Большинство моих коллег, когда им надо подумать, отправляются за город с рюкзаком. Я иду в хороший хозяйственный универмаг и ищу там самый промасленный, самый пыльный закуток. Я заговариваю с самыми старыми людьми, какие только тут работают, и мы долго обсуждаем сравнительные достоинства машинных болтов против вагонных и когда использовать компрессию, а когда развальцовку. Если они знатоки своего дела, то ко мне не пристают, оставляют бродить и думать. Молодые слишком много о себе понимают. Им кажется, они способны помочь тебе найти что угодно, и по ходу задают уйму дурацких вопросов. Старые продавцы по опыту знают: ничто в хозяйственном не покупается по номинальному своему назначению. Ты покупаешь вещь, сделанную для одного, и используешь ее для другого.
Поэтому в первые несколько минут мне пришлось отогнать двух излишне ретивых юнцов. Методику я отработал давно: просто бормочу что-то очень техническое, вставляя термины, которых они не понимают. Делая вид, будто знают, о чем я говорю, они посылают меня в другой конец магазина. Молодые продавцы не любят покидать своих отделов, а старики предпочитают обращаться с тобой как со своим, поэтому можешь бродить и думать, набрать охапку товаров, нахмуриться, развернуться, положить все на место и начать заново.
Это я проделал неоднократно. Через полчаса появился, как астероид по дальней орбите, старый продавец – просто из вежливости и убедиться, что я не магазинный вор.
– Могу вам чем-нибудь помочь? – с чувством спросил он.
– Это очень долгая история, – ответил я и тем его успокоил.
Он вернулся к кофе и каталогам, а я еще раз прошелся по слесарно-водопроводному отделу, перед глазами у меня танцевали тета-отверстия.

Во-первых, мягкая часть. И вот пожалуйста – четырехдюймовое резиновое колесо, веселенькая упаковка, и висит точно плод на дереве.
– Сколько таких прокладок для унитаза у вас есть на складе? – крикнул я.
Молодые продавцы задохнулись от возмущения, но старик и глазом не моргнул:
– А сколько у вас унитазов?
– Сто десять.
– Ух ты! – вклинился молодой. – Тот еще домик!
– Я миссионер канализации, – объяснил я, неспешно приближаясь к кассе. – Еду на следующей неделе в… – едва не сказал Никарагуа, но вовремя поймал себя за язык, – … в Гватемалу. Если хотите знать мое мнение, единственный способ остановить там распространение болезней – это современная гигиена. Поэтому мне нужна чертова прорва таких штук.
Конечно, они мне не поверили, но от них и не требовалось.
– Джо, пойди посмотри, сколько у нас есть, – велел босс.
Нервно улыбаясь, Джо отправился в подвал. Я отвернулся прежде, чем меня начали донимать вопросами, и перешел к Фазе II: что-нибудь твердое и круглое, что удержало бы прокладки на боку большой трубы. Какой-нибудь диск. Не дай бог, нам придется вырезать сто десять дисков из фанеры. Перед глазами у меня возникла страшная картина: мы на борту «Иглобрюха» ночь напролет пилим и пилим, и у нас кончаются полотна для ножовок. Где-то в этом прекрасном магазине должна быть уйма дешевых круглых штук.
Вкратце: в отделе домашней утвари была распродажа наборов для салата. Дешевый пластик. Большая миска, внутри еще десяток мелких плюс ложка и вилка для накладывания. Позаимствовав с витрины маленькую мисочку, я отнес ее в водопроводный отдел, чтобы приложить к моему «сальнику»: подошло идеально.
Теперь оставалось лишь найти что-нибудь, что придавило бы ободок салатника к прокладке, а ее – к трубе. С самого начала я знал, что поперечина в дыре послужит анкером. На задах магазина нашлись ярды и ярды прутковой стали – как раз то, что нужно. Нарезать пятидюймовыми кусками, загнуть плоскогубцами, чтобы на одном конце получился крюк, зацепить за поперечину, пропустить через отверстие в середине миски и закрепить «барашком». Придется потрудиться, но на то и существует «веселящий газ».
Я купил сто десять прокладок, девятнадцать наборов для салата, пятнадцать трехфутовых прутов витой стали, сто пятьдесят «барашков» (несколько мы обязательно уроним), плоскогубцы в запас, кусок трубы (как рычаг, когда будем гнуть прут), четыре слесарные ножовки, несколько напильников, немного цемента для труб и пару запасных сверл 5/16 дюйма, чтобы проделывать дырки в салатниках. Заплатил наличными и уговорил доставить все к концу рабочего дня на пристань Блю-Киллс-бич. И свободным человеком вышел на яркое джерсийское солнышко. День перевалил за середину, пора съесть бургер.

Пиарщик развернул плакат с пипеткой и цистерной. Я побежал к «омни» за своим – с банановой кожурой на футбольном поле. Он говорил про хлорид натрия и двуокись кислорода, я парировал, мол, если назвать динамит тринитротолуолом, он не станет от этого безопаснее. Раскатав карту завода и карту Блю-Киллс, он показал, где большая труба проходит под городом к пляжу. Меня это вполне устроило. Если хочет показывать, как токсичные отходы текут под жилыми домами, пусть его. Я вообще не мог понять, о чем он думает. Зачем ему на это упирать? Полистав их пресс-пакет, я нашел ту же карту, подземная труба на ней была отмечена маркером. А ведь именно ее им следовало бы скрывать.
А потом гад положил меня на обе лопатки. Едва не поимел всухую.
– Заткнув диффузор на конце этой трубы, сотрудники «ЭООС» идут на риск, что труба взорвется где-то вот здесь… – он указал на жилой район, – … и выбросит вещества в почву. Думаю, это развеивает ложное впечатление, которое могло сложиться, будто их заботит благосостояние жителей Блю-Киллс. Говоря просто и ясно, эти люди…
– Он хочет сказать, – крикнул я, подступая к нему сзади и поднимая повыше салатник, – что их труба, по которой проходят тонны токсичных отходов, – я указал на его же карту, – настолько ненадежна и так плохо обслуживается, что не прочнее нехитрой конструкции из салатника и унитазной прокладки, которую мы придумали на ходу.
Мужик сдулся на глазах. И ни за что не желал оборачиваться.
– И если эти вещества так безопасны, как он утверждает, то почему он беспокоится, что они попадут в почву? Почему он приравнивает их к угрозе терроризма? Из его собственных слов следует, насколько они безвредны.
И наконец, я получил возможность нанести мой традиционный coup de grace, а именно поднес пиарщику полный стакан жуткой черной слизи и предложил выпить.
Иногда мне пиарщиков жалко. Они ни черта не смыслят ни в химии, ни в экологии, ни в каких-либо технических проблемах. Им просто изложили официальную позицию и велели ее озвучить. Моя работа – делать так, чтобы их уволили. Первые несколько раз я был на седьмом небе, чувствовал себя карающим ангелом. Теперь я стараюсь их перевоспитать. Я не давлю, не выставляю их идиотами перед камерами, если они только сами не подличают, набрасываясь на меня или на «ЭООС». Я в ответе за то, что уволили уйму людей: охранников, пиарщиков, инженеров, и это самая тягостная часть моей работы.

Нил Стивенсон - Зодиак

Генри знал с самого начала, а вот от Рори мы скрыли: предполагали, что его реакция будет незабываема (вероятно, потому я на это и согласился). Он и так постоянно был недоволен тем, что на его постели спит Гектор, а иногда даже Рози, или, по крайней мере, она клала туда морду.
— Эй, Томми, — кричал он на другой конец комнаты, — убери с меня этого сраного кота!
Или:
— Томми, прекрати этот чертов собачий пыхтеж!
Томми урезонивал его, как мог:
— Она же собака, Рори, ей нужно дышать.
— Только не у меня над ухом!
И так далее.

Маркус Зусак — Глиняный мост

Отец Майора Майора, как истый кальвинист, верил в предопределение свыше и отчетливо сознавал, что все несчастья, кроме его собственных, происходят с людьми по воле божьей. Он курил, пил, любил хороший юмор и умный душевный разговор -- главным образом свой юмор и свой разговор, например, когда он врал про свой возраст или рассказывал великолепную шутку о господе нашем и о том, как тяжело достался матери Майор Майор. Эта великолепная шутка заключалась в том, что богу понадобилось шесть дней для сотворения мира, тогда как бедной женщине пришлось потрудиться полтора суток, что бы произвести на свет одного только Майора Майора. Человек послабее духом капитулировал бы в тот день в больничном коридоре, пошел бы на компромисс и согласился бы на какой-нибудь звонкий эрзац вроде Сержант Майор, Генерал Майор или там Мотор Майор, но не таковский был человек отец Майора Майора. Не для того ждал он четырнадцать лет удобного случая, чтобы вдруг упустить его. Отец Майора Майора знал отличную шутку про удобный случай. "Удобный случай два раза в дверь не постучится", -- говаривал он при каждом удобном случае. Жуткое сходство с Генри Фонда было первой проделкой судьбы над несчастным Майором Майором. Второй проделкой судьбы было наречение младенца с фамилией Майор именем Майор. Это была тайна, известная лишь его отцу.

Джозеф Хеллер — Уловка-22

Ей нравилось наблюдать за игроками и букмекерами, за мужичками на шестом десятке, просаживающими деньги: сплошь небритыми бездельниками, пахнувшими как пьяный западный ветер. Под мышками у них – целые экосистемы. За этими ребятами она наблюдала с грустью и умилением… Для них солнце садилось больше чем в одном смысле.

Она любила стоять у ограды, спиной к трибуне, когда лошади выходят на прямую.
На повороте будто сходила лавина.
Вопли отчаяния.
– Вперед, Леденец, сучара!
Это всякий раз катилось долгой и широкой волной – ободрения и глумления, любви и утраты и множества распахнутых ртов. Жирная плоть, разбухшая до пределов, положенных рубахами и пиджаками, сдерживающими напор.
Сигареты под разными углами.
– Проделка, шевелись, мать твою! Давай, малыш!
Получали выигрыши и молились на них.
С проигрышами молча опускались на скамью.

Маркус Зусак — Глиняный мост

Вышел отец и попробовал что-то сделать: ладонь на загривок каждому из нас. Попытка как-то утешить.
Беда в том, что, когда он выходил, мы видели, как он одной рукой хватался за шторы, другой – за пианино; он цеплялся за него, а плечи тряслись. Солнце было теплым и волнистым, и мы притихли в коридоре у него за спиной.
Он уверил нас, что с ним все нормально.
Однако, когда он обернулся к нам, света в его синих глазах не было.

Маркус Зусак — Глиняный мост

- Теперь я понимаю, почему ты ушел.

Маркус Зусак — Глиняный мост

Родители, которые должны защищать меня и правильно воспитывать, ни секунды не колеблясь, обрекали меня на неминуемое избиение на школьном дворе. Я разрывался между любовью и ненавистью к ним, но теперь я понимаю, что это была подготовка. В конце концов, Пенелопа умрет. Майкл уйдет. А я, разумеется, останусь.

Маркус Зусак — Глиняный мост

Будучи бездетной женщиной детородного возраста, я прямо-таки живая мишень для кривотолков. Никто не скажет, глядя на неженатого мужчину, выгуливающего лабрадора: «Видишь, как он кидает теннисный мячик своей собаке? Парень определенно хочет сына». Пес, раз уж на то пошло, лучший друг мужчины, товарищ, собрат. Но стоит женщине завести собаку, про нее тут же скажут, что она сублимирует. Если же она честно признается, что не хочет детей, в ответ ей лишь понимающе покивают головой и ответят: «Просто подожди». Для протокола: я не сюсюкаю с моей собакой, а когда зову ее, не говорю «Иди к мамочке».

— Из всех моих друзей ты всегда была самой психически здоровой, — сказала моя подруга Элизабет. — Пока не появилась эта собака.

Хотя я уверена, что была бы рада и какой-нибудь другой собаке, полагаю, глубина моих чувств к Роуз проистекает из того факта, что по части ума, верности и любви ей нет равных. По вечерам мы с Карлом везем ее через весь город на большое открытое поле, где люди спускают своих питомцев с поводков, чтобы дать им наиграться. Когда она скачет по траве с немецкими догами и бернскими зенненхундами, мне кажется, что свет еще не видел собаки более компанейской и популярной (при этом я осознаю, что окончательно поехала головой).

Энн Пэтчетт — Её собачья жизнь

Это была встреча не столько родственников, сколько однофамильцев, живущих в Миссисипи, многие из них до этого не были знакомы.


Исходя из моего личного опыта, я считаю, что в юности мозг мягок и податлив, как хлебное тесто. Я благодарна за каждую поездку в филармоню с классом. И меня передергивает при одной мысли о вечерах, когда мне разрешали смотреть Семейку Брэди, потому что я помню каждую серию. Теперь напротив, забываю целые романы, и на меня совсем не влияют книги, которые мне ужасно нравятся. А я убила бы за возможность поддаться их влиянию. Подумайте об этом, прежде чем покупать своему ребенку айпад.


Однажды вечером, незадолго до того, как рукопись была закончена, мы разговаривали по телефону с мамой, и она попросила повторить, как называется роман. Что я и сделала. «Как-как? – вновь переспросила она сквозь помехи в трубке. – Дача с дураками?» Когда слышишь такое от собственной матери, волей-неволей приходишь к выводу, что название никуда не годится.

Энн Пэтчетт — Машина за углом. Прикладной мемуар о писательстве и жизни

Я стараюсь всматриваться в наше счастье, чтобы помнить его в будущем на случай, если что-то произойдет и мы окажемся в беде. Эти моменты — фундамент, на котором мы строим дом, что защитит нас в будущем; чтобы, когда любовь призовет: «Насколько далеко ты готов зайти ради меня?» — ты смог бы посмотреть ей в глаза и честно сказать: «Дальше, чем можно было вообразить»

Энн Пэтчетт — Непрерывная любовь

Хотя мне было страшно и я не чувствовала себя достаточно квалифицированной, чтобы писать для «Таймс», я поняла, что журналистика дала мне еще один навык (также необходимый и в худлите): умение имитировать осведомленность. Первым моим заданием стала заметка о нутрицевтиках. Знала ли я, что это такое? Нет. Сказала ли я об этом Илене Сильверман? И снова нет. Никогда не забуду свой звонок руководителю компании «Монсанто», чтобы поговорить о высоком содержании бета-каротина в растительном масле, которое они производили. «Это Энн Пэтчетт из «Нью-Йорк Тай-мс», – сказала я секретарше. Еще никогда в жизни меня не соединяли так быстро.

Энн Пэтчетт — Нон-фикшн. Предисловие

Вы намерены распахнуть ваши умы. Высшее образование — в приятии многообразия. Суть в том, чтобы научиться различать другие голоса, уважать другие точки зрения. Вы обнаружите, что чем больше учишься, тем сложнее становится жизнь, потому что ваш ум оказывается способен рассматривать один и тот же вопрос под множеством углов. Вы научитесь использовать свой ум так же, как атлет использует свое тело. Вы будете тянуться, крепнуть и расти. Именно поэтому столь многие боятся высшего образования; делить мир на черное и белое куда проще. На все у них есть четкий ответ, которого они и придерживаются.

Энн Пэтчетт — Право на чтение

"Меня не интересуют ваши грин-карты, — говорит она, размахивая пачкой грин-карт, — вам они не нужны, не надо мне их показывать. Вам нужно удостоверение личности с фотографией. Только не говорите мне, что у вас нет прав. Вы же сюда приехали на машинах, так что лучше иметь при себе права".
Интересно, я здесь единственная, кого привез папа?


Позади меня группа морпехов, которые уже прошли проверку личных данных. Они даже не пытаются понизить голос. "Офицер спросил меня: сколько раз ты водил в нетрезвом виде? И я такой: "Офицер, мне очень не повезло. Оба раза из тех, что я садился за руль пьяным, меня ловили". Еще один подает голос: "Хотите знать, сколько раз я ездил пьяным? Я морской пехотинец, сэр, поэтому уточните, что Вас интересует, сколько раз я ездил пьяным на своей машине или на военном транспортном средстве".

Энн Пэтчетт — Стена

За день до того, как папа и Джерри поженились — это произошло во время нашего ежегодного визита, — я застала Джерри сидящей в гостиной за швейной машинкой. Она шила платье. Насколько я могла судить по картинке с образцом, платье было чудесное.
— Это для чего? — спросила я.
— Для свадьбы, — ответила Джерри.
— Чьей?
Джерри не смотрела на меня, она проводила тонкой как паутинка тканью над швейной иглой.
— Моей, — сказала она.
Тут я разрыдалась, умоляя ее не выходить замуж, подождать, пожалуйста, пожалуйста, потому что моей отец непременно сделает ей предложение. Что он и сделал. Только нам забыл сказать.


"Он помогает тебе стать лучше?", спросила она меня. Мне хочется ответить ей — да, со всей силой, на какую он способен, своим примером доброты и внимательности, своим здравомыслием и невозмутимостью он помогает мне стать лучше, и это то, к чему стремлюсь я сама - быть лучше.

Энн Пэтчетт — Это история счастливого брака

- Почему вечно надо все объяснять? Ваше поколение ищет объяснение всему! Что с вами, ребята, не так?

Удивительные истории, 3 серия.