», а «все так живут». Великое оправдание, принятое большинством голосов, где каждый — и судья, и соучастник.

Прекрасный механизм, надо признать. Человек, обнаружив в себе трещины, вместо того чтобы мучительно подбирать клей, объявляет весь мир хрустальным сервизом с заводским браком. «Все разбиты, дорогой. Таков дизайн». Это не исцеление — это сговор молчания. Комфортная серая зона, где перестаёшь быть раненым индивидуумом и становишься статистической единицей всеобщего неблагополучия.

Что мы хороним под этим могильным камнем «нормальности»?

Прежде всего — бунт. Мятеж против абсурда собственного существования требует титанических сил. Гораздо экономичнее капитулировать, рядиться в робу среднестатистического жителя и, усмехаясь, говорить: «Свобода? Одиночество? Да бросьте, это у вас романтизм. Посмотрите вокруг — все спят, и сон их вполне устраивает». Так рождается не покой, а добровольная спячка духа.

Во-вторых, уникальность собственной трагедии. Признать, что твоя боль, твоя раздробленность — это твоё уникальное, личное произведение искусства, слишком дерзко. Это накладывает обязательства автора. Куда как легче сдать её в архив под грифом «Типовое страдание, экземпляр № 3 789 221». Это превращает жизнь из личной драмы (пусть и плохо сыгранной) в скучный массовый тираж.

И, наконец, ответственность. Жить «как все» — значит подписать договор с небытием. Ты больше не обязан думать, выбирать, чувствовать остроту краёв. Ты — песчинка в песчаной буре, и твоё движение предопределено. Великолепная алиби для того, чтобы никогда не родиться по-настоящему.

Так и стоим, господа, на этой солнечной площади жизни, вежливо кивая друг другу, с лёгкой усмешкой принимая правила игры, в которую, кажется, никто из нас не верит. Мы отлично сыграли свою роль в этом театре абсурда, где главный герой — толпа, а сюжет — её же оправдание.

А может быть стоит создать других "Всех"?
«Все великие душевнобольные сомневались в своей норме».

«Все, кто хоть чего-то стоил, чувствовали себя не в своей тарелке».
Если уж цепляться за призраков, пусть это будут призраки с хорошей родословной

Но, разумеется, к тебе это не относится, мой изысканный читатель? Ты-то ведь не входишь в число этих «всех»