Наверное, странно было так наряжаться для казни. Шваль, которую через шесть часов кое-как прикопают, вряд ли это оценит. Однако офицеру Революции надлежало держаться принципов. И Третта получила звание отнюдь не за расхлябанность.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Четыре фута лап с жуткими когтями, два фута голой шеи со злыми глазищами и острым, уродливым клювом – и все это крепилось к жирному шару из жестких черных перьев. Конгениальность выглядела гнусной, тупой и злобной, как всякая порода, выведенная в Пустоши. Шрам – не место для красивых птичек.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Я отдал Империуму все – годы, плоть, всю мудрость и бурную силу, которые им сопутствовали. И теперь на меня ведут охоту, я лишь очередной бродячий пес, окруженный гончими.
– Смерть не выбирают, – отозвалась я. – Ее можно только заслужить.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Это, конечно, очень любезно – предлагать мне ваши революционные бумажные деньги, но, боюсь, острой нужды подтереть задницу я пока не испытываю.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Ее глаза вновь распахнулись шире, я видела, как презрение в них борется с сомнениями, а за кулисами ждет гнев, готовый сразиться с победителем.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

В одной из моих любимых опер есть строка, звучащая примерно так:
«Тысяча людей, что встретятся тебе, подобны тысяче цветков, тысяче ароматов на ветру – миг наслаждения, и они пропали».
Очень уж она мне нравится. Или нравилась, во всяком случае, пока я не попала в Шрам. С тех пор я пришла к выводу, что она слишком уж превозносит людей. Как показывает мой опыт, они не очень-то похожи на цветы; скорее – на раны, на сотни мелких порезов, которые копятся всю жизнь.
Некоторые ты едва замечаешь, они исцеляются быстро, без единого следа. Другие, глубокие, заживают погано, и ты носишь шрамы до конца дней. А иные ты…
– Ай!!!
…постоянно раздираешь.
– Поаккуратнее, мать твою, пожалуйста, а?
Хотя ты хорошо знаешь, что не стоит этого делать.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Уверена, что упитанный черный петух, который с кудахтаньем выкатился из двери, оценил его по достоинству.
Жирная мелочь вышагивал так, словно он тут сраный хозяин, оскорбленный моим вторжением в его владения.
– Потрясающе, – пробормотала рядом Лиетт. – И будет он молвить о сем дне, и всякая домашняя птица на шесть лиг окрест прознает, что негоже гневить Сэл Какофонию.
– Ой, да ну тебя на хер, – буркнула я.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Я вытащила клинок и шагнула к птице. Застыла, когда мне в руку вцепилась Лиетт. Свирепо глянула на нее, почти ожидая вопроса, в самом ли деле я вознамерилась устроить поединок с петухом, который меня взбесил, и всецело собираясь ее заверить, что все именно так.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Я оглянулась и увидела, как Лиетт, привалившуюся к стене, тошнит на дорогу, как она дрожит и судорожно вдыхает воздух между приступами.
– И как мы там поживаем? – поинтересовалась я.
– Погоди чуть… – Лиетт, не поднимая головы, вскинула руку. – Я сейчас… – Если она хотела сказать что-то кроме «выблюю все, что съела за последние пару суток», можно смело назвать ее врунишкой.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Что?! – Лиетт, пошатываясь, встала рядом, вытерла рот платком. – Они на такое способны?
– Один из них, – пробормотала я, рассматривая застывший во времени ужас. – Его зовут Вратами не потому, что он любит придерживать дамам дверь.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Кэврик затаил дыхание.
– Сэл, если ты успокоишься и пройдешь с нами, мы…
– Только коснись меня – и похоронишь тут своих ребяток, сержант.
Он с тревогой глянул поверх моего плеча на Лиетт.
– Твоя спутница, она…
Лиетт съежилась. Я выставила руку, прикрывая ее, и ощерилась.
– Коснись ее – и хоронить будет нечего.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Не стоит усугублять ситуацию. – Он окинул взглядом своих солдат. – Если мы все просто опустим оружие…
Я мало понимаю в хитросплетениях революционной субординации. И все же надо полагать, что именно из-за этого мягкого тона, которым он предложил подобный выход своему отряду вместо того, чтобы просто взять и приказать, Кэврик был младшим сержантом.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

По его рылу, почерневшему от пламени, растеклась самодовольная ухмылка. Ну, или голодная, извращенная. Или безумная.
У сраной твари вместо лица черепушка – как мне, блядь, понять, о чем она там думала?

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Дышит? – поинтересовалась я.
Лиетт постучала пером по виску ....
– Теоретически – да.
Я сощурилась.
– Никто не дышит «теоретически». Он или дышит, или нет.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Не играй со мной, женщина, – прорычала Третта, подаваясь вперед и щурясь. – Это тебя обвиняют в зверствах в Старковой Блажи, не преступных скитальцев. Почему я должна верить хоть одному твоему слову?
– Во-первых, «преступный скиталец» – это масло масляное, потому что все скитальцы – преступники, ведь они преступили клятву Империуму. Во-вторых, – Сэл пожала плечами, – зачем мне лгать? Ты все равно меня убьешь.
– И если ты не расскажешь мне, что произошло на самом деле, я…
– Ты что? Убьешь еще мертвее?

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

Еще один труп, но уже не совсем человеческий. На первый взгляд его можно назвать очень крупной лысой собакой, и если на твоей стороне хоть капля удачи, больше глядеть на нее тебе не придется. Существо, чахлое, сморщенное, лежало на боку, раскинув четыре лапы. Задние – звериные, но передние заканчивались парой человеческих кистей. Одно ухо было длинным, острым, как у гончей, второе – округлым, человеческим. А морда…
Я уставилась на нее. Вернее, на перепуганное лицо того самого солдата, обокраденного чудовищем.
Есть лишь два способа повстречать гончую-нита. Как я – когда она истекла кровью из сотни ран и сдохла, – и как эти несчастные ублюдки.

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

– Я не революционерка. Но добилась правосудия.
– Зарезать человека – не правосудие! – ощерился Кэврик.
– А хера с два! – рявкнула я в ответ. – Если ты веришь хоть в часть того дерьма, которое тут нес об этой вашей Революции, тогда ты понятия не имеешь, что такое правосудие. Да весь гребаный Шрам не имеет понятия. Здесь отпустят убийцу, если у того есть деньги, отправят насильника на все четыре стороны, если он из правильной семьи, сломают несчастному обе руки, если он откажется подписывать ложное признание, а белые богатеи в прелестных одеждах со сверкающими значками будут продавать вискарь, сигары и поздравлять друг друга с принятием очередных законов, которые сами же написали, чтобы обходить их.
Только когда на лице Кэврика вновь отразился страх, мой собственный страх наконец затопило гневом. И следом вспыхнул горячий, словно кровь, стучащая в висках, Какофония у меня на бедре.
– Потому что правосудие существует не для жертвы, верно? Не для девчонки, рыдающей каждую ночь, не для мальчишки, хоронящего отца. А для душегуба, для судьи, для говнючил вроде тебя, которым хочется почувствовать себя выше всего этого, мол, прощение убийцы покроет нашу неспособность защитить его жертв. – Я сплюнула на пол. – Человек убивает, и вы лебезите перед ним, вопрошаете, что же пошло не так. Человек умирает, и вы пожимаете плечами, переступая через труп.
– Это не так, – сказал Кэврик.
Вернее, попытался сказать. Его голос утратил уверенность, присущую тому, кто знает истину. Кэврик имел в виду не «это не так», а «это не должно быть так».
– Так, – прорычала я. – Правосудие не теплое и уютное, как тебе кажется. Оно холодное, оно скорое

Сэм Сайкс — Семь клинков во мраке

«Когда у тебя в руках молоток, все остальное выглядит как гвозди»

Джон Скальци - Всепоглощающий огонь

«Воображение — это незаконнорожденный ребенок времени и неведения»

Бернард Беккетт — Генезис-2075

Скорее, создалась ситуация, которой военные в то время, со свойственным им цинизмом, присвоили бы категорию CHKОO («Ситуация в норме: как обычно обосрались»).

Бернард Беккетт — Генезис-2075

В памяти своей я и посейчас стою у тех ворот, дрожа от холода. Как все, что, будучи с виду непреходящим, неотвратимо идет к концу, мгновения, казавшиеся тогда неимоверно быстротечными, напротив, возрождаются вновь и вновь — не только в памяти моей (которая к конечном счете не позволяет пропасть ничему), в биении сердца, в морозце по коже возобновляются они, совсем как наше Содружество ежеутренне возрождается к жизни под пронзительный рев горнов.

Джин Вулф — Пыточных дел мастер