ОТ «ЭТОЙ СТРАНЫ» ДО «ВАЙБА»: КАК ЗА ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА СМЕНИЛСЯ НАШ СЛОВАРЬ
В «этой стране» живут этастранцы.
Словно в России они иностранцы
Язык - самый честный социолог. Опросам можно не верить, статистику можно оспорить, но если целое поколение перестало произносить одни слова и начало произносить другие, значит, что-то действительно произошло. Вот десять сдвигов лексического фона, по которым Россию двухтысячного года можно отличить от России нынешней быстрее, чем по фотографиям.
1. «Эта страна» → «наша страна». В девяностые и ранние двухтысячные оборот «в этой стране» был почти паролем: говорящий сообщал, что он здесь как бы проездом, просто рейс задерживается на пару десятилетий. Сегодня формула практически исчезла из публичной речи: говорят «наша страна», «у нас». Дистанция, встроенная в указательное местоимение, перестала быть модной: одни искренне сменили оптику, другие поняли, что за «эту страну» теперь спрашивают. Так или иначе, местоимение сменилось с указательного на притяжательное, а это, между прочим, целая философия в одной букве грамматики.
2. «Евроремонт» ушёл вместе с арками из гипсокартона. Слово, в котором помещалась вся мечта конца девяностых: чтобы было «как там». Евроремонт, евроокна, евродвери - приставка «евро-» работала знаком качества. Сегодня слово звучит как «магнитофон „Романтик“»: ремонт теперь «дизайнерский», «под ключ» или «в стиле джапанди». Мечта «как там» рассосалась частично, потому что сделали «как здесь», частично, потому что «там» стало сложнее съездить свериться.
3. Челнок, ларёк, «крыша» → маркетплейс, ПВЗ, самозанятый. Целый экономический словарь девяностых вымер, как мамонты. Вместе с экосистемой. Челнока заменил маркетплейс, ларёк - пункт выдачи заказов, а «крышу» - служба поддержки, которая, в отличие от предшественницы, хотя бы отвечает по скрипту. Показательно, что новые слова - сплошь канцелярско-цифровые: экономика из героического эпоса превратилась в интерфейс.
4. Великая менеджерская инфляция. В нулевые «менеджер» пережил то же, что рубль в девяносто восьмом: слово было у всех, а ценность стремилась к нулю. Менеджер по продажам, менеджер по клинингу, менеджер торгового зала: так называлась почти любая работа, кроме, кажется, президента. Потом началась дедолларизация словаря: уборщица побыла «клининг-оператором», продавец стал «консультантом», а офисные люди разбежались по «тимлидам», «продактам» и «проджектам». Менеджеров стало меньше, а работы, что характерно, столько же.
5. Взлёт и падение «гламура». Середина нулевых: гламур это целая идеология, с журналами, рублёвскими хрониками и стразами на всём, что не движется. Слово было настолько всюду, что успело родить собственную антитезу («гламурненько» как приговор). Сегодня «гламурный» звучит так же свежо, как «стильный молодёжный сотовый телефон». Нишу заняли «лакшери», «эстетика» и «old money», то есть гламур не умер, он просто сделал вид, что он тут давно и вообще наследственный.
6. «Нанотехнологии» → «нейросети». У каждой эпохи есть слово-волшебная палочка, которым машут над любым проектом, чтобы он получил финансирование. В конце нулевых это были «нанотехнологии» Слово прошло классический путь: гимн, анекдот, забвение. Вакансию главного заклинания заняли «нейросети» и «ИИ». Отличие эпох: нанотехнологии обещали и не показывались, а нейросеть - вот она, уже пишет вам поздравление тёще. Что не отменяет подозрения, что часть «внедрений ИИ» Это те же нанотехнологии, только с чат-ботом.
7. «Стабильность» - карьера одного существительного. В девяностые слово жило в объявлениях банков («стабильный доход») и звучало как несбыточное. В нулевые оно переехало в политический словарь и стало главной валютой эпохи: стабильность предъявляли как достижение, ею объясняли, ради неё терпели. Потом у слова появился иронический двойник - «стабильно» в значении «опять то же самое» («ну чё там? стабильно»). Редкий случай, когда одно слово успело побыть мечтой, программой и мемом.
В «этой стране» живут этастранцы.
Словно в России они иностранцы
Язык - самый честный социолог. Опросам можно не верить, статистику можно оспорить, но если целое поколение перестало произносить одни слова и начало произносить другие, значит, что-то действительно произошло. Вот десять сдвигов лексического фона, по которым Россию двухтысячного года можно отличить от России нынешней быстрее, чем по фотографиям.
1. «Эта страна» → «наша страна». В девяностые и ранние двухтысячные оборот «в этой стране» был почти паролем: говорящий сообщал, что он здесь как бы проездом, просто рейс задерживается на пару десятилетий. Сегодня формула практически исчезла из публичной речи: говорят «наша страна», «у нас». Дистанция, встроенная в указательное местоимение, перестала быть модной: одни искренне сменили оптику, другие поняли, что за «эту страну» теперь спрашивают. Так или иначе, местоимение сменилось с указательного на притяжательное, а это, между прочим, целая философия в одной букве грамматики.
2. «Евроремонт» ушёл вместе с арками из гипсокартона. Слово, в котором помещалась вся мечта конца девяностых: чтобы было «как там». Евроремонт, евроокна, евродвери - приставка «евро-» работала знаком качества. Сегодня слово звучит как «магнитофон „Романтик“»: ремонт теперь «дизайнерский», «под ключ» или «в стиле джапанди». Мечта «как там» рассосалась частично, потому что сделали «как здесь», частично, потому что «там» стало сложнее съездить свериться.
3. Челнок, ларёк, «крыша» → маркетплейс, ПВЗ, самозанятый. Целый экономический словарь девяностых вымер, как мамонты. Вместе с экосистемой. Челнока заменил маркетплейс, ларёк - пункт выдачи заказов, а «крышу» - служба поддержки, которая, в отличие от предшественницы, хотя бы отвечает по скрипту. Показательно, что новые слова - сплошь канцелярско-цифровые: экономика из героического эпоса превратилась в интерфейс.
4. Великая менеджерская инфляция. В нулевые «менеджер» пережил то же, что рубль в девяносто восьмом: слово было у всех, а ценность стремилась к нулю. Менеджер по продажам, менеджер по клинингу, менеджер торгового зала: так называлась почти любая работа, кроме, кажется, президента. Потом началась дедолларизация словаря: уборщица побыла «клининг-оператором», продавец стал «консультантом», а офисные люди разбежались по «тимлидам», «продактам» и «проджектам». Менеджеров стало меньше, а работы, что характерно, столько же.
5. Взлёт и падение «гламура». Середина нулевых: гламур это целая идеология, с журналами, рублёвскими хрониками и стразами на всём, что не движется. Слово было настолько всюду, что успело родить собственную антитезу («гламурненько» как приговор). Сегодня «гламурный» звучит так же свежо, как «стильный молодёжный сотовый телефон». Нишу заняли «лакшери», «эстетика» и «old money», то есть гламур не умер, он просто сделал вид, что он тут давно и вообще наследственный.
6. «Нанотехнологии» → «нейросети». У каждой эпохи есть слово-волшебная палочка, которым машут над любым проектом, чтобы он получил финансирование. В конце нулевых это были «нанотехнологии» Слово прошло классический путь: гимн, анекдот, забвение. Вакансию главного заклинания заняли «нейросети» и «ИИ». Отличие эпох: нанотехнологии обещали и не показывались, а нейросеть - вот она, уже пишет вам поздравление тёще. Что не отменяет подозрения, что часть «внедрений ИИ» Это те же нанотехнологии, только с чат-ботом.
7. «Стабильность» - карьера одного существительного. В девяностые слово жило в объявлениях банков («стабильный доход») и звучало как несбыточное. В нулевые оно переехало в политический словарь и стало главной валютой эпохи: стабильность предъявляли как достижение, ею объясняли, ради неё терпели. Потом у слова появился иронический двойник - «стабильно» в значении «опять то же самое» («ну чё там? стабильно»). Редкий случай, когда одно слово успело побыть мечтой, программой и мемом.
8. Пришёл терапевт - принёс словарь. Ещё лет пятнадцать назад про тяжёлого человека говорили «характер такой», про усталость - «соберись», а про хамство - «ну он же начальник». Теперь у всего этого есть имена: «токсичный», «выгорание», «личные границы», «абьюз», «газлайтинг». Психотерапевтическая лексика - самая масштабная интервенция в бытовой русский за четверть века. Побочный эффект предсказуем: слова пришли быстрее, чем смыслы, и «токсичным» нынче может оказаться коллега, попросивший отчёт в срок.
9. «Оптимизация» - эвфемизм на госслужбе. Честное математическое слово сделало в русском языке блестящую бюрократическую карьеру. «Оптимизация расходов» - будут резать бюджет. «Оптимизация сети поликлиник» - до поликлиники теперь сорок минут на автобусе. «Оптимизация штата» - обновите резюме. Народ выучил перевод мгновенно: услышав «оптимизацию», ни один человек в России уже не ждёт, что чего-то станет больше.
10. «Удалёнка», «созвон», «самоизоляция» - слой 2020 года. Пандемия за пару месяцев вживила в язык целый пласт: «самоизоляция» (слово-кентавр: сам, но принудительно), «дистант», «зум» как глагол в перспективе («назумимся»). Ушёл вирус - слова остались: «созвон» и «удалёнка» уже не эпидемиология, а образ жизни. По скорости внедрения с этим слоем может соперничать разве что молодёжный: пока писался этот пост, «кринж» успел устареть, а «вайб» - пройти путь от сленга до слова, которое произносит ваш директор.
Что в сухом остатке? Четверть века назад словарь описывал страну, которая куда-то мучительно перебиралась: «евро-», «эта страна», «стабильный доход» как фантастика. Нынешний словарь описывает страну, которая обустроилась внутри себя и своих интерфейсов: маркетплейсы, созвоны, границы (личные), нейросети. Язык, как всегда, никого не спросил - просто зафиксировал. И продолжает: следующее слово-эпоха наверняка уже произнесено где-то в комментариях. Мы его пока не заметили. Заметим лет через пять, когда перестанем без него обходиться.
9. «Оптимизация» - эвфемизм на госслужбе. Честное математическое слово сделало в русском языке блестящую бюрократическую карьеру. «Оптимизация расходов» - будут резать бюджет. «Оптимизация сети поликлиник» - до поликлиники теперь сорок минут на автобусе. «Оптимизация штата» - обновите резюме. Народ выучил перевод мгновенно: услышав «оптимизацию», ни один человек в России уже не ждёт, что чего-то станет больше.
10. «Удалёнка», «созвон», «самоизоляция» - слой 2020 года. Пандемия за пару месяцев вживила в язык целый пласт: «самоизоляция» (слово-кентавр: сам, но принудительно), «дистант», «зум» как глагол в перспективе («назумимся»). Ушёл вирус - слова остались: «созвон» и «удалёнка» уже не эпидемиология, а образ жизни. По скорости внедрения с этим слоем может соперничать разве что молодёжный: пока писался этот пост, «кринж» успел устареть, а «вайб» - пройти путь от сленга до слова, которое произносит ваш директор.
Что в сухом остатке? Четверть века назад словарь описывал страну, которая куда-то мучительно перебиралась: «евро-», «эта страна», «стабильный доход» как фантастика. Нынешний словарь описывает страну, которая обустроилась внутри себя и своих интерфейсов: маркетплейсы, созвоны, границы (личные), нейросети. Язык, как всегда, никого не спросил - просто зафиксировал. И продолжает: следующее слово-эпоха наверняка уже произнесено где-то в комментариях. Мы его пока не заметили. Заметим лет через пять, когда перестанем без него обходиться.
FOUNDATION
В чём философский смысл сериала «Основание»
Айзек Азимов стал одним их моих любимых писателей до того, как я узнал, что он мой земляк. Так что в этом посте нет ничего местечкового😊
Посмотрел «Основание» от Apple. Экранизация вольная - некоторые ворчат, и понятно почему, - но, как ни крути, достойная: она сохранила главное. Азимовский вопрос. А вопрос этот старше самой фантастики: можно ли просчитать историю?
Хари Селдон, математик с Трантора, отвечает: можно. Не судьбу отдельного человека. но судьбу квадриллионов. Психоистория устроена как термодинамика: одну молекулу не предскажешь, поведение газа - легко. Империя рухнет, тёмные века неизбежны, но их можно сжать с тридцати тысяч лет до одной тысячи. Для этого и создаётся Основание - страховой полис цивилизации.
Конструкция красивая. И не новая. Лаплас ещё в 1814 году мечтал о демоне, который, зная положение всех частиц мира, прочтёт будущее как открытую книгу. Старина Толстой в эпилоге «Войны и мира» требовал от науки «интегрировать бесконечно малые стремления людей» и вывести законы истории. Селдон это Лаплас и Толстой, доведённые до логического конца: история как уравнение.
И тут Азимов делает ход, ради которого, по-моему, и стоит читать - а теперь и смотреть - «Основание». В уравнение входит Мул. Мутант, единичная личность, которой в статистике не было и быть не могло. План, безупречно работавший три столетия, ломается об одного человека. Закон больших чисел знает всё о толпе и… ничего о тебе.
Достоевский сформулировал это раньше и злее: человек назло всем таблицам и арифметике захочет «по своей глупой воле пожить». Дважды два четыре - уже не жизнь, а начало смерти, говорил его подпольный герой. Мул и есть подпольный человек галактического масштаба. Свобода - та погрешность, которую не устранить из истории. Потому что она и есть история.
Так в чём же смысл? Азимов написал не гимн предсказанию и не его некролог. Он написал нечто более тонкое: массы просчитать можно, а вот управлять историей, не оставив в ней места свободе, нельзя. Недаром даже Селдону понадобилась Вторая Академия - живые люди, правящие уравнение на ходу.
А теперь оглянитесь. Предиктивные алгоритмы уже сегодня просчитывают наше поведение увереннее, чем Селдон - падение Трантора: что купим, за кого проголосуем, куда на историческом повороте свернём. Психоистория перестала быть фантастикой и стала бизнес-моделью. И азимовский вопрос возвращается к нам в полный рост: остаётся ли в просчитанном мире место для Мула?
Хочется верить, что дважды два не всегда четыре.
В чём философский смысл сериала «Основание»
Айзек Азимов стал одним их моих любимых писателей до того, как я узнал, что он мой земляк. Так что в этом посте нет ничего местечкового😊
Посмотрел «Основание» от Apple. Экранизация вольная - некоторые ворчат, и понятно почему, - но, как ни крути, достойная: она сохранила главное. Азимовский вопрос. А вопрос этот старше самой фантастики: можно ли просчитать историю?
Хари Селдон, математик с Трантора, отвечает: можно. Не судьбу отдельного человека. но судьбу квадриллионов. Психоистория устроена как термодинамика: одну молекулу не предскажешь, поведение газа - легко. Империя рухнет, тёмные века неизбежны, но их можно сжать с тридцати тысяч лет до одной тысячи. Для этого и создаётся Основание - страховой полис цивилизации.
Конструкция красивая. И не новая. Лаплас ещё в 1814 году мечтал о демоне, который, зная положение всех частиц мира, прочтёт будущее как открытую книгу. Старина Толстой в эпилоге «Войны и мира» требовал от науки «интегрировать бесконечно малые стремления людей» и вывести законы истории. Селдон это Лаплас и Толстой, доведённые до логического конца: история как уравнение.
И тут Азимов делает ход, ради которого, по-моему, и стоит читать - а теперь и смотреть - «Основание». В уравнение входит Мул. Мутант, единичная личность, которой в статистике не было и быть не могло. План, безупречно работавший три столетия, ломается об одного человека. Закон больших чисел знает всё о толпе и… ничего о тебе.
Достоевский сформулировал это раньше и злее: человек назло всем таблицам и арифметике захочет «по своей глупой воле пожить». Дважды два четыре - уже не жизнь, а начало смерти, говорил его подпольный герой. Мул и есть подпольный человек галактического масштаба. Свобода - та погрешность, которую не устранить из истории. Потому что она и есть история.
Так в чём же смысл? Азимов написал не гимн предсказанию и не его некролог. Он написал нечто более тонкое: массы просчитать можно, а вот управлять историей, не оставив в ней места свободе, нельзя. Недаром даже Селдону понадобилась Вторая Академия - живые люди, правящие уравнение на ходу.
А теперь оглянитесь. Предиктивные алгоритмы уже сегодня просчитывают наше поведение увереннее, чем Селдон - падение Трантора: что купим, за кого проголосуем, куда на историческом повороте свернём. Психоистория перестала быть фантастикой и стала бизнес-моделью. И азимовский вопрос возвращается к нам в полный рост: остаётся ли в просчитанном мире место для Мула?
Хочется верить, что дважды два не всегда четыре.
О ВОЗРАСТЕ ПОЛИТИКА
Вчера по телевизору показали Трампа и Эрдогана. Камера взяла обоих в полный рост, и оба шли одинаково: мелким шагом, осторожно, с той стариковской заботой о равновесии, которую не спрячешь ни костюмом, ни протоколом. Одному 80, другому 72. За этими походками - армии, ядерные арсеналы, судьбы сотен миллионов.
И я опять вспомнил Азимова.
В «Камешке в небе» он описал Землю будущего, где каждого, кому исполнилось шестьдесят, отправляют на обязательную смерть. Ресурсов мало - старики лишние. Азимов писал это как варварство. И был прав: возрастной ценз по паспорту та же «шестидесятка», только мягче. Ясные головы бывают и в 85, а потухшие - в 50.
Но у того же Азимова есть ответ поглубже. В его романах о космонитах жители Авроры и Солярии живут по три с лишним века. Казалось бы - цивилизация мудрецов. Выходит наоборот: чем длиннее жизнь, тем сильнее страх её потерять. Космониты перестают рисковать, перестают меняться, держатся за нажитое и… застывают. Галактику в итоге заселяют короткоживущие земляне, которым нечего терять, кроме будущего.
Вот в чём дело. Опасен не возраст тела, опасен возраст власти. Человек, просидевший в кресле двадцать лет, стареет как правитель, даже если бегает марафоны: он уже не строит будущее, он охраняет прошлое. Своё прошлое.
Поэтому мой ответ на вопрос о предельном возрасте двойной.
Формальный: вступать в высшую должность не позже 70-ти. Не потому, что после семидесяти глупеют, а потому, что руководитель должен успеть застать последствия собственных решений. На своей шкуре, а не в мемуарах.
Сущностный: ограничивать надо не годы жизни, а годы власти. Два срока - и на выход, в любом возрасте. Доказал, что снова можешь – пусть народ решит. Азимовские космониты погибли не от старости, а от несменяемости.
Старость не диагноз. Диагноз это когда страна вглядывается в походку лидера, чтобы угадать собственное будущее.
Вчера по телевизору показали Трампа и Эрдогана. Камера взяла обоих в полный рост, и оба шли одинаково: мелким шагом, осторожно, с той стариковской заботой о равновесии, которую не спрячешь ни костюмом, ни протоколом. Одному 80, другому 72. За этими походками - армии, ядерные арсеналы, судьбы сотен миллионов.
И я опять вспомнил Азимова.
В «Камешке в небе» он описал Землю будущего, где каждого, кому исполнилось шестьдесят, отправляют на обязательную смерть. Ресурсов мало - старики лишние. Азимов писал это как варварство. И был прав: возрастной ценз по паспорту та же «шестидесятка», только мягче. Ясные головы бывают и в 85, а потухшие - в 50.
Но у того же Азимова есть ответ поглубже. В его романах о космонитах жители Авроры и Солярии живут по три с лишним века. Казалось бы - цивилизация мудрецов. Выходит наоборот: чем длиннее жизнь, тем сильнее страх её потерять. Космониты перестают рисковать, перестают меняться, держатся за нажитое и… застывают. Галактику в итоге заселяют короткоживущие земляне, которым нечего терять, кроме будущего.
Вот в чём дело. Опасен не возраст тела, опасен возраст власти. Человек, просидевший в кресле двадцать лет, стареет как правитель, даже если бегает марафоны: он уже не строит будущее, он охраняет прошлое. Своё прошлое.
Поэтому мой ответ на вопрос о предельном возрасте двойной.
Формальный: вступать в высшую должность не позже 70-ти. Не потому, что после семидесяти глупеют, а потому, что руководитель должен успеть застать последствия собственных решений. На своей шкуре, а не в мемуарах.
Сущностный: ограничивать надо не годы жизни, а годы власти. Два срока - и на выход, в любом возрасте. Доказал, что снова можешь – пусть народ решит. Азимовские космониты погибли не от старости, а от несменяемости.
Старость не диагноз. Диагноз это когда страна вглядывается в походку лидера, чтобы угадать собственное будущее.
👍3
ПОЧЕМУ ВЫДУМАННОМУ МИРУ НУЖНА СВОЯ ФИЛОСОФИЯ
Есть простой тест, отличающий серьёзную художественную вещь от развлекательной поделки: попробуйте задать её миру вопрос, которого нет в сюжете. Поделка молчит - за декорацией пустота. Серьёзный мир отвечает. Потому что автор продумал не только «что случилось», но и «как всё устроено»: свою космологию, свою космогонию, свою антропологию. Не для того, чтобы вывалить это на читателя, - а чтобы каждая сцена стояла на фундаменте, а не на фанере.
«Дозоры» Сергея Лукьяненко - редкий в русской фантастике пример, где этот фундамент виден насквозь. Разберём его по этажам.
Антропология: кто такие Иные. Первое, что делает Лукьяненко, - переворачивает привычную иерархию. Иные - маги, оборотни, вампиры, ведьмы - кажутся высшей ступенью: они сильнее, живут веками, ходят сквозь изнанку мира. Но в «Сумеречном дозоре» выясняется горькая правда: Иной - не сверхчеловек, а человек с изъяном. Его собственный «магический темперамент» ниже человеческого. Обычные люди излучают Силу - Иные её только поглощают. Маг - не творец, а потребитель; не солнце, а линза. Вся его мощь - чужое, взятое тепло. Это уже не фэнтезийная условность, это философское высказывание: элита, живущая за счёт тех, кого презрительно зовёт «людьми», сильна ровно настолько, насколько щедры её доноры.
Светлые и Тёмные: этика вместо субстанции. Второй ход ещё изящнее. Свет и Тьма здесь - не добро и зло как космические вещества. Сторона определяется в момент первого входа в Сумрак: с чем ты туда шагнул - со страхом и злобой или с надеждой, - тем и станешь. Навсегда. Дальше разница чисто этическая. Тёмный берёт Силу из человеческой боли, страха, ярости - и живёт для себя; его знамя - свобода. Светлый берёт из радости и любви - и живёт для других; его знамя - служение. Но заметьте глагол: берут оба. Светлый - такой же потребитель человеческой энергии, просто с другой диетой и другой риторикой. Поэтому Тёмные у Лукьяненко так убедительно говорят: мы честнее - мы хотя бы не называем это заботой.
Отношения с миром: Договор и арифметика добра. Тысячелетняя война сторон закончилась не победой, а бухгалтерией - Великим Договором. Ночной Дозор (Светлые) следит за Тёмными, Дневной Дозор (Тёмные) - за Светлыми, над обоими стоит Инквизиция. Ключевой механизм - баланс вмешательств: каждое доброе чудо Светлых оплачивается лицензией на равное по силе злое вмешательство Тёмных. Вылечил одного - разрешил проклясть другого. Добро в этом мире не бесплатно; у него есть курс обмена. Отсюда главный нерв всех шести романов: самые страшные вещи творят не злодеи, а светлые стратеги, готовые заплатить чужой болью за большое будущее счастье.
Космология: Сумрак. Мир «Дозоров» - слоёный. Под нашей реальностью лежит Сумрак: серая изнанка, где время вязнет, а на первом слое растёт синий мох, питающийся человеческими эмоциями. Глубже - слои всё более чужие и голодные. А на самом дне - кольцо: последний слой замыкается на наш собственный мир. Трансцендентного «снаружи» нет. Некуда сбежать, не к кому апеллировать - ни рая над головой, ни ада под ногами, только этажи одного и того же дома.
Космогония: откуда это всё. И потому источник у этого мироздания один - сам человек. Сумрак питается человеческими эмоциями. Иные питаются Сумраком.. В поздних романах Сумрак и вовсе обнаруживает что-то вроде собственной воли - не декорация, а почти субъект со своими интересами. Магическая вселенная Лукьяненко порождена не богами, а человечеством - его страхами, надеждами и страстями. Люди, самые бесправные существа этого мира, оказываются его единственным творцом.
Теперь главное. Все знаменитые дилеммы Антона Городецкого - можно ли причинить малое зло ради большого добра, чем Светлый начальник отличается от Тёмного, имеет ли право сторона добра лгать - работают не потому, что автор красиво их сформулировал. Они выведены из устройства мира, как теоремы из аксиом. Если Светлые - тоже потребители, то их моральное превосходство - вопрос, а не ответ. Если добро оплачивается злом по курсу, то любой подвиг - сделка. Мораль здесь вырастает из онтологии, а не приклеена к ней скотчем.
Есть простой тест, отличающий серьёзную художественную вещь от развлекательной поделки: попробуйте задать её миру вопрос, которого нет в сюжете. Поделка молчит - за декорацией пустота. Серьёзный мир отвечает. Потому что автор продумал не только «что случилось», но и «как всё устроено»: свою космологию, свою космогонию, свою антропологию. Не для того, чтобы вывалить это на читателя, - а чтобы каждая сцена стояла на фундаменте, а не на фанере.
«Дозоры» Сергея Лукьяненко - редкий в русской фантастике пример, где этот фундамент виден насквозь. Разберём его по этажам.
Антропология: кто такие Иные. Первое, что делает Лукьяненко, - переворачивает привычную иерархию. Иные - маги, оборотни, вампиры, ведьмы - кажутся высшей ступенью: они сильнее, живут веками, ходят сквозь изнанку мира. Но в «Сумеречном дозоре» выясняется горькая правда: Иной - не сверхчеловек, а человек с изъяном. Его собственный «магический темперамент» ниже человеческого. Обычные люди излучают Силу - Иные её только поглощают. Маг - не творец, а потребитель; не солнце, а линза. Вся его мощь - чужое, взятое тепло. Это уже не фэнтезийная условность, это философское высказывание: элита, живущая за счёт тех, кого презрительно зовёт «людьми», сильна ровно настолько, насколько щедры её доноры.
Светлые и Тёмные: этика вместо субстанции. Второй ход ещё изящнее. Свет и Тьма здесь - не добро и зло как космические вещества. Сторона определяется в момент первого входа в Сумрак: с чем ты туда шагнул - со страхом и злобой или с надеждой, - тем и станешь. Навсегда. Дальше разница чисто этическая. Тёмный берёт Силу из человеческой боли, страха, ярости - и живёт для себя; его знамя - свобода. Светлый берёт из радости и любви - и живёт для других; его знамя - служение. Но заметьте глагол: берут оба. Светлый - такой же потребитель человеческой энергии, просто с другой диетой и другой риторикой. Поэтому Тёмные у Лукьяненко так убедительно говорят: мы честнее - мы хотя бы не называем это заботой.
Отношения с миром: Договор и арифметика добра. Тысячелетняя война сторон закончилась не победой, а бухгалтерией - Великим Договором. Ночной Дозор (Светлые) следит за Тёмными, Дневной Дозор (Тёмные) - за Светлыми, над обоими стоит Инквизиция. Ключевой механизм - баланс вмешательств: каждое доброе чудо Светлых оплачивается лицензией на равное по силе злое вмешательство Тёмных. Вылечил одного - разрешил проклясть другого. Добро в этом мире не бесплатно; у него есть курс обмена. Отсюда главный нерв всех шести романов: самые страшные вещи творят не злодеи, а светлые стратеги, готовые заплатить чужой болью за большое будущее счастье.
Космология: Сумрак. Мир «Дозоров» - слоёный. Под нашей реальностью лежит Сумрак: серая изнанка, где время вязнет, а на первом слое растёт синий мох, питающийся человеческими эмоциями. Глубже - слои всё более чужие и голодные. А на самом дне - кольцо: последний слой замыкается на наш собственный мир. Трансцендентного «снаружи» нет. Некуда сбежать, не к кому апеллировать - ни рая над головой, ни ада под ногами, только этажи одного и того же дома.
Космогония: откуда это всё. И потому источник у этого мироздания один - сам человек. Сумрак питается человеческими эмоциями. Иные питаются Сумраком.. В поздних романах Сумрак и вовсе обнаруживает что-то вроде собственной воли - не декорация, а почти субъект со своими интересами. Магическая вселенная Лукьяненко порождена не богами, а человечеством - его страхами, надеждами и страстями. Люди, самые бесправные существа этого мира, оказываются его единственным творцом.
Теперь главное. Все знаменитые дилеммы Антона Городецкого - можно ли причинить малое зло ради большого добра, чем Светлый начальник отличается от Тёмного, имеет ли право сторона добра лгать - работают не потому, что автор красиво их сформулировал. Они выведены из устройства мира, как теоремы из аксиом. Если Светлые - тоже потребители, то их моральное превосходство - вопрос, а не ответ. Если добро оплачивается злом по курсу, то любой подвиг - сделка. Мораль здесь вырастает из онтологии, а не приклеена к ней скотчем.
В этом и состоит необходимость философской проработки. Мораль без онтологии - проповедь: автор просто сообщает, что хорошо, а что плохо. Онтология без морали - каталог выдуманных существ, энциклопедия для фанатов. И только их сцепка рождает то, ради чего вообще существует серьёзная литература: мир, который не даёт ответы, а умеет держать вопрос. Читатель закрывает книгу - а вопрос остаётся. Но уже на другом, более глубоком, уровне осмысления.
Среди моих подписчиков есть те, кто сам пишет свои романы. Не смею давать советы, я не писатель. Просто – пожелание. Когда садитесь рисовать свой мир, начинайте не с героя и не с сюжета. Начните с трёх вопросов: как устроено это мироздание, откуда оно взялось и что в нём такое человек. Ответите ясно для себя - сюжет придёт сам. Не ответите - получится декорация. А декорации, даже очень дорогие, молчат.
Среди моих подписчиков есть те, кто сам пишет свои романы. Не смею давать советы, я не писатель. Просто – пожелание. Когда садитесь рисовать свой мир, начинайте не с героя и не с сюжета. Начните с трёх вопросов: как устроено это мироздание, откуда оно взялось и что в нём такое человек. Ответите ясно для себя - сюжет придёт сам. Не ответите - получится декорация. А декорации, даже очень дорогие, молчат.
СЧАСТЬЕ - В СЕМЬЕ
Где живёт счастье
Мы привыкли искать счастье где-то впереди. Вот закрою проект, вот куплю квартиру, вот съезжу наконец в отпуск и тогда заживу. Знакомая логика: счастье как приз, который выдают за достижения.
Но вот что странно. Почти сто лет в Гарварде идёт самое долгое исследование человеческой жизни: учёные десятилетиями наблюдают за одними и теми же людьми: их карьерами, доходами, здоровьем. И главный вывод оказался почти скандальным в своей простоте. Не деньги, не статус и не слава предсказывают, будет ли человек счастлив и даже здоров в старости. Предсказывают - тёплые близкие отношения. Проще говоря, семья.
Если задуматься, это логично. Работа ценит нас за функцию. Соцсети - за картинку или прикольную историю. И только дома нас любят просто так: уставших, невыспавшихся, без достижений. Семья - единственное место, где не нужно ничего доказывать. Это и есть тыл, из которого потом берутся силы на всё остальное.
Про радость родительства я уже писал много раз. Дополнительный акцент: дети это ещё и возвращённое зрение. Взрослый глаз замыливается: лужа это грязь, снег это пробки на дорогах и т.д. А ребёнок берёт тебя за руку, и лужа снова становится морем, а снег - чудом. Дети не отнимают жизнь, как пугают циники. Они возвращают её резкость. А уж сколько смысла добавляют!
И ещё одно, самое тихое. Однажды каждый из нас задаёт себе вопрос: а что останется? Проекты закроются, должности займут другие. Останутся те, кому ты читал вслух, кого учил кататься на велосипеде, с кем пил чай на кухне в четверг вечером. Ничего особенного не происходило в тот четверг. Просто это и было счастье. А мы думали, что оно ждёт нас где-то впереди.
Оно не впереди. Оно рядом. Обнимите своих сегодня.
Где живёт счастье
Мы привыкли искать счастье где-то впереди. Вот закрою проект, вот куплю квартиру, вот съезжу наконец в отпуск и тогда заживу. Знакомая логика: счастье как приз, который выдают за достижения.
Но вот что странно. Почти сто лет в Гарварде идёт самое долгое исследование человеческой жизни: учёные десятилетиями наблюдают за одними и теми же людьми: их карьерами, доходами, здоровьем. И главный вывод оказался почти скандальным в своей простоте. Не деньги, не статус и не слава предсказывают, будет ли человек счастлив и даже здоров в старости. Предсказывают - тёплые близкие отношения. Проще говоря, семья.
Если задуматься, это логично. Работа ценит нас за функцию. Соцсети - за картинку или прикольную историю. И только дома нас любят просто так: уставших, невыспавшихся, без достижений. Семья - единственное место, где не нужно ничего доказывать. Это и есть тыл, из которого потом берутся силы на всё остальное.
Про радость родительства я уже писал много раз. Дополнительный акцент: дети это ещё и возвращённое зрение. Взрослый глаз замыливается: лужа это грязь, снег это пробки на дорогах и т.д. А ребёнок берёт тебя за руку, и лужа снова становится морем, а снег - чудом. Дети не отнимают жизнь, как пугают циники. Они возвращают её резкость. А уж сколько смысла добавляют!
И ещё одно, самое тихое. Однажды каждый из нас задаёт себе вопрос: а что останется? Проекты закроются, должности займут другие. Останутся те, кому ты читал вслух, кого учил кататься на велосипеде, с кем пил чай на кухне в четверг вечером. Ничего особенного не происходило в тот четверг. Просто это и было счастье. А мы думали, что оно ждёт нас где-то впереди.
Оно не впереди. Оно рядом. Обнимите своих сегодня.
👍3❤2
О ВРАЖЕСКОЙ СТРАТЕГИИ УДАРОВ ПО НАШИМ НПЗ
Как нас учили на военной кафедре, война есть уничтожение военного потенциала противника (живая сила, техника, вооружение, ВПК, склады, центры принятия решений, военные логистические узлы и пр.). Но эта война неклассическая.
Почему противник бьет не сразу по всем нашим НПЗ, а каждую ночь выбирает по одному-два объекта? У Запада ведь есть ресурсы ударить сразу по всем объектам критической инфраструктуры. Потому что одномоментное шоковое событие не приводит к обвалу власти. Большой удар – сразу сплачивает нацию.
Поэтому противником выбрана стратегия «тысячи порезов». Здесь не военная задача, а политическая. Врагу нужно накапливать критическую массу народного недовольства.
Что делать? Наша цель – сохранить непрерывность власти при любых вводных. Для этого:
1. Усилить защиту объектов критической инфраструктуры. Ускорить создание групп территориальной обороны. Человек с обычным охотничьим ружьем может держать периметр по 150 метров слева и справа от себя. Если через каждые 300 метров выставить бойца теробороны, то у нас хватит добровольцев, которые минимизируют попадания. Да, БПЛА может подняться выше, но тогда он станет виден для системы ПВО и его собьют.
2. Сопровождать танкеры с топливом боевыми вертолетами. Хотя бы в наших территориальных водах. В частности, в Азовском море.
3. В регионах перед выборами стараться отделять военно-политическое от хозяйственного. Пока наши люди находятся в стадии неприятия масштаба угрозы. На фронте мы продолжаем продвигаться, топливный кризис как-то решаем, в магазинах все есть. Но… Запад не остановится и стадия неприятия не вечна.
Как нас учили на военной кафедре, война есть уничтожение военного потенциала противника (живая сила, техника, вооружение, ВПК, склады, центры принятия решений, военные логистические узлы и пр.). Но эта война неклассическая.
Почему противник бьет не сразу по всем нашим НПЗ, а каждую ночь выбирает по одному-два объекта? У Запада ведь есть ресурсы ударить сразу по всем объектам критической инфраструктуры. Потому что одномоментное шоковое событие не приводит к обвалу власти. Большой удар – сразу сплачивает нацию.
Поэтому противником выбрана стратегия «тысячи порезов». Здесь не военная задача, а политическая. Врагу нужно накапливать критическую массу народного недовольства.
Что делать? Наша цель – сохранить непрерывность власти при любых вводных. Для этого:
1. Усилить защиту объектов критической инфраструктуры. Ускорить создание групп территориальной обороны. Человек с обычным охотничьим ружьем может держать периметр по 150 метров слева и справа от себя. Если через каждые 300 метров выставить бойца теробороны, то у нас хватит добровольцев, которые минимизируют попадания. Да, БПЛА может подняться выше, но тогда он станет виден для системы ПВО и его собьют.
2. Сопровождать танкеры с топливом боевыми вертолетами. Хотя бы в наших территориальных водах. В частности, в Азовском море.
3. В регионах перед выборами стараться отделять военно-политическое от хозяйственного. Пока наши люди находятся в стадии неприятия масштаба угрозы. На фронте мы продолжаем продвигаться, топливный кризис как-то решаем, в магазинах все есть. Но… Запад не остановится и стадия неприятия не вечна.
ПЯТЬ СТАДИЙ ПРИНЯТИЯ НЕИЗБЕЖНОГО, ИЛИ КУДА ВЕДЁТ ВНУТРЕННИЙ НАВИГАТОР
У психики есть встроенный навигатор. Когда жизнь внезапно перекрывает привычную дорогу - ломается чайник, отменяется отпуск, понедельник снова наступает, - он не молчит. Он ведёт нас через пять остановок. Психиатр Элизабет Кюблер-Росс описала их ещё в 1969 году, и с тех пор все мы ездим примерно по одной карте.
1. Отрицание. «Продолжайте движение прямо». Моста впереди уже нет, но навигатор уверен: сейчас всё наладится. Это не глупость - это амортизация. Психика выигрывает время, чтобы новость не обрушилась на нас вся сразу.
2. Гнев. «Кто вообще проектировал эту развязку?!» Виноваты дорожники, погода, начальник, кот. Злость выглядит некрасиво, но у неё своя работа: она возвращает энергию, когда опускаются руки.
3. Торг. «А если срезать дворами?» Мы обещаем вселенной бегать по утрам, если она отменит дедлайн. Вселенная обычно не перезванивает. Но сам звонок важен: так мы прощупываем, что ещё осталось в наших руках.
4. Депрессия. «Сигнал потерян». Тихий участок дороги, где не хочется ни газовать, ни разговаривать. Это не поломка - психика подводит итоги. Если тихий участок затянулся на недели, это не слабость, а повод взять штурмана: близкого человека или специалиста.
5. Принятие. «Маршрут перестроен». Не «вы проиграли» и не «сдавайтесь», а именно перестроен. Старой дороги больше нет, зато появилась новая, и по ней уже можно ехать.
И важное. Стадии не ходят строем. Можно проскочить гнев, застрять в торге, дважды вернуться в отрицание - навигатор невозмутимо скажет «через 300 метров - разворот» и даже не оштрафует. Это не экзамен, который надо сдать без ошибок. Это просто карта, на которой удобно находить себя.
Вы прибыли. Кот, кстати, ждал вас здесь с самого начала: он живёт на стадии принятия с рождения. Есть чему поучиться.
Бонус: та же история в пяти знаках препинания
Отрицание - частица «не»: «это не со мной». Гнев -«!!!». Торг - сослагательное наклонение: «а вот если бы…». Депрессия - многоточие… (если оно затянулось это повод для заботы, а не для стыда). Принятие - точка. А после точки, как известно, начинается новый абзац.
У психики есть встроенный навигатор. Когда жизнь внезапно перекрывает привычную дорогу - ломается чайник, отменяется отпуск, понедельник снова наступает, - он не молчит. Он ведёт нас через пять остановок. Психиатр Элизабет Кюблер-Росс описала их ещё в 1969 году, и с тех пор все мы ездим примерно по одной карте.
1. Отрицание. «Продолжайте движение прямо». Моста впереди уже нет, но навигатор уверен: сейчас всё наладится. Это не глупость - это амортизация. Психика выигрывает время, чтобы новость не обрушилась на нас вся сразу.
2. Гнев. «Кто вообще проектировал эту развязку?!» Виноваты дорожники, погода, начальник, кот. Злость выглядит некрасиво, но у неё своя работа: она возвращает энергию, когда опускаются руки.
3. Торг. «А если срезать дворами?» Мы обещаем вселенной бегать по утрам, если она отменит дедлайн. Вселенная обычно не перезванивает. Но сам звонок важен: так мы прощупываем, что ещё осталось в наших руках.
4. Депрессия. «Сигнал потерян». Тихий участок дороги, где не хочется ни газовать, ни разговаривать. Это не поломка - психика подводит итоги. Если тихий участок затянулся на недели, это не слабость, а повод взять штурмана: близкого человека или специалиста.
5. Принятие. «Маршрут перестроен». Не «вы проиграли» и не «сдавайтесь», а именно перестроен. Старой дороги больше нет, зато появилась новая, и по ней уже можно ехать.
И важное. Стадии не ходят строем. Можно проскочить гнев, застрять в торге, дважды вернуться в отрицание - навигатор невозмутимо скажет «через 300 метров - разворот» и даже не оштрафует. Это не экзамен, который надо сдать без ошибок. Это просто карта, на которой удобно находить себя.
Вы прибыли. Кот, кстати, ждал вас здесь с самого начала: он живёт на стадии принятия с рождения. Есть чему поучиться.
Бонус: та же история в пяти знаках препинания
Отрицание - частица «не»: «это не со мной». Гнев -«!!!». Торг - сослагательное наклонение: «а вот если бы…». Депрессия - многоточие… (если оно затянулось это повод для заботы, а не для стыда). Принятие - точка. А после точки, как известно, начинается новый абзац.
👍1
ЧЕТЫРЕ ПРЕДМЕТА, КОТОРЫЕ ВОЗВРАЩАЮТ ВЫСШЕЙ ШКОЛЕ СМЫСЛ
Минобрнауки подтвердило: в новой модели высшего образования «История», «Философия», «Основы российской государственности» и «Русский язык» станут обязательными для студентов всех направлений - от программистов до хореографов.
Кто-то уже ворчит: зачем инженеру Платон? Отвечу.
Университет никогда не был курсами повышения квалификации. Он даёт профессию и… картину мира. Последние десятилетия образование дробили на компетенции и модули и получили специалистов, которые отлично решают задачи, но затрудняются ответить, зачем. Общий культурный код - язык, история, мысль - оказался необязательной опцией. А страна, где выпускник вуза не знает собственной истории и не умеет спорить о ценностях, беззащитна: пустое место в голове всегда заполняет чужой смысл.
Суверенитет начинается не с границ, а с головы. Технологический суверенитет строят инженеры, но защищает его тот, кто понимает, ради чего строит. Русский язык есть операционная система нашей культуры. История - её память. Государственность - её архитектура. А философия - иммунная система мышления.
О философии - особо. Именно сейчас она перестала быть «сухой теорией». Когда нейросети пишут тексты, решают задачи и имитируют рассуждение, неотчуждаемым преимуществом человека остаётся способность ставить вопросы, а не только получать ответы. Философия учит именно этому: отличать знание от мнения, аргумент от манипуляции, смысл от информационного шума. В мире, где идёт война смыслов, это уже не эрудиция - это техника безопасности.
Да, всё решит исполнение: скучный лектор способен убить и Аристотеля. Значит, задача вузов не «отчитать часы», а зажечь. Но сам принцип верен: сильная страна начинается с людей, которые знают, кто они, откуда и зачем они в этом лучшем из миров.
Инженер, читавший Канта, спроектирует мост не лучше другого инженера, с трудом сдавшего философию на тройку. А вот решение, где и для кого его строить, примет осмысленнее.
Минобрнауки подтвердило: в новой модели высшего образования «История», «Философия», «Основы российской государственности» и «Русский язык» станут обязательными для студентов всех направлений - от программистов до хореографов.
Кто-то уже ворчит: зачем инженеру Платон? Отвечу.
Университет никогда не был курсами повышения квалификации. Он даёт профессию и… картину мира. Последние десятилетия образование дробили на компетенции и модули и получили специалистов, которые отлично решают задачи, но затрудняются ответить, зачем. Общий культурный код - язык, история, мысль - оказался необязательной опцией. А страна, где выпускник вуза не знает собственной истории и не умеет спорить о ценностях, беззащитна: пустое место в голове всегда заполняет чужой смысл.
Суверенитет начинается не с границ, а с головы. Технологический суверенитет строят инженеры, но защищает его тот, кто понимает, ради чего строит. Русский язык есть операционная система нашей культуры. История - её память. Государственность - её архитектура. А философия - иммунная система мышления.
О философии - особо. Именно сейчас она перестала быть «сухой теорией». Когда нейросети пишут тексты, решают задачи и имитируют рассуждение, неотчуждаемым преимуществом человека остаётся способность ставить вопросы, а не только получать ответы. Философия учит именно этому: отличать знание от мнения, аргумент от манипуляции, смысл от информационного шума. В мире, где идёт война смыслов, это уже не эрудиция - это техника безопасности.
Да, всё решит исполнение: скучный лектор способен убить и Аристотеля. Значит, задача вузов не «отчитать часы», а зажечь. Но сам принцип верен: сильная страна начинается с людей, которые знают, кто они, откуда и зачем они в этом лучшем из миров.
Инженер, читавший Канта, спроектирует мост не лучше другого инженера, с трудом сдавшего философию на тройку. А вот решение, где и для кого его строить, примет осмысленнее.
ЧТО МЕЛЬНИЧЕНКО НАПИСАЛ В THE ECONOMIST И ЗАЧЕМ
9 июля The Economist сделал то, чего не делал с 2022 года: отдал трибуну действующему российскому миллиардеру. Андрей Мельниченко - основатель «Еврохима», под санкциями США и ЕС, из России не уехал. Опубликовал эссе «Why a broken Russia is bad for the world». Рядом журнал выпустил собственный материал по итогам 60 часов интервью с ним и редакционную колонку. Это не случайная публикация: она вышла сразу после саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля, где Россия названа «долгосрочной угрозой евроатлантической безопасности».
О чём текст. Мельниченко разбирает четыре сценария послевоенной России, которые обсуждают на Западе, и бракует каждый.
Униженная Россия на периферии Запада - путь к реваншизму: «Россия не Веймарская Германия, но структурная логика та же: если сломать суверенитет крупной исторической нации, он возвращается в более опасной форме».
Россия как сырьевой сателлит Китая - сомнительная ценность и для Пекина: зависимый партнёр рано или поздно начнёт вырываться.
Распад страны - борьба за ядерный арсенал и конец системы сдерживания.
Изоляция по северокорейской модели - крепость в вечной мобилизации, где невозможны наука, технологии и капитал.
Общий диагноз: все четыре сценария нацелены на демонтаж российского суверенитета и потому любая сделка на таких условиях даст не мир, а паузу между фазами конфликта. Пятый сценарий, его собственный: «суверенная Россия» - государство, которое меряет величие благополучием граждан, предсказуемо для внешнего мира и рассматривает крупный бизнес как стратегический ресурс. Ключевая формула для западного читателя: выбирать придётся не между дружественной и враждебной Россией, а между предсказуемой и непредсказуемой.
Теперь о замысле. Это не фронда и не «раскол элит», как поспешили прочитать некоторые комментаторы. Мельниченко не критикует ни Кремль, ни военную операцию. The Economist прямо пишет, что он «не бросает вызов существующей власти, а предлагает ей свои услуги и надеется стать архитектором перемен». Текст работает в обе стороны. Западным элитам - аргумент от прагматики: сломанная Россия опаснее сильной, готовьтесь договариваться с той, что есть. Москве - заявка на роль: человек, способный говорить с Западом на его языке и площадках, предъявляет себя как канал будущей послевоенной нормализации. А, по сути, это манифест русского крупного капитала после завершения глобализации: интеграция в западную систему закрыта, изоляция неприемлема, остаётся опора на национальную базу при сохранении международности.
The Economist, публикуя это, тоже решает свою задачу - показать читателю, как мыслит российский бизнес изнутри санкционной реальности. Редкий случай, когда интересы автора и площадки совпали полностью при противоположных целях.
9 июля The Economist сделал то, чего не делал с 2022 года: отдал трибуну действующему российскому миллиардеру. Андрей Мельниченко - основатель «Еврохима», под санкциями США и ЕС, из России не уехал. Опубликовал эссе «Why a broken Russia is bad for the world». Рядом журнал выпустил собственный материал по итогам 60 часов интервью с ним и редакционную колонку. Это не случайная публикация: она вышла сразу после саммита НАТО в Анкаре 7–8 июля, где Россия названа «долгосрочной угрозой евроатлантической безопасности».
О чём текст. Мельниченко разбирает четыре сценария послевоенной России, которые обсуждают на Западе, и бракует каждый.
Униженная Россия на периферии Запада - путь к реваншизму: «Россия не Веймарская Германия, но структурная логика та же: если сломать суверенитет крупной исторической нации, он возвращается в более опасной форме».
Россия как сырьевой сателлит Китая - сомнительная ценность и для Пекина: зависимый партнёр рано или поздно начнёт вырываться.
Распад страны - борьба за ядерный арсенал и конец системы сдерживания.
Изоляция по северокорейской модели - крепость в вечной мобилизации, где невозможны наука, технологии и капитал.
Общий диагноз: все четыре сценария нацелены на демонтаж российского суверенитета и потому любая сделка на таких условиях даст не мир, а паузу между фазами конфликта. Пятый сценарий, его собственный: «суверенная Россия» - государство, которое меряет величие благополучием граждан, предсказуемо для внешнего мира и рассматривает крупный бизнес как стратегический ресурс. Ключевая формула для западного читателя: выбирать придётся не между дружественной и враждебной Россией, а между предсказуемой и непредсказуемой.
Теперь о замысле. Это не фронда и не «раскол элит», как поспешили прочитать некоторые комментаторы. Мельниченко не критикует ни Кремль, ни военную операцию. The Economist прямо пишет, что он «не бросает вызов существующей власти, а предлагает ей свои услуги и надеется стать архитектором перемен». Текст работает в обе стороны. Западным элитам - аргумент от прагматики: сломанная Россия опаснее сильной, готовьтесь договариваться с той, что есть. Москве - заявка на роль: человек, способный говорить с Западом на его языке и площадках, предъявляет себя как канал будущей послевоенной нормализации. А, по сути, это манифест русского крупного капитала после завершения глобализации: интеграция в западную систему закрыта, изоляция неприемлема, остаётся опора на национальную базу при сохранении международности.
The Economist, публикуя это, тоже решает свою задачу - показать читателю, как мыслит российский бизнес изнутри санкционной реальности. Редкий случай, когда интересы автора и площадки совпали полностью при противоположных целях.
🔥2
НАПИСАЛ ОЧЕРК ПРО ТО, ЧЕГО, НАДЕЮСЬ, НИКОГДА НЕ БУДЕТ
Называется «Неделя без государства». Мысленный эксперимент: что случится с обычными людьми, если государство в России вдруг перестанет исполнять свои функции. Переворот, война, раскол, неважно. Не «кто победит», а что будет с нами.
Если коротко, картина такая.
Первыми падают деньги. Банкоматы с лимитами, магазины «только наличные», потом и наличные никому не нужны. Дефицит создаёт не отсутствие еды, а страх, что её не будет.
Потом тишина в бюджетной сфере. Пенсия, которая не пришла пятого числа. Врач, который месяц работает на совести. И самая тихая строка прогноза: инсулин и онкопрепараты, у которых логистика длиннее, чем запас прочности у больного.
Дальше безопасность становится платной. Вместо полиции приходит тот, кто ближе стоял: охранные структуры, криминал, люди с боевым опытом. Богатые покупают порядок, бедные остаются с беспорядком.
И неожиданный вывод: хуже всего мегаполису. Город не хранит запасов и не знает соседей. Выживаемость определяется не деньгами, а количеством людей, которые придут помочь.
Почему я вообще сел это писать. Поймал себя на том, что мы спорим о власти как о погоде: сильная, слабая, нравится, не нравится. И почти никогда не думаем о ней как о водопроводе, который просто должен работать. История с 1917-м и 1991-м показывает: ткань из миллионов скучных обязанностей рвётся за недели, а ткётся десятилетиями.
Полный текст в следующем посте.
Называется «Неделя без государства». Мысленный эксперимент: что случится с обычными людьми, если государство в России вдруг перестанет исполнять свои функции. Переворот, война, раскол, неважно. Не «кто победит», а что будет с нами.
Если коротко, картина такая.
Первыми падают деньги. Банкоматы с лимитами, магазины «только наличные», потом и наличные никому не нужны. Дефицит создаёт не отсутствие еды, а страх, что её не будет.
Потом тишина в бюджетной сфере. Пенсия, которая не пришла пятого числа. Врач, который месяц работает на совести. И самая тихая строка прогноза: инсулин и онкопрепараты, у которых логистика длиннее, чем запас прочности у больного.
Дальше безопасность становится платной. Вместо полиции приходит тот, кто ближе стоял: охранные структуры, криминал, люди с боевым опытом. Богатые покупают порядок, бедные остаются с беспорядком.
И неожиданный вывод: хуже всего мегаполису. Город не хранит запасов и не знает соседей. Выживаемость определяется не деньгами, а количеством людей, которые придут помочь.
Почему я вообще сел это писать. Поймал себя на том, что мы спорим о власти как о погоде: сильная, слабая, нравится, не нравится. И почти никогда не думаем о ней как о водопроводе, который просто должен работать. История с 1917-м и 1991-м показывает: ткань из миллионов скучных обязанностей рвётся за недели, а ткётся десятилетиями.
Полный текст в следующем посте.
Неделя без государства
Художественно-публицистический прогноз
Государство похоже на водопровод. Пока оно работает, его никто не замечает. Человек утром открывает кран, и вода течёт. Человек выходит на улицу, и по ней можно идти. Он получает зарплату, и на эти деньги можно что-то купить. Всё это кажется свойством самой жизни, как воздух или сила тяжести. И только когда труба лопается, выясняется, что вода не берётся ниоткуда. За ней стояла огромная, невидимая, скучная машина.
Представим, что эта машина остановилась. Не важно, почему: переворот, при котором несколько недель непонятно, кто главный. Военное поражение, после которого приказы перестают исполняться. Внутренний раскол, когда одна половина аппарата не признаёт другую. История знает десятки сценариев, и все они начинаются одинаково буднично. Утром люди просыпаются в стране, где государства больше нет, но ещё никто об этом не знает.
День первый. Деньги
Первым чувствует финансовый организм. Он самый нервный.
Банки не любят неопределённости больше всего на свете. При первых же признаках безвластия они ограничивают выдачу наличных: сначала лимит в банкомате, потом очередь у отделения, потом закрытая дверь и растерянный охранник, который знает не больше вашего. Карточка в терминале ещё работает, но продавец уже смотрит на неё с сомнением. К вечеру первые магазины пишут от руки объявление: «Только наличные». Через три дня и наличные принимают неохотно, потому что никто не понимает, что они будут стоить завтра.
Рубль держится не золотом и не нефтью. Он держится уверенностью, что завтра будет похоже на сегодня. Уберите эту уверенность, и бумага станет бумагой. Люди это понимают мгновенно, на уровне спинного мозга. Начинается великая конвертация: в доллары из-под матраса, в тушёнку, в бензин, в сахар, в лекарства. Полки сметают не потому, что еды нет, а потому, что каждый боится, что её не будет. Страх дефицита и создаёт дефицит. Эту логику наша страна выучила наизусть в 1989-1991 году и, похоже, не забыла.
Неделя первая. Люди на зарплате у страны
Теперь посмотрим на тех, кто получает деньги напрямую из бюджета. Это не абстракция. Это примерно 40 миллионов пенсионеров, плюс учителя, врачи, воспитатели, полицейские, военные, чиновники, работники культуры. Вместе с семьями это большинство страны.
Пенсия приходит не из тумбочки. Её собирает, пересчитывает и рассылает бюрократическая цепочка длиной в тысячи километров. Разорвите цепочку в одном месте, и в конце её окажется пожилая женщина в райцентре, которая пятого числа не получила ничего. У неё запасов на неделю, от силы на две. Дальше она идёт к детям, если дети есть и если у них самих не то же самое.
Врач без зарплаты ещё месяц ходит на работу по привычке и из совести. Совесть у людей этой профессии, как правило, крепче зарплаты. Но аптечный склад совестью не наполнишь. Инсулин, онкологические препараты, вакцины, компоненты для диализа идут по логистическим цепочкам, которые держатся на договорах, таможне, банковских платежах. Всё это функции государства, даже когда исполняют их частные компании. Хроническим больным счёт пойдёт не на месяцы, а на недели. Это, пожалуй, самая тихая и самая страшная строка любого такого прогноза. О ней не снимают кино. В кино показывают стрельбу, а в жизни человек просто не получает свой препарат.
Кто приходит вместо полиции
Полицейский, которому не платят и за которым не стоит начальство, перестаёт быть полицейским. Он становится вооружённым человеком в форме, и дальше всё зависит от его личных качеств. Кто-то продолжит выходить на смену, потому что иначе не умеет. Кто-то уйдёт охранять тех, кто платит. Кто-то поймёт, что удостоверение и табельное оружие теперь его личный капитал.
Художественно-публицистический прогноз
Государство похоже на водопровод. Пока оно работает, его никто не замечает. Человек утром открывает кран, и вода течёт. Человек выходит на улицу, и по ней можно идти. Он получает зарплату, и на эти деньги можно что-то купить. Всё это кажется свойством самой жизни, как воздух или сила тяжести. И только когда труба лопается, выясняется, что вода не берётся ниоткуда. За ней стояла огромная, невидимая, скучная машина.
Представим, что эта машина остановилась. Не важно, почему: переворот, при котором несколько недель непонятно, кто главный. Военное поражение, после которого приказы перестают исполняться. Внутренний раскол, когда одна половина аппарата не признаёт другую. История знает десятки сценариев, и все они начинаются одинаково буднично. Утром люди просыпаются в стране, где государства больше нет, но ещё никто об этом не знает.
День первый. Деньги
Первым чувствует финансовый организм. Он самый нервный.
Банки не любят неопределённости больше всего на свете. При первых же признаках безвластия они ограничивают выдачу наличных: сначала лимит в банкомате, потом очередь у отделения, потом закрытая дверь и растерянный охранник, который знает не больше вашего. Карточка в терминале ещё работает, но продавец уже смотрит на неё с сомнением. К вечеру первые магазины пишут от руки объявление: «Только наличные». Через три дня и наличные принимают неохотно, потому что никто не понимает, что они будут стоить завтра.
Рубль держится не золотом и не нефтью. Он держится уверенностью, что завтра будет похоже на сегодня. Уберите эту уверенность, и бумага станет бумагой. Люди это понимают мгновенно, на уровне спинного мозга. Начинается великая конвертация: в доллары из-под матраса, в тушёнку, в бензин, в сахар, в лекарства. Полки сметают не потому, что еды нет, а потому, что каждый боится, что её не будет. Страх дефицита и создаёт дефицит. Эту логику наша страна выучила наизусть в 1989-1991 году и, похоже, не забыла.
Неделя первая. Люди на зарплате у страны
Теперь посмотрим на тех, кто получает деньги напрямую из бюджета. Это не абстракция. Это примерно 40 миллионов пенсионеров, плюс учителя, врачи, воспитатели, полицейские, военные, чиновники, работники культуры. Вместе с семьями это большинство страны.
Пенсия приходит не из тумбочки. Её собирает, пересчитывает и рассылает бюрократическая цепочка длиной в тысячи километров. Разорвите цепочку в одном месте, и в конце её окажется пожилая женщина в райцентре, которая пятого числа не получила ничего. У неё запасов на неделю, от силы на две. Дальше она идёт к детям, если дети есть и если у них самих не то же самое.
Врач без зарплаты ещё месяц ходит на работу по привычке и из совести. Совесть у людей этой профессии, как правило, крепче зарплаты. Но аптечный склад совестью не наполнишь. Инсулин, онкологические препараты, вакцины, компоненты для диализа идут по логистическим цепочкам, которые держатся на договорах, таможне, банковских платежах. Всё это функции государства, даже когда исполняют их частные компании. Хроническим больным счёт пойдёт не на месяцы, а на недели. Это, пожалуй, самая тихая и самая страшная строка любого такого прогноза. О ней не снимают кино. В кино показывают стрельбу, а в жизни человек просто не получает свой препарат.
Кто приходит вместо полиции
Полицейский, которому не платят и за которым не стоит начальство, перестаёт быть полицейским. Он становится вооружённым человеком в форме, и дальше всё зависит от его личных качеств. Кто-то продолжит выходить на смену, потому что иначе не умеет. Кто-то уйдёт охранять тех, кто платит. Кто-то поймёт, что удостоверение и табельное оружие теперь его личный капитал.
Природа не терпит пустоты, а пустоты власти она не терпит вдвойне. На место государства всегда приходит тот, кто ближе стоял. Частные охранные структуры. Криминал, у которого уже есть готовая иерархия, дисциплина и опыт работы вне закона. Ветераны боевых действий, которых в стране после долгой войны много и у которых есть то, чего нет у остальных: навык организованного насилия. Местные «крепкие хозяева» со своими людьми. В девяностые это называлось «крыша», и тогда это выросло при живом, хоть и ослабевшем государстве. При мёртвом оно вырастает не за годы, а за недели.
Для обычного человека это означает простую вещь: безопасность из бесплатной и всеобщей становится платной и личной. Подъезд, гараж, ларёк, урожай на участке теперь надо охранять или платить тому, кто охраняет. Богатые купят себе порядок. Бедные останутся с беспорядком один на один.
Страна начинает расползаться
Россия велика и неоднородна, и это перестаёт быть строчкой из учебника географии. Когда центр замолкает, каждый регион остаётся наедине со своей арифметикой. У кого-то нефть, порт, электростанция и продовольствие. У кого-то дотации, которые больше не приходят, и северный завоз, который больше некому оплачивать.
Губернатор, даже самый осторожный, в такой ситуации обязан действовать: замыкать на себя налоги, договариваться с военными частями на своей территории, вводить свои правила вывоза продовольствия. Не из сепаратизма, а из инстинкта выживания. Но граница между «временными мерами» и собственным маленьким государством стирается быстро. Национальные республики со своей элитой, своей памятью и своим отношением к центру пройдут этот путь первыми. Дальше встаёт вопрос, от которого холодеет любой трезвый человек: на этой территории находится ядерное оружие, и его судьба в раздробленной стране касается уже не только её жителей, но и всего мира.
А для простого человека распад выглядит буднично: билет на поезд в соседнюю область теперь не просто билет, а вопрос, пустят ли туда. Перевод денег родителям в другой регион не проходит. Товары с «чужой» территории на рынке дорожают втрое.
Кто выживет лучше
Есть в этом прогнозе и неожиданная строка. Хуже всего придётся не деревне, а большому городу.
Мегаполис самое совершенное и самое хрупкое изобретение цивилизации. Он не производит еды, не хранит запасов и не помнит соседей по лестничной клетке. Он весь состоит из длинных цепочек: электричество, лифт, водоканал, доставка, супермаркет, в котором запасов на трое суток торговли. Городской человек владеет профессиями, которые нужны только работающей системе: маркетолог, менеджер, аналитик. В остановившейся системе его навыки стоят меньше, чем умение перебрать генератор.
Деревня и малый город со своими огородами, печками, колодцами и, главное, с личными связями переживают такие времена легче. Там, где все друг друга знают, работает самая древняя из всех страховых систем: репутация и взаимопомощь. Соседи, родня, гаражное братство, приход, землячество. В час, когда рушатся большие структуры, держат только малые. Это, кстати, устойчивый вывод из всех эпизодов государственного распада, от Боснии до Сомали: выживаемость человека определяется не деньгами, а количеством людей, которые придут ему помочь.
Вместо эпилога
История милосердна к нам хотя бы в том, что у неё есть черновики. В 1917 году российское государство умерло за несколько месяцев, и цена перезапуска составила годы гражданской войны и миллионы жизней. В 1991 году оно не умерло, а тяжело болело: платежи задерживались, но шли, милиция слабела, но существовала, и даже этой «половинной» недостаточности хватило, чтобы целое поколение запомнило девяностые как время страха и бедности. Полная остановка не была бы «девяностыми, только похуже». Это другой порядок явления, как пожар не является более тёплой версией печки.
Из этого не следует ни одного лозунга. Из этого следует всего две мысли, обе непарадные.
Для обычного человека это означает простую вещь: безопасность из бесплатной и всеобщей становится платной и личной. Подъезд, гараж, ларёк, урожай на участке теперь надо охранять или платить тому, кто охраняет. Богатые купят себе порядок. Бедные останутся с беспорядком один на один.
Страна начинает расползаться
Россия велика и неоднородна, и это перестаёт быть строчкой из учебника географии. Когда центр замолкает, каждый регион остаётся наедине со своей арифметикой. У кого-то нефть, порт, электростанция и продовольствие. У кого-то дотации, которые больше не приходят, и северный завоз, который больше некому оплачивать.
Губернатор, даже самый осторожный, в такой ситуации обязан действовать: замыкать на себя налоги, договариваться с военными частями на своей территории, вводить свои правила вывоза продовольствия. Не из сепаратизма, а из инстинкта выживания. Но граница между «временными мерами» и собственным маленьким государством стирается быстро. Национальные республики со своей элитой, своей памятью и своим отношением к центру пройдут этот путь первыми. Дальше встаёт вопрос, от которого холодеет любой трезвый человек: на этой территории находится ядерное оружие, и его судьба в раздробленной стране касается уже не только её жителей, но и всего мира.
А для простого человека распад выглядит буднично: билет на поезд в соседнюю область теперь не просто билет, а вопрос, пустят ли туда. Перевод денег родителям в другой регион не проходит. Товары с «чужой» территории на рынке дорожают втрое.
Кто выживет лучше
Есть в этом прогнозе и неожиданная строка. Хуже всего придётся не деревне, а большому городу.
Мегаполис самое совершенное и самое хрупкое изобретение цивилизации. Он не производит еды, не хранит запасов и не помнит соседей по лестничной клетке. Он весь состоит из длинных цепочек: электричество, лифт, водоканал, доставка, супермаркет, в котором запасов на трое суток торговли. Городской человек владеет профессиями, которые нужны только работающей системе: маркетолог, менеджер, аналитик. В остановившейся системе его навыки стоят меньше, чем умение перебрать генератор.
Деревня и малый город со своими огородами, печками, колодцами и, главное, с личными связями переживают такие времена легче. Там, где все друг друга знают, работает самая древняя из всех страховых систем: репутация и взаимопомощь. Соседи, родня, гаражное братство, приход, землячество. В час, когда рушатся большие структуры, держат только малые. Это, кстати, устойчивый вывод из всех эпизодов государственного распада, от Боснии до Сомали: выживаемость человека определяется не деньгами, а количеством людей, которые придут ему помочь.
Вместо эпилога
История милосердна к нам хотя бы в том, что у неё есть черновики. В 1917 году российское государство умерло за несколько месяцев, и цена перезапуска составила годы гражданской войны и миллионы жизней. В 1991 году оно не умерло, а тяжело болело: платежи задерживались, но шли, милиция слабела, но существовала, и даже этой «половинной» недостаточности хватило, чтобы целое поколение запомнило девяностые как время страха и бедности. Полная остановка не была бы «девяностыми, только похуже». Это другой порядок явления, как пожар не является более тёплой версией печки.
Из этого не следует ни одного лозунга. Из этого следует всего две мысли, обе непарадные.
Первая: государство это не здания, не гимн и не начальство. Это привычка миллионов незнакомых людей исполнять свои скучные обязанности в расчёте на то, что их исполнят и другие. Машинист ведёт поезд, кассир начисляет пенсию, диспетчер держит напряжение в сети. Разрушается эта ткань за недели, ткётся заново десятилетиями.
И вторая: за всякий обвал больших систем платят не те, кто в них играл. Платит женщина у закрытого банкомата, больной без лекарства, старик без пенсии. Простые люди всегда оказываются той самой водой в трубе: пока система цела, о них не думают, а когда лопается, именно они выливаются на пол.
Поэтому самый практичный вывод из этого мысленного эксперимента звучит скромно. Ценить и требовать не сильную власть и не слабую, а работающую: ту, что скучно, ежедневно и проверяемо исполняет свои функции. Всё остальное, как показывает опыт, слишком дорого обходится тем, кто ни в чём не виноват.
И вторая: за всякий обвал больших систем платят не те, кто в них играл. Платит женщина у закрытого банкомата, больной без лекарства, старик без пенсии. Простые люди всегда оказываются той самой водой в трубе: пока система цела, о них не думают, а когда лопается, именно они выливаются на пол.
Поэтому самый практичный вывод из этого мысленного эксперимента звучит скромно. Ценить и требовать не сильную власть и не слабую, а работающую: ту, что скучно, ежедневно и проверяемо исполняет свои функции. Всё остальное, как показывает опыт, слишком дорого обходится тем, кто ни в чём не виноват.
В Европе не верят, судя по всему, в возможность ядерного апокалипсиса. Мы-то действительно его не хотим. Антиутопии пишутся для того, чтобы они не сбылись. См следующий пост.
ЗИМА ПОСЛЕ
О ядерной войне у нас есть утешительный миф: вспышка, гриб, тишина, титры. Конец света удобен? его не надо переживать. В нём нет следующего утра.
Я дописал текст про это следующее утро. «Зима после» - прогноз о людях, которые в среду ещё выбирали йогурт в супермаркете, а в четверг стали жителями другой планеты. Потому что для большинства европейцев ядерная война не будет концом света. Она будет его продолжением - только сломанным.
Пять выводов, которые остаются после этого текста:
Медицина откатится в средневековье. Ожоговых коек во всей Европе считанные сотни, тяжёлых больных после удара по одному городу - десятки тысяч. Красный Крест признал ещё в восьмидесятые: адекватной помощи не окажет никто. Врач будет не лечить - сортировать и провожать.
Информация умрёт раньше людей. Без электричества за считанные дни замолкает всё. Через неделю человек в Лионе будет знать о мире меньше, чем его прадед в 1944-м, у того хотя бы было радио.
Голод убьёт больше, чем взрывы. До пяти миллиардов человек за два года — расчёты, опубликованные в Nature Food в 2022-м. И голод не драматичен: он скучен, монотонен и делает людей не героями, а медленными.
Вернётся страх перед меченым. В Хиросиме выживших - «хибакуся» - десятилетиями не брали на работу и не выдавали за них дочерей. Штамп «из грязного региона» окажется сильнее науки.
Самая незаметная потеря - будущее время. Цивилизация и есть горизонт планирования. Обрежьте его - останется выживание.
Зачем читать такое? Не для страха. За восемьдесят лет без этой войны слова «ядерное оружие» стёрлись, как монета, ими стало можно небрежно позвякивать в вечернем эфире. Единственное противоядие от этой глухоты — воображение, доведённое до конца.
Ядерная война не конец человечества. Она конец всего, что делало человечество чем-то большим, чем выживание.
О ядерной войне у нас есть утешительный миф: вспышка, гриб, тишина, титры. Конец света удобен? его не надо переживать. В нём нет следующего утра.
Я дописал текст про это следующее утро. «Зима после» - прогноз о людях, которые в среду ещё выбирали йогурт в супермаркете, а в четверг стали жителями другой планеты. Потому что для большинства европейцев ядерная война не будет концом света. Она будет его продолжением - только сломанным.
Пять выводов, которые остаются после этого текста:
Медицина откатится в средневековье. Ожоговых коек во всей Европе считанные сотни, тяжёлых больных после удара по одному городу - десятки тысяч. Красный Крест признал ещё в восьмидесятые: адекватной помощи не окажет никто. Врач будет не лечить - сортировать и провожать.
Информация умрёт раньше людей. Без электричества за считанные дни замолкает всё. Через неделю человек в Лионе будет знать о мире меньше, чем его прадед в 1944-м, у того хотя бы было радио.
Голод убьёт больше, чем взрывы. До пяти миллиардов человек за два года — расчёты, опубликованные в Nature Food в 2022-м. И голод не драматичен: он скучен, монотонен и делает людей не героями, а медленными.
Вернётся страх перед меченым. В Хиросиме выживших - «хибакуся» - десятилетиями не брали на работу и не выдавали за них дочерей. Штамп «из грязного региона» окажется сильнее науки.
Самая незаметная потеря - будущее время. Цивилизация и есть горизонт планирования. Обрежьте его - останется выживание.
Зачем читать такое? Не для страха. За восемьдесят лет без этой войны слова «ядерное оружие» стёрлись, как монета, ими стало можно небрежно позвякивать в вечернем эфире. Единственное противоядие от этой глухоты — воображение, доведённое до конца.
Ядерная война не конец человечества. Она конец всего, что делало человечество чем-то большим, чем выживание.
👏2
ДВЕ РУССКИХ ЦЕННОСТИ: ЛЮБОВЬ И СВОБОДА
Прислал вчера эту цитату один из моих близких друзей.
«Западноевропейский человек рассматривает жизнь, как рабыню, которой он наступил ногой на шею… Он не смотрит с преданностью на небо, а, полный властолюбия, злыми враждебными глазами глядит вниз, на землю. Русский человек одержим не волей к власти, а чувством примирения и любви. Он исполнен не гневом и ненавистью, а глубочайшим доверием к сущности мира. Он видит в человеке не врага, а брата».
«Англичанин хочет видеть мир — как фабрику, француз — как салон, немец — как казарму, русский — как церковь. Англичанин хочет добычи, француз — славы, немец — власти, русский — жертвы. Англичанин хочет наживаться от ближнего, француз — импонировать ближнему, немец — командовать ближним, а русский ничего от него не хочет. Он не желает превращать ближнего в своё средство. Это братство русского сердца и русской идеи».
«Наступает эпоха Иоанновского человека — человека любви и свободы. Таково будущее русского народа. Запад движим неверием, страхом и себялюбием; русская душа движима верою, покоем и братством. Именно поэтому будущее принадлежит России…».
О как! Оказывается, это немецкий философ Вальтер Шубарт (из книги «Европа и душа Востока», 1938 год)
Почему Шубарт пишет об Иоанновском человеке? Вот слова автора одного из четырех Евангелий Апостола Иоанна:
Ин. 4:16
«И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в неё. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём».
Не в восторге я от Ивана Ильина. Иногда иной немец скажет о русских точнее, чем некоторые отечественные властители дум.
Прислал вчера эту цитату один из моих близких друзей.
«Западноевропейский человек рассматривает жизнь, как рабыню, которой он наступил ногой на шею… Он не смотрит с преданностью на небо, а, полный властолюбия, злыми враждебными глазами глядит вниз, на землю. Русский человек одержим не волей к власти, а чувством примирения и любви. Он исполнен не гневом и ненавистью, а глубочайшим доверием к сущности мира. Он видит в человеке не врага, а брата».
«Англичанин хочет видеть мир — как фабрику, француз — как салон, немец — как казарму, русский — как церковь. Англичанин хочет добычи, француз — славы, немец — власти, русский — жертвы. Англичанин хочет наживаться от ближнего, француз — импонировать ближнему, немец — командовать ближним, а русский ничего от него не хочет. Он не желает превращать ближнего в своё средство. Это братство русского сердца и русской идеи».
«Наступает эпоха Иоанновского человека — человека любви и свободы. Таково будущее русского народа. Запад движим неверием, страхом и себялюбием; русская душа движима верою, покоем и братством. Именно поэтому будущее принадлежит России…».
О как! Оказывается, это немецкий философ Вальтер Шубарт (из книги «Европа и душа Востока», 1938 год)
Почему Шубарт пишет об Иоанновском человеке? Вот слова автора одного из четырех Евангелий Апостола Иоанна:
Ин. 4:16
«И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в неё. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём».
Не в восторге я от Ивана Ильина. Иногда иной немец скажет о русских точнее, чем некоторые отечественные властители дум.
👍2
ПОДСЛУШАНО В РЫБИНСКЕ
Жанр сериала заявлен в анонсах как «иронический детектив». Ну-ну… Так-то фильм не для того, чтобы беззаботно посмеяться над нашей жизнью. Ирония, конечно, присутствует. Однако, экзистенциальное прочтение говорит о следующем.
Подлинная сущность человека проявляется в момент выбора. Нет, не нового гаджета, а поступка. Хочешь узнай какой ты на самом деле – посмотри на себя в момент морального выбора, то есть, когда ты наедине со своей совестью.
В этом сериале есть искусство. Спасибо авторам, и спасибо актерам. Цельное и очень русское произведение.
Жанр сериала заявлен в анонсах как «иронический детектив». Ну-ну… Так-то фильм не для того, чтобы беззаботно посмеяться над нашей жизнью. Ирония, конечно, присутствует. Однако, экзистенциальное прочтение говорит о следующем.
Подлинная сущность человека проявляется в момент выбора. Нет, не нового гаджета, а поступка. Хочешь узнай какой ты на самом деле – посмотри на себя в момент морального выбора, то есть, когда ты наедине со своей совестью.
В этом сериале есть искусство. Спасибо авторам, и спасибо актерам. Цельное и очень русское произведение.