я развивал в романе мысль, что нравственность прямо пропорциональна способности человека к угрызениям совести — способности, которой начисто лишены животные (и спортсмены).

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

Те вещи, которые всем известны, имеют власть лишь над глупцами.

Марцин Гузек — Слава империи

– Вся эта ложь, – сказал он торопливо. – Если наша цель действительно справедливая, разве мы не можем просто сказать людям правду и ожидать, что они ее поймут?
– Конечно же нет! – засмеялся его собеседник. – Люди просто близорукие идиоты. Выдающиеся индивиды, визионеры – редкость. И они никогда не встречают понимания. Любой прогресс цивилизации всегда достигается через манипуляцию слабыми мира сего, чтобы против своего желания они все же сделали то, что правильно. Это так называемое высшее благо, высшая мораль.
– Не обращайся ко мне как к очередному идиоту, которому ты говоришь то, что он хочет услышать.
– Извини, привычка. Собственно, я согласен, что политик, говорящий о морали, все равно что священник, говорящий о сексе. Мы вроде все понимаем, что время от времени кто-то из них говорит по собственному опыту, но в целом, как профессиональной группе, им это просто недоступно. Правда состоит в том, что то, что мы делаем, не является правильным. – Он на мгновение умолк, глядя куда-то за спину Лисандера, но возобновил свой монолог прежде, чем князь успел обернуться. – Ничто не является правильным, по крайней мере, для всех. Очень редко бывает, чтобы для большинства. Такая уж жестокая штука этот мир. Поэтому нам остается лишь делать то, что правильно для нас, и надеяться, что оно окажется правильным и для большинства. Если бы мы просто сказали правду, то значительная часть людей попробовала бы нас остановить. Это очень глупый и неэффективный способ решения вопросов. Поэтому в основе политики лежит ложь, просто это гораздо легче, и без нее никто не смог бы ничего добиться. Надо брать людей за шиворот и следить, чтоб они делали свое дело.

Марцин Гузек — Слава империи

Почти незаметно для самой себя Уолл-стрит оказалась вовлеченной в огромную игру в веришь-не-веришь, в итоге которой каждый банк был повязан с соседями паутиной договорных обязательств, не требующих особых авансовых платежей, а то и вовсе таких платежей.

Роджер Ловенстайн — Когда гений терпит поражение

Вы любите читать, инспектор?
– Нет. Это вы на нее донесли?
– Я люблю читать. Особенно дешевые детективы. Человеческое состояние точнее всего отражается и фиксируется попсой, как мне кажется. Уродливая бытовая похоть, противоречивые желания напрочь игнорируются более самоосознанными писателями, которые стремятся счистить шлак, чтобы открыть миру внутреннюю личность, а она существует, разумеется, только как сумма шлака.

Ник Харкуэй — Гномон

Но я помню Ваши мудрые слова, коими Вы напутствовали меня при выписке из Вашего сверхчудодейственного санатория: “Не стирайте надежду. Надежда – не одежда”. Вы всегда изъяснялись сверхмудрыми загадками-пословицами, которые я разгадывал позже. Прошли эти месяцы, и разгадалось Ваше алтайское напутствие: настоящая надежда пообноситься не может, её невозможно снять, выстирать и надеть снова. Ибо, как только ты её снял – перестал надеяться! И это уже не надежда, а одежда. Подлинную надежду надобно и грязненькой любить! Так что я свою надежду в прачечную нести не собираюсь. Надеялся, надеюсь и буду надеяться.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... Этот палач… ммм… Смирнов дрался с гвардейцами книгой. Что за книга?
– Может, Библия?
– Она была бы потолще.
– Уголовный кодекс?
– Он был бы потоньше.
– Тогда – детективный роман. Что ещё читать палачу?
– А может, и необязательно детективный.
– Скажите ещё – “Война и мир”. Гарин, ну что может читать палач?

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... А вы по сказкам соскучились?
– Да. Взрослость, честно говоря, заебала. – Маша взяла рюмку с водкой.
– Меня тоже, – вздохнул Гарин, беря свою рюмку. – Вокруг всё такое… как сказать… острых углов меньше не становится. Мало к чему можно спокойно прислониться. Только книги и успокаивают.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

“Есть ли радость в преодолении? Или это просто инерция удовлетворения желаний при движении сквозь хаос, сквозь препятствия? Мне сейчас очень хорошо. Почему? Я один здесь, в диких, непредсказуемых, новых для меня местах, где-то рядом война и люди, готовые убивать друг друга, я двигаюсь, преодолевая всё это, слава Богу, это пока получается, и мне очень хорошо. Отчего? Просто ли от преодоления трудностей? Или от осознания, что пока всё получается? А может, от осознанности самого пути? Я верю в мой путь, я укреплён в нём, у меня есть цель – Хабаровск. Но что там будет? Почему, почему я так рад моему пути, отчего я уверен, что всё сложится и всё будет хорошо в Хабаровске?”
Доктор задумался, подбрасывая ветки в жадный огонь. И вдруг рассмеялся:
– Хабаровск! А что там?! Ты знаешь, доктор? А вдруг его уже давно бомбой – бабах, и нет никакого Хабаровска? И не будет? И там радиоактивные руины? А?
Он вздохнул.
– Нет. Не будет бомбы. Почему? Потому что я так решил. Потому что я, доктор Гарин, верю в это. Потому что, имея абсолютную веру в правильный путь, мы формируем этот путь. И не только путь! Мы формируем и мир вокруг нашего пути. Имеющий веру способен раздвигать горы. А я имею эту веру. Хотя бы для того, чтобы следовать и преодолеть. Чтобы идти к цели. И Господь знает это”.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– Дурак, – сказала Марья. – Боги накажут тебя за такие слова. Как же можно живое существо в клетку сажать?
– Птицеловы сажают, и ничего.
– Птицеловы, – сурово сказала Марья, – такие же дураки, как и ты. Птицеловы – злые люди, они жертвуют нижним богам, и после смерти попадут в нижний мир, и жёнами их будут змеи, а друзьями – черви.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я стоял, упираясь лопатками в вековые брёвна, мокрый насквозь, угрюмый, стиснувший зубы, и видел: мой отказ, моё несогласие ничего не изменили. Надо было возражать громче, препятствовать решительней.
Если вершится нечто нехорошее – мало быть против. Мало просто молчать, или пыхтеть, или отворачиваться. Надо противодействовать всей силой, на которую способен.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Золотую нитку тоже обтёр сальной тряпкой: высверкнуло так, что глаз дёрнулся. Остался доволен, сунул ценность в кожаный мешок, стянул тесьмой.
Правда, есть на свете нечто дороже золота.
Это люди и твоя с ними связь.
Богатство можно обменять на жизнь, на благополучие, даже на любовь – но никогда нельзя обменять на доверие.
Так вышло, что я обрёл богатство – но насовсем лишился доверия людей.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Малые народы частично гибнут, частично вливаются в большие народы. Но есть и такие, кто успешно сохраняет свою самостоятельность на протяжении громадных исторических промежутков.
Любой малый народ может стать большим и хочет этого.
Нет ни одного малого народа, который готов признать себя малым: чем меньше и слабее народ, тем больше он верит в своё величие и особую историческую миссию.
И наоборот: любой большой народ всегда может стать малым и даже вовсе исчезнуть.
Большой народ сильнее, маленький народ слабее; это нельзя ни обойти, ни игнорировать.
Малыми народами управлять легче; большими народами управлять тяжело и трудно.
Малые народы требуют одного способа управления, большие народы требуют совсем другого способа управления.
Сила всякого народа заключается только в его численности, и больше ни в чём.
Земля, территории, природные выгоды, богатства – не играют роли.
Сила только в количестве.
Размеры земель, занимаемых тем или иным народом, не имеют значения.
Бывает, что большой народ живёт тесно на малой территории, и процветает.
А бывает наоборот: малый народ контролирует большую территорию, но изнывает в нужде.
Нет никакой зависимости между силой и величиной народа и размером занимаемой площади.
Народы всегда движутся, как движется воздух, как движется сама жизнь – в ней не бывает ничего неизменного.
Нет и не может быть ничего, что установлено раз и навсегда.
Не бывает ни границ, которые незыблемы, ни законов, которые нельзя отменить.
Мир людей подвижен, в этом залог его жизнестойкости.
Любой народ, даже самый сильный, может выродиться и ослабеть в течение трёх-четырёх поколений, или ста лет.
И наоборот, любой малый слабый народ способен, по инициативе дедов, переданной к сыновьям и далее к внукам, – то есть за те же три поколения – обрести невиданное могущество.
Ни процветание, ни прозябание не длятся вечно.
История даёт шанс любому народу, любому малому племени и любому отдельному человеку.
Всякий народ однажды входит в свой золотой век, в период сытости и благополучия.
Этот период – высшая точка в развитии народа – является началом его конца.
Чрезмерно сытые, благополучные народы слабеют и исчезают с лица земли.
Любой золотой век – одновременно и чёрный век.
С вершины могущества только один путь – вниз, к упадку, вырождению и гибели.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я вспоминаю, как помог ей добиться своего, – и радуюсь.
В её счастье есть и моя заслуга.
Ни успех, ни благополучие не являются достижением каждого отдельного человека: всегда есть другие, менее заметные, окружающие. Те, кто способствовал, подставил плечо.
Есть победители, знаменитые и блестящие триумфаторы, а есть те, кто им помогал. Их имена никому не известны. Их забывают, про них не сочиняют песен и легенд.
Помните: никакой великий подвиг не вершится в одиночестве.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Как всё-таки замечательно подметил наш Хирс-зод, соловей Талхака:
Князь лют, как волк, но злобней всех волков —
Овца, пролезшая в князья из бедняков.

Владимир Медведев — Заххок

Необходимо лишь внушить Гадо эти мысли таким образом, чтобы он принял их за свои собственные. В этом и состоит главное искусство власти – управлять не действиями, а желаниями подвластных, чтобы желания в свою очередь управляли их действиями…

Владимир Медведев — Заххок

Но в это время произошло то, чего никто не ожидал. Раздался пронзительный свисток, из толпы выскочил Милисá, наш деревенский дурачок, подбежал и заслонил собой Гороха. Высоко подняв полосатую палку, он грозно уставился на народ… Да, печальны времена, когда одно только безумие противостоит неразумию.

Владимир Медведев — Заххок

Несколько недель назад, – писал Терри, – мне довелось услышать один из тех разговоров, что часто заходят на званых обедах – кто является «величайшим» режиссером современности. Разговор вели два критика; первый принадлежал к старой школе и ратовал за ветерана кинематографа португальца Мануэля де Оливейру, второй же, изображавший из себя кого-то вроде младотурка, размахивал знаменем с неизменным Квентином Тарантино.
Этот разговор напоминал… что же он напоминал? Да, как будто на пустыре играют в футбол две команды слепцов, которым никто не удосужился сообщить, что ворота сняли еще несколько лет назад.
По-настоящему жаль мне было сторонника Тарантино. Точка зрения его оппонента хотя бы отличалась последовательностью, пусть и старомодной. Тогда как турок (возможно, памятуя о младоконсерваторах, следует ввести для таких субъектов неологизм: старотурок), казалось, не сознавал, сколь жалко выглядят его доводы: мол, Тарантино «вдохнул жизнь» в штампы фильмов категории Б и тем самым достиг определенной (да-да, он действительно употребил это слов) «оригинальности». Кажется, помоги ему Господь, в один особенно отчаянный момент он даже помянул всуе постмодернизм.

Джонатан Коу — Дом сна

В поезде Терри пытался сосредоточиться на ошибках и опечатках в своей статье для журнала «Кадр», корректуру которой он получил нынче утром. Но его отвлекало присутствие Джо Кингсли, сидевшего напротив, через столик. Во-первых, кепка. Если и существовал головной убор, который Терри презирал всей душой, – так это бейсбольная кепка. Разумеется, нет ничего плохого, когда в бейсболках ходят дети, но на голове взрослого человека она символизировала все, что Терри так ненавидел в Америке, – даже весомее, чем Микки-Маус, новая реклама кока-колы и полчища желтых "М", которые расползались по Британии с упорством опаснейшего вируса. Хуже того – Джо Кингсли надел бейсболку задом наперед. Что несомненно свидетельствовало о крайней степени слабоумия. Одной этой причины было вполне достаточно, чтобы Терри чувствовал себя крайне неуютно. Но Джо Кинглси еще и читал журнал о кино – и не просто журнал о кино, а ту дрянь, что бесплатно суют в кинотеатрах, с цветными снимками и полуграмотными заметками, списанными из пресс-релизов. Читая, Джо Кингсли шевелил губами, а, наткнувшись на особенно заковыристый абзац, самые трудные слова по слогам произносил шепотом.

Джонатан Коу — Дом сна

– Разумеется, я о нем слышал. Но я видел в Париже полный вариант «Сало», и мне этого хватило. – Он положил себе чабатту и предложил собеседникам. – Ортезе оказал на этот фильм большое влияние. Мне говорили, что Пазолини даже использовал часть его материалов. – Он повернулся к Кингсли. – Вам нравится Пазолини?
– Вообще-то я предпочел бы гамбургер.
Кингсли внимательно изучал меню.
– Джо – большой шутник, – сказал Терри с натянутым смешком и пихнул компаньона под столом.
Логан махнул рукой.
– Значит, парень просто никогда не слыхал о каком-то там режиссере-педерасте, снявшем несколько эстетских фильмов. И что с того? Все равно дни авторского европейского кино сочтены. Еще десять лет, и оно окончательно умрет. А через двадцать никто из нормальных людей не скажет, кто такой Ренуар. Кроме того, я здесь не для того, чтобы вас экзаменовать, ребята. Это не собеседование.
– Он ни хрена не знает об американских фильмах, – мрачно прогнусавил Кингсли. – Он даже не досмотрел до конца «Охотников за привидениями». Ушел с середины.
Терри фыркнул.
– Детский лепет, никакой глубины…
– А вам он, значит, понравился? – спросил Логан, глядя на Кингсли.
– Семь раз смотрел. Великое кино. Величайшее, всех времен и народов. Потрясающие спецэффекты.
– Да, пожалуй, Компси пришлась здесь к месту.
– Компси? – переспросил Терри.
– Компьютеризованная многоплановая система, – объяснил Кингсли. – Работает вместо кэшированной камеры при панорамной съемке. Говорят, для рирпроекции она куда лучше, чем полный автомат. – Он повернулся к Логану. – Изображение настолько чистое, что это просто невероятно. Как это получилось?
– Думаю, снимали на пленку шестьдесят пять миллиметров, а затем накладывали на анаморфированное изображение, снятое на тридцать пять миллиметров. По крайней мере, мне так кажется.
– Фига себе. Это много объясняет.
– По-моему, этот джентльмен ждет ваших указаний, – сказал Терри, ткнув в молчаливого официанта.
– Ах да. – Кингсли взял в руки меню. – Я еще не решил.
Терри видел, что Кингсли не понимает названий блюд.
– Тебе нравится тортеллини? – спросил он.
Кингсли с вызовом посмотрел на него.
– Конечно, – сказал он. – Особенно ранний, черно-белый.

Джонатан Коу — Дом сна

– Потребуется ли вам знать, в какой стороне Мекка? – спрашивает Хранитель.
– Нет, благодарю вас. Я агносто-паганист.
Хранитель вопросительно поднимает бровь.
– Духовная жизнь меня занимает, а вот религиозная – нет, – поясняет Закери.

Эрин Моргенштерн — Беззвездное море