Я стоял, упираясь лопатками в вековые брёвна, мокрый насквозь, угрюмый, стиснувший зубы, и видел: мой отказ, моё несогласие ничего не изменили. Надо было возражать громче, препятствовать решительней.
Если вершится нечто нехорошее – мало быть против. Мало просто молчать, или пыхтеть, или отворачиваться. Надо противодействовать всей силой, на которую способен.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Золотую нитку тоже обтёр сальной тряпкой: высверкнуло так, что глаз дёрнулся. Остался доволен, сунул ценность в кожаный мешок, стянул тесьмой.
Правда, есть на свете нечто дороже золота.
Это люди и твоя с ними связь.
Богатство можно обменять на жизнь, на благополучие, даже на любовь – но никогда нельзя обменять на доверие.
Так вышло, что я обрёл богатство – но насовсем лишился доверия людей.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Малые народы частично гибнут, частично вливаются в большие народы. Но есть и такие, кто успешно сохраняет свою самостоятельность на протяжении громадных исторических промежутков.
Любой малый народ может стать большим и хочет этого.
Нет ни одного малого народа, который готов признать себя малым: чем меньше и слабее народ, тем больше он верит в своё величие и особую историческую миссию.
И наоборот: любой большой народ всегда может стать малым и даже вовсе исчезнуть.
Большой народ сильнее, маленький народ слабее; это нельзя ни обойти, ни игнорировать.
Малыми народами управлять легче; большими народами управлять тяжело и трудно.
Малые народы требуют одного способа управления, большие народы требуют совсем другого способа управления.
Сила всякого народа заключается только в его численности, и больше ни в чём.
Земля, территории, природные выгоды, богатства – не играют роли.
Сила только в количестве.
Размеры земель, занимаемых тем или иным народом, не имеют значения.
Бывает, что большой народ живёт тесно на малой территории, и процветает.
А бывает наоборот: малый народ контролирует большую территорию, но изнывает в нужде.
Нет никакой зависимости между силой и величиной народа и размером занимаемой площади.
Народы всегда движутся, как движется воздух, как движется сама жизнь – в ней не бывает ничего неизменного.
Нет и не может быть ничего, что установлено раз и навсегда.
Не бывает ни границ, которые незыблемы, ни законов, которые нельзя отменить.
Мир людей подвижен, в этом залог его жизнестойкости.
Любой народ, даже самый сильный, может выродиться и ослабеть в течение трёх-четырёх поколений, или ста лет.
И наоборот, любой малый слабый народ способен, по инициативе дедов, переданной к сыновьям и далее к внукам, – то есть за те же три поколения – обрести невиданное могущество.
Ни процветание, ни прозябание не длятся вечно.
История даёт шанс любому народу, любому малому племени и любому отдельному человеку.
Всякий народ однажды входит в свой золотой век, в период сытости и благополучия.
Этот период – высшая точка в развитии народа – является началом его конца.
Чрезмерно сытые, благополучные народы слабеют и исчезают с лица земли.
Любой золотой век – одновременно и чёрный век.
С вершины могущества только один путь – вниз, к упадку, вырождению и гибели.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я вспоминаю, как помог ей добиться своего, – и радуюсь.
В её счастье есть и моя заслуга.
Ни успех, ни благополучие не являются достижением каждого отдельного человека: всегда есть другие, менее заметные, окружающие. Те, кто способствовал, подставил плечо.
Есть победители, знаменитые и блестящие триумфаторы, а есть те, кто им помогал. Их имена никому не известны. Их забывают, про них не сочиняют песен и легенд.
Помните: никакой великий подвиг не вершится в одиночестве.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Как всё-таки замечательно подметил наш Хирс-зод, соловей Талхака:
Князь лют, как волк, но злобней всех волков —
Овца, пролезшая в князья из бедняков.

Владимир Медведев — Заххок

Необходимо лишь внушить Гадо эти мысли таким образом, чтобы он принял их за свои собственные. В этом и состоит главное искусство власти – управлять не действиями, а желаниями подвластных, чтобы желания в свою очередь управляли их действиями…

Владимир Медведев — Заххок

Но в это время произошло то, чего никто не ожидал. Раздался пронзительный свисток, из толпы выскочил Милисá, наш деревенский дурачок, подбежал и заслонил собой Гороха. Высоко подняв полосатую палку, он грозно уставился на народ… Да, печальны времена, когда одно только безумие противостоит неразумию.

Владимир Медведев — Заххок

Несколько недель назад, – писал Терри, – мне довелось услышать один из тех разговоров, что часто заходят на званых обедах – кто является «величайшим» режиссером современности. Разговор вели два критика; первый принадлежал к старой школе и ратовал за ветерана кинематографа португальца Мануэля де Оливейру, второй же, изображавший из себя кого-то вроде младотурка, размахивал знаменем с неизменным Квентином Тарантино.
Этот разговор напоминал… что же он напоминал? Да, как будто на пустыре играют в футбол две команды слепцов, которым никто не удосужился сообщить, что ворота сняли еще несколько лет назад.
По-настоящему жаль мне было сторонника Тарантино. Точка зрения его оппонента хотя бы отличалась последовательностью, пусть и старомодной. Тогда как турок (возможно, памятуя о младоконсерваторах, следует ввести для таких субъектов неологизм: старотурок), казалось, не сознавал, сколь жалко выглядят его доводы: мол, Тарантино «вдохнул жизнь» в штампы фильмов категории Б и тем самым достиг определенной (да-да, он действительно употребил это слов) «оригинальности». Кажется, помоги ему Господь, в один особенно отчаянный момент он даже помянул всуе постмодернизм.

Джонатан Коу — Дом сна

В поезде Терри пытался сосредоточиться на ошибках и опечатках в своей статье для журнала «Кадр», корректуру которой он получил нынче утром. Но его отвлекало присутствие Джо Кингсли, сидевшего напротив, через столик. Во-первых, кепка. Если и существовал головной убор, который Терри презирал всей душой, – так это бейсбольная кепка. Разумеется, нет ничего плохого, когда в бейсболках ходят дети, но на голове взрослого человека она символизировала все, что Терри так ненавидел в Америке, – даже весомее, чем Микки-Маус, новая реклама кока-колы и полчища желтых "М", которые расползались по Британии с упорством опаснейшего вируса. Хуже того – Джо Кингсли надел бейсболку задом наперед. Что несомненно свидетельствовало о крайней степени слабоумия. Одной этой причины было вполне достаточно, чтобы Терри чувствовал себя крайне неуютно. Но Джо Кинглси еще и читал журнал о кино – и не просто журнал о кино, а ту дрянь, что бесплатно суют в кинотеатрах, с цветными снимками и полуграмотными заметками, списанными из пресс-релизов. Читая, Джо Кингсли шевелил губами, а, наткнувшись на особенно заковыристый абзац, самые трудные слова по слогам произносил шепотом.

Джонатан Коу — Дом сна

– Разумеется, я о нем слышал. Но я видел в Париже полный вариант «Сало», и мне этого хватило. – Он положил себе чабатту и предложил собеседникам. – Ортезе оказал на этот фильм большое влияние. Мне говорили, что Пазолини даже использовал часть его материалов. – Он повернулся к Кингсли. – Вам нравится Пазолини?
– Вообще-то я предпочел бы гамбургер.
Кингсли внимательно изучал меню.
– Джо – большой шутник, – сказал Терри с натянутым смешком и пихнул компаньона под столом.
Логан махнул рукой.
– Значит, парень просто никогда не слыхал о каком-то там режиссере-педерасте, снявшем несколько эстетских фильмов. И что с того? Все равно дни авторского европейского кино сочтены. Еще десять лет, и оно окончательно умрет. А через двадцать никто из нормальных людей не скажет, кто такой Ренуар. Кроме того, я здесь не для того, чтобы вас экзаменовать, ребята. Это не собеседование.
– Он ни хрена не знает об американских фильмах, – мрачно прогнусавил Кингсли. – Он даже не досмотрел до конца «Охотников за привидениями». Ушел с середины.
Терри фыркнул.
– Детский лепет, никакой глубины…
– А вам он, значит, понравился? – спросил Логан, глядя на Кингсли.
– Семь раз смотрел. Великое кино. Величайшее, всех времен и народов. Потрясающие спецэффекты.
– Да, пожалуй, Компси пришлась здесь к месту.
– Компси? – переспросил Терри.
– Компьютеризованная многоплановая система, – объяснил Кингсли. – Работает вместо кэшированной камеры при панорамной съемке. Говорят, для рирпроекции она куда лучше, чем полный автомат. – Он повернулся к Логану. – Изображение настолько чистое, что это просто невероятно. Как это получилось?
– Думаю, снимали на пленку шестьдесят пять миллиметров, а затем накладывали на анаморфированное изображение, снятое на тридцать пять миллиметров. По крайней мере, мне так кажется.
– Фига себе. Это много объясняет.
– По-моему, этот джентльмен ждет ваших указаний, – сказал Терри, ткнув в молчаливого официанта.
– Ах да. – Кингсли взял в руки меню. – Я еще не решил.
Терри видел, что Кингсли не понимает названий блюд.
– Тебе нравится тортеллини? – спросил он.
Кингсли с вызовом посмотрел на него.
– Конечно, – сказал он. – Особенно ранний, черно-белый.

Джонатан Коу — Дом сна

– Потребуется ли вам знать, в какой стороне Мекка? – спрашивает Хранитель.
– Нет, благодарю вас. Я агносто-паганист.
Хранитель вопросительно поднимает бровь.
– Духовная жизнь меня занимает, а вот религиозная – нет, – поясняет Закери.

Эрин Моргенштерн — Беззвездное море

Я отрезал также и доступ к сети Арады со стороны ГИКа, чтобы оставшиеся там люди не сходили с ума, не охали и не пытались друг друга заткнуть, отвлекая ее. Самого ГИКа я заблокировать не мог, он же настоящий монстр, и он сказал:
«Я прицелился в шлюз на их мостике. Тот сектор, в котором вы находитесь, оторвется, и я притяну вас, пока модуль не успел потерять слишком много атмосферы».
В этом-то и проблема боевых кораблей – они вечно норовят обстрелять все подряд. Вот почему страховые контракты на них так дорого стоят.
«Нет, – ответил я, – не стреляй в нас. Да что за фигня, ГИК!»

Марта Уэллс — Сетевой эффект

Вражеский связной попытался отключиться, но я его запер. Вражеская командная система хотела удалить меня, но я создал несколько своих дубликатов с единственной функцией и запустил их отвлекать внимание. А еще в это же время происходило следующее:
1. Пакет кодов № 1 запер все люки на борту, за исключением тех, что находились на пути автостража № 3 к шаттлу.
2. Пакет кодов № 2 поджарил всех вражеских дронов.
3. Пакет кодов № 3 перерезал все соединения между имплантами и управляющими устройствами.
Ах да, еще я выключил систему жизнеобеспечения на мостике, чтобы Цели озаботились другими проблемами, вместо того чтобы чинить аппараты для связи с имплантами.

Марта Уэллс — Сетевой эффект

Не плачь при мексиканцах

Однажды в... Голливуде

«Как и мы. Нам просто было любопытно, каким образом ты сочетаешь участие в уничтожении такого множества представителей своего вида с сочинением стихов, оплакивающих тщету войн».
Пора бы ему уже было заткнуться.
– Люди – сложные существа, – сказала я.
«Вы способны одновременно принимать две противоречивые точки зрения?»
– Пожалуй, так.
«Это многое объясняет в вашем видовом поведении».

Гарет Пауэлл — Свет невозможных звёзд

«Так каким образом ты примиряешь необходимость насилия с эмпатией художника?»
– Стараюсь об этом не думать.
«Отрицание?»
– Самосохранение.
«Ценой отказа от полного осознания последствий твоих решений?»
– Это свойственно человеку.

Гарет Пауэлл — Свет невозможных звёзд

– Просто я заметила, что, согласно старым календарям Конгломерата, сегодня сочельник.
– Это что такое?
– Старинный обычай. Праздник неумеренного потребления и обмена подарками в честь рождения человека, осуждавшего накопление личных богатств и имущества.
– Звучит как-то странно.
– Земные традиции при внимательном рассмотрении часто обнаруживают мало смысла.


Гарет Пауэлл — Свет невозможных звёзд

Сигналом к последней фазе эвакуации выбрали песенку “Белое рождество”, которую должна была транслировать радиостанция ВС США, но даже тут план провалился. Во-первых, поскольку это была совершенно секретная информация, предназначенная только для американцев и их союзников, весь город тоже знал, какой песни ждать.

Вьет Тхань Нгуен — Сочувствующий

– Это констебль Хук устроил, – пояснил Пшик. – Явился этим утром, со змеиным укусом. Мама поехала с ним в Слайделл.
– Слышал, – сказал Боди. – Твоя матушка постаралась так, как я б не стал. Можем только молиться, чтоб этот никчемный мудак не дожил до вечера.
– Аминь, – с чувством отозвался Пшик.

Йен Колфер — Последний дракон

Пшик не мог не думать, что сам это вроде как заслужил. Он постоянно совал нос не в свой вопрос, так что расплата неотвратимо маячила. Вселенная, и все такое. Если человек виляет задницей перед акулой, однажды эта акула сделает кусь. Особенно, если она дракон.
«Но не мама. Мама хорошая. Лучшая. Она только и делает, что обо мне заботится. Это я тут задницей виляю».
«Мисс Ингрэм назвала бы такое метафорой», – сказал он себе.

Йен Колфер — Последний дракон

Он запрокинул Пшику голову и ткнул напичканными серой ноздрями прямо в лицо.
«Поспи, малец, – подумал он, – пока я тут бардак разгребу».
– Ловко, – прокомментировал Ваксмен, когда отравленный Пшик мгновенно провалился в забытье.
– Ага, – отозвался Верн. – Люди не выдерживают драконий дых. Он их вырубает. Просыпаются потом маленько тупее, но тут сложно сказать наверняка.

Йен Колфер — Последний дракон