Надежда Панкова – Про кабанов, бобров и выхухолей

самый завлекательный пункт из всех какие я видел в новогодних списках лучших русских книг 2025 года: фельетончики-заметки в которых сотрудница приокского что ли заповедника поочередно рассказывает про подотчетных ей кабанов, бобров и выхухолей.

панкова пишет чистым гладким слогом, интонационно посередине между советскими детскими книгами про животных и нормальными охотничьими рассказами из золотого века русской литературы – как если бы аксаков рассказывал тургеневу про зябликов в ближайшем лесу, а тот через предложение восклицал «ну и подлецами же мы с тобой будем, если после такого станем их стрелять!». плюс капелька женского жеманства, как будто в последний момент в разговор аксакова с тургеневым влазит тэффи и сообщает, что и сама озябла как зяблик:

«Вот пришло вечером к лесному озеру стадо кабанов. Озерные отмели уже давно разрыты, там кабаны искали клубни стрелолиста, моллюсков и затаившихся в иле вьюнов. Кабаны, чавкая и хрюкая, роются, а гладь озера рассекает бобр с веткой в зубах. В ивовых зарослях идет работа – там грызут. Стоит лось, жует иву, смотрит на бобра с недоумением. На чужую работу можно смотреть вечно, тем более если при этом жевать».

любой человек у которого есть вкус к русской речи сразу скажет, что именно панкова пишет красиво, а не васякина и все остальные фигуранты списков лучших книг года.

есть и минусы. я читал массу детских книг про животных в младших классах и все они вылетели из головы после первого же рассказа эдгара по. к сожалению, рассказы панковой про ее любимых кабанов (а она прямо звезда соцсетей в качестве кабановеда и кабанофила – и заслуженно), по-моему, такие же фоновые. единственный детский автор-анималист, которого я запомнил на всю жизнь – это эрнест сетон-томпсон, который превращал документальные реконструкции жизней медведей и лис в нормальные драматичные романы. более-менее на цельный сюжет романа или хотя бы рассказа у панковой похожа только глава про бобра с куцым хвостом. он там сначала съезжает от родителей, потом находит бобриху, потом строит с ней хатку, и в конце мы оставляем их хоть и бездетными, но вполне счастливыми.

к тому же, ну, книга очевидно слабее, чем могла быть при минимальных структурных правках.

она страшно мелко разбита на главки: по сути, каждые три абзаца происходит обрыв, вставлен рисуночек и дальше идет подзаголовок. только с середины книги я понял, что все это надо игнорировать и читать текст сплошняком, а до этого меня прямо злила оборванность и незакругленность этих главок.

в книге напрашивается тысяч 40 знаков обычного автобиографического текста, который просто уравняет панкову с ее персонажами и полноценно введет ее в собственный текст. в книге много «я», но про саму рассказчицу мы узнаем меньше, чем про выхухоль хохулю.

в одном интервью панкова говорит: «довольно рано осознала: чтобы быть писателем, надо глубоко работать в какой-то другой области жизни, смотреть на мир через её призму. литератор же не профессия». увы, литератор именно что профессия, не хуже биолога или (ближе к теме) фокусника. литератор – это человек, который умеет текстами производить на читателя нужный ему эффект. всю жизнь учишься, глядя на реакцию читателей, верной компоновке истории, лучшему подбору слов и наиболее привлекательных для читателя ракурсов. аксаков кроме того, что любил таскаться по лесам и болотам, обожал театр и с юности постоянно писал и переводил пьесы – его тексты про зябликов написаны с полным соблюдением правил увлекательного повествования. по своему таланту и навыкам панкова уже хороший литератор, но если в следующей ее книге опять будут только кабаны хрюкать и не будет ее самой, то читать я ее вряд ли стану.

Лучшая цельная главка из книги Панковой:

«Все люди разные. Есть люди хозяйственные, трудолюбивые. У них дом всегда со свежим ремонтом, и гараж, и сарай. Крыша не течет, в дровянике дрова сложены. И огород – аккуратные грядочки, ни одного сорняка. А есть люди, у которых, скажем так, другие приоритеты. Вот я, например, валяюсь на диване с ноутбуком, книжку пишу. А огород у меня кабаны перерыли, которых я сама же туда и пустила. Соседи пальцем у виска крутят и угощают кабачками и огурцами, потому что своих в нашем горе-хозяйстве не водится.

Как-то так бывает и у бобров. Хоть их и считают идеалом хозяйственности, но бобр бобру рознь. Это хорошо видно весной, во время половодья. В хозяйстве некоторых семейств есть хатка зимняя и хатка весенняя. И та и другая вовремя ремонтируются, крыша и стены без щелей, все как положено. Таких бобров мы очень уважаем, но не очень любим. Почему? Потому что их трудно пересчитать – в любое время года семья днем сидит в хатке, не разглядишь. Я думаю, из такой семьи и бобр Куцый, больно ладное его бобровое хозяйство, умелые лапы.

Бывают семьи с весенними хатками, но сделанными тяп-ляп.

«Весна быстро пройдет, чего стараться, – думают, вероятно, такие бобры. – Щели, дыры – а, ерунда. Не зима, обойдемся так».

Такая позиция хоть и не вызывает особого восхищения, но на руку исследователям. Подходишь к такой хатке, а в ней сверху здоровенная дыра, в которую видно всю семью: толстого бобра, лежащего кверху пузом, бобриху с крохотными бобрятами и бобренка-годовичка. А сверху в дыру эту капает апрельский дождик – на мохнатое пузо главы семейства, на мамашу и ее малышей, на бобренка-годовичка. А глава в это время храпит (честное слово!), мамаша смотрит напряженно черным блестящим глазом.

Бывают бобры, у которых весной и вовсе нет никаких хаток. Вместо них – гнезда. Часто на крыше затопленной зимней хатки. Натаскают веток, сложат в виде гнезда и сидят в них, прижавшись друг к другу. Честно сказать, такие семьи нам нравятся больше всего. Обычно эти гнезда бывают из года в год в одном и том же месте, но иногда приходится и поискать.

К таким гнездам можно тихонечко подойти на веслах и понаблюдать за бобрами. Что они делают? Милуются, чешут друг друга, прижимаются нежно, теплые, посреди голубого холодного разлива.

Вот искали мы как-то раз бобров на Елковой старице. Берегов не видно, только кипы ивняков и вода, вода бескрайняя, голубая, как небо. Везде следы бобровой жизни – погрызенные ветки. Следы есть, а бобров нет. Решили разворачивать моторную лодку и двигаться обратно к руслу. А пока разворачивались, заехали в ивняк и увидели четверых мохнатых бобров Елковых – они засели в иву, и не найти. Прижались друг к другу и смотрят. Они на нас, мы – на них.

То, на чем они сидели, уже не гнездо – это плотик. Когда совсем некуда приткнуться, собирают бобры из веток себе плот и живут на нем».

Как если бы Тэффи приехала в заповедник, изумительно!

Аркадий Романов – Это было в России

первая прямо размером с книгу попытка изложить вообще все, что произошло в музыке за самые насыщенные культурой русские десять лет со времен серебряного века (правильное название для книги, конечно, не ерунда монеточки, а простое «бронзовый век»). по первости и молодости автора, естественно, довольно неудачное.

из-за того, что романов берется в том числе и за вещи, которыми не интересуется, в книге целые главы написаны скороговоркой, состоят из общих мест или прямо неверных утверждений – ни один фанат инди-рока начала 10-х не написал бы, как романов, что группа городок чекистов влиятельнее группы труд (городок чекистов никто не слушал); ни один человек бывавший в беларуси не написал бы, что витебск самый русскоязычный ее город (вся беларусь на сто процентов русскоязычна); ни один человек, которому интересен шансон не начал бы главу про шансон словами «я шансон не знаю и не люблю».

главное, что все это можно было вообще не писать: что витебск, что городок чекистов, что шансон 10-х, что последний альбом горшка или «соль» гребенщикова легко можно было бы выбросить.

реальное содержание книги, где-то половина ее объема, – это история взаимодействия романова с русским баттл-рэпом. эти главы все классные. влюбленность в оксимирона (романов заботливо выписал все нелепые панчи федорова со своего любимого его сезона баттла на хип-хоп.ру), остолбенение от бабангиды (с листа лучшие тексты бабана читаются натурально как дэдпэн-стихи, прямо все захотелось изучить), история немецкого рэпа и вагабунда (увы, у танакибоса все изложено лучше), версус (где романов и сам баттлил), янг трэпа и паша техник, и так далее. рассказ совершенно естественно задевает практически всех основных фигурантов русского рэпа десятых (саша скул романова раздавил на баттле, хаски пустил в свою студию), а кого не задевает (моргенштерн и последний набор звезд «рифмов и панчей»), те интересны хотя бы как звезды «мира после баттла оксимирона и гнойного». почему нельзя было книгу только об этом сделать? без понятия.

в книге миллион цитат и мнений всякого рода медиамолекул вроде меня или никиты лаврецкого, хотя по здравому размышлению из журналистов про 10-е можно послушать от силы горбачева (про первую половину) и редькина (про вторую) – ну просто потому, что много видели лично и вблизи. избыточно уважительное отношение романова к коллегам особенно удивляет потому что у него так-то есть собственные интересные тейки. мой топ-3: в паре гнойного и оксимирона более культурный – гнойный; кальян-рэп – чисто русский жанр в котором стыдная сентиментальность просто остранена через ориентальную стилизацию; самая важная институция русского рэпа конца 10-х – паблик «рифмы и панчи». мало того, что мысли удачные и сразу проясняют запутанный предмет, так еще и изложены отлично.

как и в случае с книжкой горбачева, понятно, почему выбрана именно такая форма. случайный читатель скорее захочет прочитать «энциклопедию русской музыки 10-х», чем «историю русского рэпа 10-х через личную историю третьестепенного баттлера» – типа такого что-то. ну, может быть романов и правда сейчас продаст 10 тысяч копий книги (хотя я сомневаюсь, мне кажется даже такая энциклопедия взлетит только с бешеной рекламой). могу судить только мое впечатление. как от горбачева я с гораздо большим удовольствием прочитал бы простые воспоминания о 2005-2015, так же и романов, очевидно, реально хорош только в колее русского рэпа 10-х. романов болтал с витей сд на курилке бара 1703, помогал хаски с текстами для какой-то чувихи, видел как оксимирон собирает бутылки за мэддисоном (ладно, этого он не видел) – почему бы не рассказать об этом вместо глупостей про то, что группа наркотики не имела референсов в западном роке?

впрочем, это недостатки по гамбургскому счету. в целом книга легко на 7 из 10 и явно на годы вперед образец, просто с оговорками. для случайных людей – это вряд ли подходящая книга. для тех, кто шарит – это вместе с книгой горбачева обязательное чтение и топливо для десятков часов споров.

Так, теперь споры. Публикую скриншот самого вопиющего места из книжки Романова: где он утверждает, что женщина, которая собирается к своему бывшему для секса и надевает при этом красные перчатки – устраивает фарс.

Честно говоря, если бы Романов этого не написал, мне бы и в голову такая претензия не пришла. Ну типа, да, женщины любят что-нибудь такое отчебучить, но, вроде, перчатки это даже не предел (предел, это когда у Джона Чивера женщина прямо во время прелюдии решает сбегать включить стиралку и заливает квартиру водой). То есть для меня деталь Павловой наоборот забавная и точная, даже в своем комичном переборе верная. А для вас?

Обсуждаем.

Пока бухтел про книжки Горбачева и Романова, поймал себя на том, что имею в голове четкий канон того, как надо описывать художественную сцену (музыкальную, поэтическую, стендаперскую, любую – структурно все сцены одинаково устроены). Книжки Горбачева и Романова хорошие (на 6/10 и 7/10 соответственно), но материал, которым оба автора владеют, их реальный, показанный прямо в этих книгах, литературный талант вполне позволили бы сделать эти книги на 9/10 (все-таки успех на 10/10 подразумевает некоторое непросчитываемое художественное везение). Надо было только выбрать верную форму.

Помню как в конце 10-х Даня Порнорэп пытался вести учет образцовых книг по музыке. Мне кажется это лишняя сложность, сгодятся книги о любой сцене, благо уж о литературных сценах написан вагон книг. Вот мои четыре эталона, четыре книги на 10/10 :

1) «История русской литературы», Дмитрия Святополк-Мирского

Идеальный учебник, безупречный вводный курс для людей с нулевой компетенцией, сборник совершенных сжатых формулировок некоторого общего мнения сложившегося у предыдущих поколений специалистов. До революции гимназист считался выучившим курс по тому или иному предмету, если заучивал учебник наизусть – вот Мирский написал книгу, в которой все определения и характеристики чеканны настолько, что если будете зубрить, не сможете выкинуть буквально ни одного слова, не найдете ни одного лишнего предложения. 

Горбачеву с его сборником профайлов и интервью формат, очевидно, не подходит, а вот Романову бы по идее стоило подражать именно Мирскому (по его идее, я-то так не считаю).

2) «Петербургские зимы / Китайские тени» Георгия Иванова

Сборник очерков-анекдотов о звездах и медиамолекулах Серебряного века. Все очерки а) сжаты до степени стихотворений в прозе б) имеют в виду создание конкретного образа каждого описанного артиста в) заодно и сопоставляют артиста в прайме с ним же после прайма.

Горбачеву опять не очень подходит, он как будто недостаточно наблюдателен к чужим мелочам (пойдя на интервью Гребенщикова с Гошей Рубчинским, запомнил только что делал сам, а не Рубчинский), да и слишком любит рационализировать там, где надо молча фиксировать, но в лучшие моменты у него вполне есть тексты уровня Иванова (см., допустим, кусочек про зрителей Коржа). Романов местами пишет ровно как Иванов, главу про баттл Оксимирона и Гнойного без скидок советую всем. Но пишет без плана и потому формата «Петербургских зим» у него просто мало фрагментов.

3) «Записки» Бориса Садовского

Стилизованная под пушкинских времен аристократические мемуары автобиография поэта и критика Серебряного века. Есть и про его предков, и про детство-юность, и галерея портретов звезд эпохи, и личные переживания. Все сжато до стадии, когда читается, опять же, как стихи прозой, или твиты (Садовской, как и Иванов – поэт).

Горбачев всю жизнь пишет что-то в таком духе: у него очень неестественная письменная речь (не в негативном смысле, просто как факт), он как будто вечно стилизует текст о современных событиях под какой-то литературный образец. Плюс Садовской оценил бы его манеру уравнять воспоминания о звездах эпохи с маркой чипсов, которые Горбачев ел школьником («Московский картофель»). Романов узнал бы в Садовском родную душу батлера: половина сказанного Садовским о других поэтах – ядовитейшие панчи.

4) «Музпросвет» Андрея Горохова

Ну это все знают, но все равно напомню. Сборник шизо-тейков о музыке последних пары десятилетий (для автора – для нас уже четверть века прошло), переворачивающий саму историю поп-музыки с ног на голову.

Горбачев книгу знает не хуже меня, ему она мало подходит – в шизо-тейках он не очень хорош. Романов местами похож – например, он считает, что баттл-рэп изменил языковые нормы относительно мата в речи (не согласен, но ход мысли оригинальный). Можно представить еще гору бредней на современном материале: что Пусси Райот – проект ФСБ по дискредитации православной церкви; что Саша Скул – кагэбист-провокатор, разгонявший про правый движ, чтобы сдавать своих слушателей эшникам; и тд. Формат на любителя (я люблю), но книга на 10, странно было бы не написать.

Василий Верещагин – Литератор

гвардейского офицера провожают на войну всем районом, а знакомая с детства девушка просто чтобы быть к нему поближе отправляется на фронт сестрой милосердия. каково же его удивление, когда выясняется, что девушка только приехав сразу втрескалась в его приятеля – молодого писателя, адъютанта генерала скобелева.

небольшой роман классического живописца, соединяющий выдуманный сюжет и реально виденную автором военную фактуру.

сюжет откровенно неинтересный, просто водянистая вариация тургенева (книжка вышла лет через тридцать после тургеневского прайма, плюс верещагин успел с тургеневым познакомиться). неинтересны герои-мужчины, неинтересна барышня, неинтересен их любовный треугольник, а уж развязка, где верещагин морит двух из трех героев, заставляет только пожать плечами – «и на что я надеялся». все средние русские авторы 19-го века обязательно убивали героев на последних страницах.

но боевые сцены, сцены мучений в госпиталях, сцены военного быта – мама дорогая, все это как бы не толстовского уровня.

«Когда устюжане подошли, генерал сказал полковому командиру: «С богом!» Полковник снял фуражку и перекрестился, то же сделал весь полк и под музыку двинулся вперед.
— Если Пашутина отобьют, — сказал Скобелев стоявшему за ним ординарцу, — я сам поведу войска.
По обыкновению, генерал потребовал музыкантов.
— Жидов сюда! — и стоявшая около него музыка Владимирского полка — вместе с суздальцами они больше всех пострадали под Плевною и были этот день в резерве — огласила окрестность звуками традиционных «Боже, царя храни», «Коль славен наш господь в Сионе» и разных бойких маршей.

Устюжский полк шел хорошо, как на ученье: то быстро двигаясь вперед, то, по команде, припадая к земле для отдыха. Перед самыми турецкими траншеями полковой командир — высокий, тучный и голосистый — изобразил из себя картинку: взял знамя в руки и с криком «ура», бегом, повел войска на штурм».

потребовать перед атакой жидов, положим, мог бы и кутузов в «войне и мир», но вот этого «изобразил картинку», конечно, не могло быть у толстого – верещагин не просто осознает, что часть экстремальных действий люди совершают рисуясь (ключевое открытие толстого-баталиста), но и не впадает в подростковое отрицалово и признает, что часто такое позерство оборачивается действительно красивым и выразительным жестом.

герои верещагина сразу после кровопролитного боя пьют чай и слушают похабные анекдоты; романтичный протагонист бросается искать на поле боя убитого друга только после того, как прихватывает в карман недоеденную булку; доблестные казаки атакуют турок только если точно знают, что имеют численное преимущество. это типичное толстовское снижение и остранение, которое дает потрясающее чувство присутствия в описываемых событиях. но одновременно верещагин умеет делать и статичные романтически-вычурные картинки-символы, которых толстой боялся как огня:

«Свернув с дороги вправо, чтобы подняться на высоту, Половцев наехал на целое море трупов или, вернее, скелетов наших солдат, павших в августе и не подобранных, так как места эти были под выстрелами турок. Обобранные неприятелем фигуры солдатиков валялись в разных позах, как бросили их снимавшие с них сапоги и платья турки. Только обрывки ситцевых и холщовых рубах уцелели на некоторых, вероятно, потому, что были так разорваны, пропитаны кровью, что их не стоило снимать: кожи на костях, по большей части, не было, но связки костей уцелели, почему скелеты представляли самые невероятные фигуры, то скорченные, то развалившиеся с широко раскинутыми руками и ногами. Некоторые держали руку над головою с указательным пальцем, направленным к небу, причем глаза, т. е. глазные впадины черепа, чернели на проходящего так внушительно, что становилось жутко.
— Мати божия! — процедил казак и сплюнул от зловония, все еще стоявшего в воздухе над этим своеобразным кладбищем.
«Урожай будет хорош на этом месте!» — подумал Владимир, оглядывая все кукурузное поле с кое-где торчавшими пнями срубленных деревьев.

не какая-то забытая классика, но, во всяком случае, чрезвычайно интересная штука.

Главная ценность книжки Верещагина – то, что в ней есть сцены, похожие на словесные описания картин самого Верещагина. Вот, например, текстовый эквивалент картины «Перевозка раненных»:

«Тотчас за чертою города они увидели приближавшийся транспорт. Быки лениво переступали по песчаной дороге, поднимая, несмотря на раннее время дня, громадные столбы пыли, скрывавшие от глаз удалявшуюся линию повозок. Сегодня их было менее обыкновенного, может быть, потому, что главная масса раненых была уже провезена.

Телеги двигались без шума, только поскрипывали плохо смазанные колеса да временами покрикивали погонщики. Некоторые солдаты, легко задетые в руку или голову, шли по сторонам дороги, опираясь на ружья и палки; другие сидели по телегам, кто раскинувшись, кто свернувшись, скорчившись. Одни спали или просто, подремывая, отдыхали на дне повозок; другие, сидя по краям, с повязками на лбу, на челюстях, на руках, исподлобья, сердито глядели на дорогу и на попадавшихся им здоровых людей, конных и пеших».

А вот картина «Дорога военнопленных»:

«Дорога, по которой шли пленные, представляла нечто оригинальное: на всем протяжении ее и по сторонам пока видно было глазу десятками валялись замерзшие и замерзавшие тела. Там, где партии останавливались, отдыхали или ночевали, десятки сменялись сотнями.

Сама дорога, казалось, была вымощена трупами: повозки, не имея возможности объезжать множество попадавшихся тел, переезжая через них, втискивали часто еще не умерших людей в снег, и, конечно, никому в голову не приходило портить дорогу, делать выбоины, вытаскивая из колей этот своеобразный щебень.
Кое-где торчали части головы, спины, рук или ног, по которым было видно, что весь путь представлял одно сплошное кладбище.

К не совсем замерзшим еще туркам, порывавшимся двигать кто ногой, кто рукой и издававшим какие-то неясные звуки, чтобы обратить на себя внимание, солдатики, что проходили мимо, обращались, не уменьшая шага, с отческими увещаниями быть впредь умнее: «Вот и знай, брат турка, каково воевать-то с нами».

Верещагин пишет примерно тем же ровным, немного смешным, немного сентиментальным слогом, что и великие дворяне-помещики Толстой, Тургенев, Гончаров. Верещагин их моложе на полпоколения, но имеет то же происхождение и, очевидно, внутренне является таким же как они по своим вкусам, взглядам и убеждениям. То есть глядя на его картины мы можем увидеть, как представляли свою прозу Толстой, Тургенев и Гончаров, как она визуально выглядит.

Я пытался как-то объяснить, что течение, которое мы привыкли называть «реализм» вовсе не является простым «пиши, что видел и не выпендривайся», а отражает очень специфические вкусы и нравы верхнего класса России в конкретный период. Чтобы воспроизвести его надо приложить массу усилий – почти наверняка вы не являетесь сыном богатых помещиков начала XIX-го века – и многим не ясно, а ради чего, собственно, страдать. Советский и постсоветский читатель как правило видит «русский реализм» как его показывает Сорокин в своих (бездарных) стилизациях: плоское пресное морализаторство без сюжетов и страстей. Ну вот на картинах Верещагина «русский реализм» можно рассмотреть свежим взглядом.

Это гармоничное (соотношение пропорций, гармония общего и деталей) почти в античном смысле, трезвое (Верещагин в конечном итоге просто сообщает нам некоторые военкорские факты) повествование, которое легко масштабируется до общечеловеческих обобщений, сохраняя совершенную укорененность в том контексте, который фиксирует. Мне кажется такому стилю не грех и поучиться.

Написал горсть банальностей более-менее по мотивам последнего «Пореза на собаке» – хорошего, но неизбежно второстепенного альбома в дискографии Александра Ситникова. Очевидно, что превзойти пики собственных «Давай забудем о морали» и «Холодный, как ты любишь» ему никогда уже не удастся просто по причине того, что их и никому не превзойти, это максимально достижимые точки комедийного рэпа и хонтологического айдиэма, соответственно. Но я жил в моменты, когда эти вещи выходили и был свидетелем, что никто особо за них Ситникова живым классиком не называл (это были годы царствования Нойза Эмси и Оксимирона, и никому за это до сих пор не стыдно). Поэтому, ну, лучше перехвалить с запозданием, чем совсем не похвалить – по-моему так.

Расшарю резко хвалебную рецензию на свой третий роман – в конце меня натурально абзац называют слишком умным. Забытые ощущения из старших классов, когда меня отчитывали за то, что весь класс перепился водки после уроков, а я один просто ушел домой!

После каждой рецензий Осанова на мои романы я жестко загружаюсь мыслями о том, насколько же верно понимает механизмы работы искусства Роберт Макки. Если не читали его самоучители киносценариев, Макки просто сводит все сюжеты к Сюжетам и Антисюжетам. Сюжеты – это когда Герой что-то Делает и мы Полностью На Его Стороне. Антисюжет – это все остальное. Наблюдения за реальностью, обыгрывания ожиданий от жанра, подгонка формы под конкретную историю, аллюзии к классическим сюжетам – все это вообще не нужно никому за пределами 4% оболтусов, которые любят искусство и склонны к самоанализу.

Каждый раз я себе говорю «больше ни одного разговора между мужчиной и женщиной, ведь куча читателей знать не знают, какие бывают разговоры у мужчин и женщин и просто в этом месте будут скучать» и каждый раз снова их, как последний дурак, пишу! Осанов каждый раз встряхивает: очнись, что ты опять написал, ты хочешь денег или нет?! Хочу!

Торжественно клянусь, что в следующем моем романе будет ноль интимных разговоров мужчин и женщин, ноль наблюдений над существующими типами людей, никаких примет эпохи, все время будет саспенс и никакой двусмысленности в том, какое отношение к Главному Герою требуется от читателя (пишу без прикола, если что, я обожаю честно изложенные читательские впечатления и сам стараюсь писать так). Ну умный я, в конце-то концов, или не умный, на четвертый-то раз должен сложить два и два!

Брезговал слушать группу Аффинаж, когда она была в прайме, а десять лет спустя оказалось, что влиятельнее их в 14-15-м годах рок в России никто и не играл. Написал об этом текст полный недоумения и плохо скрываемого восхищения.

Рейтемьюзик говорит, что около даты, когда у Аффинажа вышел первый альбом, я слушал только один новый русский альбом – «Объединение» Нюши. Он мне очень понравился, я поставил ему 8 из 10. Думаю, в 2026-м натурально ноль человек во всей России вдохновляются Нюшей, а вот продолжателями Аффинажа можно комплектовать фестивали. И комплектуют, собственно…

Выводов никаких не будет, кроме таких, что последние, кого нужно слушать насчет потенциальной влиятельности артистов – это людей, которые пишут об этом тексты и получают за это деньги!

Случайно увидел, что на «Горьком» вышло послесловие-анонс книги абсолютно забытого декадента Пантюхова. Так получилось, что я что-то типа шестой человек в мире, который читал эту книгу и, полагаю, единственный живущий, который писал на нее отзыв! Перепечатаю его из своего дневника на Rateyourmusic:

Михаил Пантюхов - Тишина и старик

нигде не работающий, но и не так чтобы бомжующий при этом, молодой мужчина влюбляется в девушку, они женятся, а потом ее отец рассказывает, что мать девушки сошла с ума. скоро девушку свозят в психушку, а мужчина переселяется к тестю.

поразительно, феноменально неинтересная большая повесть/роман времен символистов. наткнулся, когда листал подшивку "весов" - все еще, кстати, полноценно не оцифрованную, доступную только в виде пдфок оригинальных номеров, хотя бюджеты "арзамаса", "полки" и бесчисленных госинициатив, думаю, уже физически некуда больше тратить, все остальное они профинансировали. "весы" до сих пор супердерзкий и энергичный журнал, всем советую, а вот пантюхов - единственный современный ему автор, которого в своих рецензиях похвалил борис садовский - написал такую ерунду, какую и врагу не посоветуешь.

в книге нет сюжета, крайне условны персонажи, нет вообще никакой фактуры происходящего и есть только смутная тревога и нагнетание, собственно, сумасшествия. рассказ-то с такими вводными читать было бы лениво, а книгу я откровенно листал - и не как "весы" (увы, мне уже не 20 и просто подряд читать статьи о положении дел в итальянском театре 1906-го года я не успеваю), а просто от скуки. в защиту полностью исчезнувшего из истории русской литературы пантюхова, который еще и умер тридцатилетним в 1910-м, скажу только, что "тишина и старик", по-моему, точно такое же 2/10 чтение, что и раздутое "по ту сторону тулы" егунова/николева. где рецензии на "горьком" спрашивается.

рецензии садовского, кстати, все пушечные. если бы (не решаюсь писать "когда") они вышли одной книжкой, я бы просто сказал, что это единственная литературная критика на русском, которую надо знать, вместе с его же "русской каменой". статьи святополка-мирского, которые такой книжкой выходили, почему-то такого впечатления не оставили - может быть из-за наличия статей советского периода, может из-за неполноты. садовский же в "весах" натурально отжигал, другого слова не подобрать. ну, думаю, это видно хотя бы по тому, что я прочитал вот эту книгу.

***

Обратите внимание на сатанинскую прозорливость, где я прикопался именно к сайту «Горький» – текст я написал года три назад, но настолько хорошо знаю вкусы редакции, что все равно угадал! Не хвастаясь (ладно, хвастаясь) скажу, что похожим образом ввел Екатерину Бакунину в русский феминистский канон (в моем первом романе ее пересказывают как будто это твиттер-тред Никсель Пиксель) еще за пару лет до того, как ее переизданиями занялась Оксана Васякина. В такие минуты сам себе удивляюсь: неужели нельзя было развить талант предсказания в какой-то менее маргинальной области, чем переоткрытие авторов на пять читателей? Вот бы то же самое уметь, но в ставках на спорт…

(Пантюхова, если кто не понял, никому читать не советую. Пускай сами на «Горьком» им травятся).

Под давлением комментаторов, которые мне в прошлую среду все уши прожужжали, какая классная Нюша и как здорово, что она живет (вроде бы) на Таганке, написал про Нюшу. Ничего особенного не сказал, а все же кто-то должен был написать в интернете, что Нюшин прайм 2009 - 2014 – это база и эталон. Если мне суждено запомниться в интернете капитаном очевидность (как это называли в моей молодости, в 19-м веке), во всяком случае хочется говорить реально безусловные и очевидные вещи, а не абы что!

В качестве бонуса к прошлонедельным комментариям добавлю еще факт. В личные сообщения мне написал басист группы Аффинаж и сообщил, что в армии все время слушал Нюшу. Олег Соболев чуть ранее, напомню, рассказал, что Нюша жесткий фанат прог-рока вообще и группы Yes в частности. Таким образом за неделю сам собой сложился самый шизовый ряд влияний о котором я когда-либо слышал: группу Бонд с Кнопкой породила группа Аффинаж, группу Аффинаж – Нюша, Нюшу – группа Yes. Если вы состояли в группе Yes и хотите что-то мне написать о ваших источниках влияния – прошу, не надо, пожалейте…

В рамках затянувшихся чествований Дэвида Боуи (то ли у него день рождения недавно был, то ли смерти, я забыл) написал, про еще одного Дэвида Боуи из наших современников. Так как терпение читателей я исчерпал еще на сопоставлениях с Боуи Вани Дмитриенко, в этот раз прямо сравнения делать не стал, но умному будет достаточно и того, что в тексте есть.

Для меня в юности было открытием, что классики рока за пятью слоями славословий и самой невероятной многозначительности, которую им за десятилетия нагнали журналисты и поклонники – были, в общем, просто чрезвычайно целеустремленными, упорными и готовыми маму родную продать за успех совсем юными парнями. Интуитивно понятный и приятный мне тип создания искусства описан в «Даре» Набокова: долго спать, долго лежать в ванной, потом долго гулять и вообще бездельничать, вечером в свое удовольствие с кем-нибудь хорошенько закуситься в споре об искусстве, потом часик что-то поделать более-менее по работе, и сладко уснуть. Все звезды поп-музыки жили прямо противоположным образом и к возрасту, когда Годунов-Чердынцев еле набрал стихов на книжку (а я только приступил к плану первого романа) у них уже набиралась дискография, хронический алкоголизм от беспрерывных туров и по пять резких стилистических разворотов.

Битлз, Дилан, Кинкс, Ху, Спрингстин, Боуи, Polnalyubvi. Частично это шуточный ряд. А частично не шуточный! Думайте.

Написал про первый всеми просморканный ну не шедевр, но во всяком случае классный альбом года – условный, складывающийся в таковой только в моей голове из двух коротких плейлистов, концертник группы Моя Мишель.

Да, вы все правильно прочитали – у группы Моя Мишель вышел пушечный альбом. Все знают меня как самого скучно-адекватного человека в ваших подписках, я никогда не буду перебарщивать для красного словца и от фонаря называть, допустим, Ваню Дмитриенко Дэвидом Боуи, а Нюшу – наследницей группы Yes. Поэтому, ну, по-моему, очевидно, что если я говорю, что новые сорок минут группы Моя Мишель – это пик русского софисти-попа, значит за этими словами что-то да стоит!

В качестве бонусной, уже чисто для тех, кто бросившись читать статью по ссылке и послушав альбом пять раз, вернулся в слезах счастья, замечу, что сам я с возрастом стал жестким фанатом софисти-попа и вижу его, как ястреб, уже даже там, где другие не видят натурально ничего.

Кроме того, что мне нравятся все звезды жанра первого ряда и почти все – второго (недавно поймал себя на том, что переслушиваю Стинга и группу Deacon Blue), мне нравится даже то, что никто и не слушает. Альбом The Blue Nile 1996-го, альбом Брайана Ферри 1994-го – я все люблю. Недавно Олег Соболев в качестве риторического вопроса писал «кто вообще слушает альбом Дэвида Боуи Black Tie, White Noise?» – типа его никто не слушает, этот альбом. Ну так вот, Black Tie, White Noise я тоже люблю, это нормальный второсортный софисти-поп, мне в самый раз. У Дмитрия Ханчина телеграм-канал называется «Нормальный инди-рок», я бы свой мог назвать «Второсортный софисти-поп».

Моя любимая современная группа – The 1975, они играют нормальный второсортный софисти-поп с редкими, но для меня как раз достаточными, вкраплениями первоклассного софисти-попа. На концертнике Моей Мишели есть три песни, которые я мысленно добавил в бездонный список топовых софисти-поп-песен, которые могу слушать по кругу хоть до скончания веков. Вы скажете «ну а что ты туда не добавил, если тебе все нравится? Все подряд в этот плейлист тащишь, вот и Мою Мишель притащил». Обидно, но может быть. Только у меня в этом вымышленном плейлисте сплошь золотые песни, а у вас вообще какой-нибудь плейлист софисти-попа есть? Небось нету.

Поэтому советую не выпендриваться и послушать Мою Мишель.

Неожиданно сам для себя имею что добавить к происходящей сейчас в нижнем интернете отмене комика Юрия Хованского.

Миллион лет, буквально дольше чем живу, читаю воспоминания Дмитрия Свербеева – ровесника Пушкина, оставившего родне в наследство толстенный том автофикшена. И там есть вот такой эпизод, не поленитесь прочитать:

«Не нравилась мне одна бывшая тогда в Москве в большом употреблении и часто встречаемая всюду забава – разного рода дураки и дуры, за которыми для утешения себя и гостей посылались гонцы во все концы города. Их дразнили до бешенства, их заставляли пить отвратительную микстуру из разных кушаний, приказывали из чаши с помоями доставать языком пятачок или гривенник и хохотали, когда они, рассерженные, ругали всех и каждого непристойными словами, и все это делалось в присутствии девушек, только что окончивших свое образование; и иногда призывали их по два, по три и доводили до драки, которую, во избежание серьезного увечья, приходилось разливать водою тут же в комнате.

Совсем не дурак, но только прикидывавшийся дураком из-за денег Иван Савельич, крепостной человек князя Хованского, и потому сам называвшийся Хованским, ходил всегда в расшитом блестками и шелками французском кафтане и, дерзкий до нарушения всех приличий благопристойности, язвил иногда своих покровителей очень меткими шутками, от которых, несмотря на крайнее мое отвращение к этой забаве, часто хохотал и я».

Мне кажется тут и добавить нечего – ОН, это тупо наш Хованский. Вплоть до того, что наш Хованский тоже постоянно упоминает, что у него фамилия княжеская.

Вот еще чуть-чуть по теме:

«Другой, настоящий дурак и дурак бешеный, назывался Нащокинским, потому что принадлежал Нащокину, отцу того, который был лучшим другом поэта Пушкина. Нащокинский дурак носил красный суконный сюртук и собирал по улицам щепки и всякий сор, затем приносил он все эти нечистоты в комнаты и высыпал перед хозяином, потом начинал всех ругать, а хозяева его дразнить петушиными криками. Однажды двоюродные братья со мной додразнили его до того, что он начал нас бить, а мы, повалив его на пол, тоже взбесились и решительно задушили бы полотенцем, если бы нас не розняли лакеи.

Всех их пережила дура графини Орловой Матрешка, толстая, угреватая, высокая 50-летняя девка, носившая на голове безобразный убор из перьев, декольте и с голыми руками. Она притворялась влюбленною во всех и каждого из мужчин и мучила робких и застенчивых, а особливо молодых в присутствии порядочных женщин самыми неприличными нежностями. Прошу заметить странную несообразность: госпожа ее вдова старушка графиня Орлова, урожденная Ртищева, сестра бывшего перед Ермоловым главнокомандующим в Грузии, была простая, честная, и набожная старушка и достойно пользовалась уважением всего общества. У крестной моей матери, престарелой Авдотьи Артемьевны Орловой, но не графини, а родной невестки Орлова, денщика Петра Великого (так она была стара), в первый раз имел я великое счастье ознакомиться с домашними барскими дураками низшего разряда. Старушка имела обыкновение, отходя ко сну, не засыпать прежде ежедневной у ее постели ругательной стычки ее двух дур. В 1812 г. зиму провела она, подобно нам, в своей новосильской деревне; мы с отцом у нее ночевали рядом с ее спальней. Ночью, проснувшись, услышал я страшный шум в ближней комнате и такие слова, каких никогда не слыхивал. Поутру в невинности моей я стал спрашивать отца объяснить мне значение этих слов. "Откуда ты их набрал?" – "У крестной матери в комнате слышал". А крестная мать также строила церкви, любила священство и была чрезвычайно набожна».

То есть, когда вы перед сном смотрите тикток-нарезки из трэш-стримеров с их склоками, взаимными и само-уничижениями, физической комедией за гранью пристойности и матерной руганью в три этажа – вы всего лишь продолжаете старую как мир традицию русских бар и барынь!

Дмитрий Свербеев – Мои записки, том первый

не так чтобы прямо гигантские, но страшно плотные воспоминания, которые стариком написал ровесник и даже приятель пушкина, богатый помещик, театрал, дипломат и всеобщий знакомый. начинается том лет за полста до рождения автора, заканчивается, когда ему нет и двадцати пяти. всего томов, если что, два – в конце, как я понял, свербееву будет от силы под тридцон. я решил не мучаться и записать сюда сразу первый том, а то второй дочитаю как раз к своим семидесяти.

в вакууме – очевидно, лучшие аристократические мемуары, какие я читал. все написано легкой, ровной, невозмутимой прозой, какую мы привыкли называть пушкинской, хотя она свойственна всем знатным богачам его поколения.

у свербеева буквально есть фрагмент, где дается объяснение резкого контраста прозы его поколения и предыдущего. в департаменте, где он служил на секретарской должности, начальство страшно бесили его черновики докладных записок: свербеев писал все связно и понятно, а начальники, люди постарше, наоборот, писали темно и запутанно. свербеев все не понимал причину этой разницы, а потом ему объяснили: если судья прочтет документ из которого четко ясно, кто прав, то он присудит в споре победу сам, а если судья в документе ничего не поймет, то будет вынужден в решении опираться на подсказки начальников свербеева – которые, в свою очередь, будут подсказывать просто в пользу того, кто дал взятку. вот и думайте почему «петровы в гриппе» написаны витиевато и так, что без поллитры не разберешь, а тургенев – гладко и понятно.

еще в треть текста комментарии, и их тоже интересно читать. кроме простой массы биографических справок, там есть еще и черновые тексты самого свербеева, все чем-то да занятные. ну приведу просто первое же: в одной его деревне крестьянки придумали сдавать детей в детдом, откуда сразу же забирали их в качестве кормилиц и растили дома получая за это от государства деньги. то есть это буквально аналог нынешних государственных выплат женщинам по декрету! в начале 19-го века!

помещики, студенты, профессора, чиновники, крестьяне и вообще хозяйство, плюс париж и швейцария, где том заканчивается – все свербеев описывает одинаково подробно и содержательно. книга – один из базовых источников информации об эпохе и для филологов, и для историков, что и совершенно заслуженно. при этом в тексте масса анекдотов, забавных случаев, по одной протяженной сцене, где свербеев дрищет и на него блюют (в разное время, сцены не друг за другом).

но читать как «литературу», «беллетристику» – тяжело. единого сюжета в «записках» нет, нет грува больших автономных эпизодов, но при этом нет и развлекательного мельтешения анекдотов, как в «мелочах из запаса моей памяти» приятеля свербеева дмитриева. это именно что очень много отдельных записок-воспоминаний культурного и многое узнавшего-увидевшего старика, который и не думает вас развлекать. правильный темп чтения «записок» – как на истфаковских семинарских занятиях, когда каждый эпизод подолгу разбирают на то, какие социальные и юридические особенности эпохи мы можем из описанных событий вывести, и тут же гуглить всех упомянутых персонажей.

чтение выходит страшно медленное, я читал ну три месяца точно, но жалею только о том, что мне уже не 19 и я не могу просто забить болт вообще на все (включая истфаковские семинарские занятия) и читать только свербеева и еще медленнее.