Почти незаметно для самой себя Уолл-стрит оказалась вовлеченной в огромную игру в веришь-не-веришь, в итоге которой каждый банк был повязан с соседями паутиной договорных обязательств, не требующих особых авансовых платежей, а то и вовсе таких платежей.

Роджер Ловенстайн — Когда гений терпит поражение

Вы любите читать, инспектор?
– Нет. Это вы на нее донесли?
– Я люблю читать. Особенно дешевые детективы. Человеческое состояние точнее всего отражается и фиксируется попсой, как мне кажется. Уродливая бытовая похоть, противоречивые желания напрочь игнорируются более самоосознанными писателями, которые стремятся счистить шлак, чтобы открыть миру внутреннюю личность, а она существует, разумеется, только как сумма шлака.

Ник Харкуэй — Гномон

Но я помню Ваши мудрые слова, коими Вы напутствовали меня при выписке из Вашего сверхчудодейственного санатория: “Не стирайте надежду. Надежда – не одежда”. Вы всегда изъяснялись сверхмудрыми загадками-пословицами, которые я разгадывал позже. Прошли эти месяцы, и разгадалось Ваше алтайское напутствие: настоящая надежда пообноситься не может, её невозможно снять, выстирать и надеть снова. Ибо, как только ты её снял – перестал надеяться! И это уже не надежда, а одежда. Подлинную надежду надобно и грязненькой любить! Так что я свою надежду в прачечную нести не собираюсь. Надеялся, надеюсь и буду надеяться.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... Этот палач… ммм… Смирнов дрался с гвардейцами книгой. Что за книга?
– Может, Библия?
– Она была бы потолще.
– Уголовный кодекс?
– Он был бы потоньше.
– Тогда – детективный роман. Что ещё читать палачу?
– А может, и необязательно детективный.
– Скажите ещё – “Война и мир”. Гарин, ну что может читать палач?

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... А вы по сказкам соскучились?
– Да. Взрослость, честно говоря, заебала. – Маша взяла рюмку с водкой.
– Меня тоже, – вздохнул Гарин, беря свою рюмку. – Вокруг всё такое… как сказать… острых углов меньше не становится. Мало к чему можно спокойно прислониться. Только книги и успокаивают.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

“Есть ли радость в преодолении? Или это просто инерция удовлетворения желаний при движении сквозь хаос, сквозь препятствия? Мне сейчас очень хорошо. Почему? Я один здесь, в диких, непредсказуемых, новых для меня местах, где-то рядом война и люди, готовые убивать друг друга, я двигаюсь, преодолевая всё это, слава Богу, это пока получается, и мне очень хорошо. Отчего? Просто ли от преодоления трудностей? Или от осознания, что пока всё получается? А может, от осознанности самого пути? Я верю в мой путь, я укреплён в нём, у меня есть цель – Хабаровск. Но что там будет? Почему, почему я так рад моему пути, отчего я уверен, что всё сложится и всё будет хорошо в Хабаровске?”
Доктор задумался, подбрасывая ветки в жадный огонь. И вдруг рассмеялся:
– Хабаровск! А что там?! Ты знаешь, доктор? А вдруг его уже давно бомбой – бабах, и нет никакого Хабаровска? И не будет? И там радиоактивные руины? А?
Он вздохнул.
– Нет. Не будет бомбы. Почему? Потому что я так решил. Потому что я, доктор Гарин, верю в это. Потому что, имея абсолютную веру в правильный путь, мы формируем этот путь. И не только путь! Мы формируем и мир вокруг нашего пути. Имеющий веру способен раздвигать горы. А я имею эту веру. Хотя бы для того, чтобы следовать и преодолеть. Чтобы идти к цели. И Господь знает это”.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– Дурак, – сказала Марья. – Боги накажут тебя за такие слова. Как же можно живое существо в клетку сажать?
– Птицеловы сажают, и ничего.
– Птицеловы, – сурово сказала Марья, – такие же дураки, как и ты. Птицеловы – злые люди, они жертвуют нижним богам, и после смерти попадут в нижний мир, и жёнами их будут змеи, а друзьями – черви.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я стоял, упираясь лопатками в вековые брёвна, мокрый насквозь, угрюмый, стиснувший зубы, и видел: мой отказ, моё несогласие ничего не изменили. Надо было возражать громче, препятствовать решительней.
Если вершится нечто нехорошее – мало быть против. Мало просто молчать, или пыхтеть, или отворачиваться. Надо противодействовать всей силой, на которую способен.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Золотую нитку тоже обтёр сальной тряпкой: высверкнуло так, что глаз дёрнулся. Остался доволен, сунул ценность в кожаный мешок, стянул тесьмой.
Правда, есть на свете нечто дороже золота.
Это люди и твоя с ними связь.
Богатство можно обменять на жизнь, на благополучие, даже на любовь – но никогда нельзя обменять на доверие.
Так вышло, что я обрёл богатство – но насовсем лишился доверия людей.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Малые народы частично гибнут, частично вливаются в большие народы. Но есть и такие, кто успешно сохраняет свою самостоятельность на протяжении громадных исторических промежутков.
Любой малый народ может стать большим и хочет этого.
Нет ни одного малого народа, который готов признать себя малым: чем меньше и слабее народ, тем больше он верит в своё величие и особую историческую миссию.
И наоборот: любой большой народ всегда может стать малым и даже вовсе исчезнуть.
Большой народ сильнее, маленький народ слабее; это нельзя ни обойти, ни игнорировать.
Малыми народами управлять легче; большими народами управлять тяжело и трудно.
Малые народы требуют одного способа управления, большие народы требуют совсем другого способа управления.
Сила всякого народа заключается только в его численности, и больше ни в чём.
Земля, территории, природные выгоды, богатства – не играют роли.
Сила только в количестве.
Размеры земель, занимаемых тем или иным народом, не имеют значения.
Бывает, что большой народ живёт тесно на малой территории, и процветает.
А бывает наоборот: малый народ контролирует большую территорию, но изнывает в нужде.
Нет никакой зависимости между силой и величиной народа и размером занимаемой площади.
Народы всегда движутся, как движется воздух, как движется сама жизнь – в ней не бывает ничего неизменного.
Нет и не может быть ничего, что установлено раз и навсегда.
Не бывает ни границ, которые незыблемы, ни законов, которые нельзя отменить.
Мир людей подвижен, в этом залог его жизнестойкости.
Любой народ, даже самый сильный, может выродиться и ослабеть в течение трёх-четырёх поколений, или ста лет.
И наоборот, любой малый слабый народ способен, по инициативе дедов, переданной к сыновьям и далее к внукам, – то есть за те же три поколения – обрести невиданное могущество.
Ни процветание, ни прозябание не длятся вечно.
История даёт шанс любому народу, любому малому племени и любому отдельному человеку.
Всякий народ однажды входит в свой золотой век, в период сытости и благополучия.
Этот период – высшая точка в развитии народа – является началом его конца.
Чрезмерно сытые, благополучные народы слабеют и исчезают с лица земли.
Любой золотой век – одновременно и чёрный век.
С вершины могущества только один путь – вниз, к упадку, вырождению и гибели.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я вспоминаю, как помог ей добиться своего, – и радуюсь.
В её счастье есть и моя заслуга.
Ни успех, ни благополучие не являются достижением каждого отдельного человека: всегда есть другие, менее заметные, окружающие. Те, кто способствовал, подставил плечо.
Есть победители, знаменитые и блестящие триумфаторы, а есть те, кто им помогал. Их имена никому не известны. Их забывают, про них не сочиняют песен и легенд.
Помните: никакой великий подвиг не вершится в одиночестве.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Как всё-таки замечательно подметил наш Хирс-зод, соловей Талхака:
Князь лют, как волк, но злобней всех волков —
Овца, пролезшая в князья из бедняков.

Владимир Медведев — Заххок

Необходимо лишь внушить Гадо эти мысли таким образом, чтобы он принял их за свои собственные. В этом и состоит главное искусство власти – управлять не действиями, а желаниями подвластных, чтобы желания в свою очередь управляли их действиями…

Владимир Медведев — Заххок

Но в это время произошло то, чего никто не ожидал. Раздался пронзительный свисток, из толпы выскочил Милисá, наш деревенский дурачок, подбежал и заслонил собой Гороха. Высоко подняв полосатую палку, он грозно уставился на народ… Да, печальны времена, когда одно только безумие противостоит неразумию.

Владимир Медведев — Заххок

Несколько недель назад, – писал Терри, – мне довелось услышать один из тех разговоров, что часто заходят на званых обедах – кто является «величайшим» режиссером современности. Разговор вели два критика; первый принадлежал к старой школе и ратовал за ветерана кинематографа португальца Мануэля де Оливейру, второй же, изображавший из себя кого-то вроде младотурка, размахивал знаменем с неизменным Квентином Тарантино.
Этот разговор напоминал… что же он напоминал? Да, как будто на пустыре играют в футбол две команды слепцов, которым никто не удосужился сообщить, что ворота сняли еще несколько лет назад.
По-настоящему жаль мне было сторонника Тарантино. Точка зрения его оппонента хотя бы отличалась последовательностью, пусть и старомодной. Тогда как турок (возможно, памятуя о младоконсерваторах, следует ввести для таких субъектов неологизм: старотурок), казалось, не сознавал, сколь жалко выглядят его доводы: мол, Тарантино «вдохнул жизнь» в штампы фильмов категории Б и тем самым достиг определенной (да-да, он действительно употребил это слов) «оригинальности». Кажется, помоги ему Господь, в один особенно отчаянный момент он даже помянул всуе постмодернизм.

Джонатан Коу — Дом сна

В поезде Терри пытался сосредоточиться на ошибках и опечатках в своей статье для журнала «Кадр», корректуру которой он получил нынче утром. Но его отвлекало присутствие Джо Кингсли, сидевшего напротив, через столик. Во-первых, кепка. Если и существовал головной убор, который Терри презирал всей душой, – так это бейсбольная кепка. Разумеется, нет ничего плохого, когда в бейсболках ходят дети, но на голове взрослого человека она символизировала все, что Терри так ненавидел в Америке, – даже весомее, чем Микки-Маус, новая реклама кока-колы и полчища желтых "М", которые расползались по Британии с упорством опаснейшего вируса. Хуже того – Джо Кингсли надел бейсболку задом наперед. Что несомненно свидетельствовало о крайней степени слабоумия. Одной этой причины было вполне достаточно, чтобы Терри чувствовал себя крайне неуютно. Но Джо Кинглси еще и читал журнал о кино – и не просто журнал о кино, а ту дрянь, что бесплатно суют в кинотеатрах, с цветными снимками и полуграмотными заметками, списанными из пресс-релизов. Читая, Джо Кингсли шевелил губами, а, наткнувшись на особенно заковыристый абзац, самые трудные слова по слогам произносил шепотом.

Джонатан Коу — Дом сна

– Разумеется, я о нем слышал. Но я видел в Париже полный вариант «Сало», и мне этого хватило. – Он положил себе чабатту и предложил собеседникам. – Ортезе оказал на этот фильм большое влияние. Мне говорили, что Пазолини даже использовал часть его материалов. – Он повернулся к Кингсли. – Вам нравится Пазолини?
– Вообще-то я предпочел бы гамбургер.
Кингсли внимательно изучал меню.
– Джо – большой шутник, – сказал Терри с натянутым смешком и пихнул компаньона под столом.
Логан махнул рукой.
– Значит, парень просто никогда не слыхал о каком-то там режиссере-педерасте, снявшем несколько эстетских фильмов. И что с того? Все равно дни авторского европейского кино сочтены. Еще десять лет, и оно окончательно умрет. А через двадцать никто из нормальных людей не скажет, кто такой Ренуар. Кроме того, я здесь не для того, чтобы вас экзаменовать, ребята. Это не собеседование.
– Он ни хрена не знает об американских фильмах, – мрачно прогнусавил Кингсли. – Он даже не досмотрел до конца «Охотников за привидениями». Ушел с середины.
Терри фыркнул.
– Детский лепет, никакой глубины…
– А вам он, значит, понравился? – спросил Логан, глядя на Кингсли.
– Семь раз смотрел. Великое кино. Величайшее, всех времен и народов. Потрясающие спецэффекты.
– Да, пожалуй, Компси пришлась здесь к месту.
– Компси? – переспросил Терри.
– Компьютеризованная многоплановая система, – объяснил Кингсли. – Работает вместо кэшированной камеры при панорамной съемке. Говорят, для рирпроекции она куда лучше, чем полный автомат. – Он повернулся к Логану. – Изображение настолько чистое, что это просто невероятно. Как это получилось?
– Думаю, снимали на пленку шестьдесят пять миллиметров, а затем накладывали на анаморфированное изображение, снятое на тридцать пять миллиметров. По крайней мере, мне так кажется.
– Фига себе. Это много объясняет.
– По-моему, этот джентльмен ждет ваших указаний, – сказал Терри, ткнув в молчаливого официанта.
– Ах да. – Кингсли взял в руки меню. – Я еще не решил.
Терри видел, что Кингсли не понимает названий блюд.
– Тебе нравится тортеллини? – спросил он.
Кингсли с вызовом посмотрел на него.
– Конечно, – сказал он. – Особенно ранний, черно-белый.

Джонатан Коу — Дом сна

– Потребуется ли вам знать, в какой стороне Мекка? – спрашивает Хранитель.
– Нет, благодарю вас. Я агносто-паганист.
Хранитель вопросительно поднимает бровь.
– Духовная жизнь меня занимает, а вот религиозная – нет, – поясняет Закери.

Эрин Моргенштерн — Беззвездное море

Я отрезал также и доступ к сети Арады со стороны ГИКа, чтобы оставшиеся там люди не сходили с ума, не охали и не пытались друг друга заткнуть, отвлекая ее. Самого ГИКа я заблокировать не мог, он же настоящий монстр, и он сказал:
«Я прицелился в шлюз на их мостике. Тот сектор, в котором вы находитесь, оторвется, и я притяну вас, пока модуль не успел потерять слишком много атмосферы».
В этом-то и проблема боевых кораблей – они вечно норовят обстрелять все подряд. Вот почему страховые контракты на них так дорого стоят.
«Нет, – ответил я, – не стреляй в нас. Да что за фигня, ГИК!»

Марта Уэллс — Сетевой эффект

Вражеский связной попытался отключиться, но я его запер. Вражеская командная система хотела удалить меня, но я создал несколько своих дубликатов с единственной функцией и запустил их отвлекать внимание. А еще в это же время происходило следующее:
1. Пакет кодов № 1 запер все люки на борту, за исключением тех, что находились на пути автостража № 3 к шаттлу.
2. Пакет кодов № 2 поджарил всех вражеских дронов.
3. Пакет кодов № 3 перерезал все соединения между имплантами и управляющими устройствами.
Ах да, еще я выключил систему жизнеобеспечения на мостике, чтобы Цели озаботились другими проблемами, вместо того чтобы чинить аппараты для связи с имплантами.

Марта Уэллс — Сетевой эффект

Не плачь при мексиканцах

Однажды в... Голливуде