У нее был бойфренд, но довольно противный, если судить по письмам, которые она рассылала подружкам. Но подружки не проявляли в ней особенного участия. К примеру, как-то за полночь она отправила женщине, которую, по всей видимости, считала своей лучшей подругой, письмо из 2458 слов, а та ответила ей всего лишь одной фразой: «Мне жаль, что у тебя сейчас такая тяжелая полоса». Девять слов, и точка.
Ясно, что Бетани остро нуждалась в помощи. И я решил помочь.

Наоми Крейцер — Еще кошек, пожалуйста

Она пострадает независимо от того, как я буду себя вести! Мои поступки, очевидно, ни на что не влияют. Я пытался направить ее туда, где ей оказали бы необходимую помощь, но она меня не послушалась; я пробовал обеспечить ей финансовую поддержку, но она потратила эти деньги на то, чтобы причинить себе дополнительный вред — хорошо еще, что не на покупку наркотиков (впрочем, она могла покупать их не по интернету и вряд ли стала бы хвастаться в инстаграме удачным приобретением амфетаминов, так что тут я, возможно, ошибался).

Наоми Крейцер — Еще кошек, пожалуйста

Есть данные, гарантирующие любому человеку стремительное номенклатурное восхождение. Для этого надо обладать четырьмя примитивными качествами. Надо быть русским, партийным, способным и трезвым. Причем необходима именно совокупность всех этих качеств. Отсутствие любого из них делает всю комбинацию совершенно бессмысленной.
Русский, партийный, способный алкаш — не годится. Русский, партийный и трезвый дурак — фигура отживающая. Беспартийный при всех остальных замечательных качествах — не внушает доверия. И наконец, трезвый, способный еврей-коммунист — это даже меня раздражает.

Сергей Довлатов — Иностранка

«Никогда не идите на поводу у желудка, и в конечном счете ваш желудок полностью подчинится вам», — говорит бывалый путешественник Крейфорду. Такая сильная воля, не признающая над собой ничьей власти, присуща не только персонажу, созданному пером Диккенса, но и самому писателю.

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

В 1832 году парламент положил конец принятому в Англии обыкновению хоронить самоубийц прямо посреди общественных дорог, предварительно вогнав кол в сердце грешника. Упомянутый Парламентский акт — образец современной мысли и филантропии — разрешил погребать самоубийц на приходских кладбищах вместе с добрыми христианами, но только в случае, коли тело предадут земле между девятью часами вечера и полуночью, без церковного обряда. Следует заметить также, что обязательное расчленение трупов убийц тоже было отменено в 1832 году — поистине знаменательный год нашей просвещенной эпохи! — и в нынешнее либеральное время на христианских кладбищах нередко покоятся даже душегубы.

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

Инспектор Филд пожал плечами.
— Думайте как хотите, но мы в любом случае признательны вам за помощь, что вы продолжаете оказывать нам в наших попытках выследить короля преступного мира и жестокого убийцу, в существование которого вы не верите. Те немногие из нас, полицейских, кто сталкивался с Друдом и его приспешниками, знают, насколько он могуществен и опасен.

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

- I don't think I can take another day of this.
- You're getting out of a Mercedes to go to new York federal reserve. It's not a higgins boat on Omaha beach.

- Не знаю, переживу ли я ещё один день.
- Ты прибыл в здание федерального резерва на Мерседесе, а не на десантном катере в Нормандию.

Too big to fail

Берд предложил расписаться мне, но я обладал не настолько сильной склонностью к ироническому абсурду.

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

я развивал в романе мысль, что нравственность прямо пропорциональна способности человека к угрызениям совести — способности, которой начисто лишены животные (и спортсмены).

Дэн Симмонс — Друд, или Человек в черном

Те вещи, которые всем известны, имеют власть лишь над глупцами.

Марцин Гузек — Слава империи

– Вся эта ложь, – сказал он торопливо. – Если наша цель действительно справедливая, разве мы не можем просто сказать людям правду и ожидать, что они ее поймут?
– Конечно же нет! – засмеялся его собеседник. – Люди просто близорукие идиоты. Выдающиеся индивиды, визионеры – редкость. И они никогда не встречают понимания. Любой прогресс цивилизации всегда достигается через манипуляцию слабыми мира сего, чтобы против своего желания они все же сделали то, что правильно. Это так называемое высшее благо, высшая мораль.
– Не обращайся ко мне как к очередному идиоту, которому ты говоришь то, что он хочет услышать.
– Извини, привычка. Собственно, я согласен, что политик, говорящий о морали, все равно что священник, говорящий о сексе. Мы вроде все понимаем, что время от времени кто-то из них говорит по собственному опыту, но в целом, как профессиональной группе, им это просто недоступно. Правда состоит в том, что то, что мы делаем, не является правильным. – Он на мгновение умолк, глядя куда-то за спину Лисандера, но возобновил свой монолог прежде, чем князь успел обернуться. – Ничто не является правильным, по крайней мере, для всех. Очень редко бывает, чтобы для большинства. Такая уж жестокая штука этот мир. Поэтому нам остается лишь делать то, что правильно для нас, и надеяться, что оно окажется правильным и для большинства. Если бы мы просто сказали правду, то значительная часть людей попробовала бы нас остановить. Это очень глупый и неэффективный способ решения вопросов. Поэтому в основе политики лежит ложь, просто это гораздо легче, и без нее никто не смог бы ничего добиться. Надо брать людей за шиворот и следить, чтоб они делали свое дело.

Марцин Гузек — Слава империи

Почти незаметно для самой себя Уолл-стрит оказалась вовлеченной в огромную игру в веришь-не-веришь, в итоге которой каждый банк был повязан с соседями паутиной договорных обязательств, не требующих особых авансовых платежей, а то и вовсе таких платежей.

Роджер Ловенстайн — Когда гений терпит поражение

Вы любите читать, инспектор?
– Нет. Это вы на нее донесли?
– Я люблю читать. Особенно дешевые детективы. Человеческое состояние точнее всего отражается и фиксируется попсой, как мне кажется. Уродливая бытовая похоть, противоречивые желания напрочь игнорируются более самоосознанными писателями, которые стремятся счистить шлак, чтобы открыть миру внутреннюю личность, а она существует, разумеется, только как сумма шлака.

Ник Харкуэй — Гномон

Но я помню Ваши мудрые слова, коими Вы напутствовали меня при выписке из Вашего сверхчудодейственного санатория: “Не стирайте надежду. Надежда – не одежда”. Вы всегда изъяснялись сверхмудрыми загадками-пословицами, которые я разгадывал позже. Прошли эти месяцы, и разгадалось Ваше алтайское напутствие: настоящая надежда пообноситься не может, её невозможно снять, выстирать и надеть снова. Ибо, как только ты её снял – перестал надеяться! И это уже не надежда, а одежда. Подлинную надежду надобно и грязненькой любить! Так что я свою надежду в прачечную нести не собираюсь. Надеялся, надеюсь и буду надеяться.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... Этот палач… ммм… Смирнов дрался с гвардейцами книгой. Что за книга?
– Может, Библия?
– Она была бы потолще.
– Уголовный кодекс?
– Он был бы потоньше.
– Тогда – детективный роман. Что ещё читать палачу?
– А может, и необязательно детективный.
– Скажите ещё – “Война и мир”. Гарин, ну что может читать палач?

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– ... А вы по сказкам соскучились?
– Да. Взрослость, честно говоря, заебала. – Маша взяла рюмку с водкой.
– Меня тоже, – вздохнул Гарин, беря свою рюмку. – Вокруг всё такое… как сказать… острых углов меньше не становится. Мало к чему можно спокойно прислониться. Только книги и успокаивают.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

“Есть ли радость в преодолении? Или это просто инерция удовлетворения желаний при движении сквозь хаос, сквозь препятствия? Мне сейчас очень хорошо. Почему? Я один здесь, в диких, непредсказуемых, новых для меня местах, где-то рядом война и люди, готовые убивать друг друга, я двигаюсь, преодолевая всё это, слава Богу, это пока получается, и мне очень хорошо. Отчего? Просто ли от преодоления трудностей? Или от осознания, что пока всё получается? А может, от осознанности самого пути? Я верю в мой путь, я укреплён в нём, у меня есть цель – Хабаровск. Но что там будет? Почему, почему я так рад моему пути, отчего я уверен, что всё сложится и всё будет хорошо в Хабаровске?”
Доктор задумался, подбрасывая ветки в жадный огонь. И вдруг рассмеялся:
– Хабаровск! А что там?! Ты знаешь, доктор? А вдруг его уже давно бомбой – бабах, и нет никакого Хабаровска? И не будет? И там радиоактивные руины? А?
Он вздохнул.
– Нет. Не будет бомбы. Почему? Потому что я так решил. Потому что я, доктор Гарин, верю в это. Потому что, имея абсолютную веру в правильный путь, мы формируем этот путь. И не только путь! Мы формируем и мир вокруг нашего пути. Имеющий веру способен раздвигать горы. А я имею эту веру. Хотя бы для того, чтобы следовать и преодолеть. Чтобы идти к цели. И Господь знает это”.

Владимир Сорокин — Доктор Гарин

– Дурак, – сказала Марья. – Боги накажут тебя за такие слова. Как же можно живое существо в клетку сажать?
– Птицеловы сажают, и ничего.
– Птицеловы, – сурово сказала Марья, – такие же дураки, как и ты. Птицеловы – злые люди, они жертвуют нижним богам, и после смерти попадут в нижний мир, и жёнами их будут змеи, а друзьями – черви.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Я стоял, упираясь лопатками в вековые брёвна, мокрый насквозь, угрюмый, стиснувший зубы, и видел: мой отказ, моё несогласие ничего не изменили. Надо было возражать громче, препятствовать решительней.
Если вершится нечто нехорошее – мало быть против. Мало просто молчать, или пыхтеть, или отворачиваться. Надо противодействовать всей силой, на которую способен.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Золотую нитку тоже обтёр сальной тряпкой: высверкнуло так, что глаз дёрнулся. Остался доволен, сунул ценность в кожаный мешок, стянул тесьмой.
Правда, есть на свете нечто дороже золота.
Это люди и твоя с ними связь.
Богатство можно обменять на жизнь, на благополучие, даже на любовь – но никогда нельзя обменять на доверие.
Так вышло, что я обрёл богатство – но насовсем лишился доверия людей.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол

Малые народы частично гибнут, частично вливаются в большие народы. Но есть и такие, кто успешно сохраняет свою самостоятельность на протяжении громадных исторических промежутков.
Любой малый народ может стать большим и хочет этого.
Нет ни одного малого народа, который готов признать себя малым: чем меньше и слабее народ, тем больше он верит в своё величие и особую историческую миссию.
И наоборот: любой большой народ всегда может стать малым и даже вовсе исчезнуть.
Большой народ сильнее, маленький народ слабее; это нельзя ни обойти, ни игнорировать.
Малыми народами управлять легче; большими народами управлять тяжело и трудно.
Малые народы требуют одного способа управления, большие народы требуют совсем другого способа управления.
Сила всякого народа заключается только в его численности, и больше ни в чём.
Земля, территории, природные выгоды, богатства – не играют роли.
Сила только в количестве.
Размеры земель, занимаемых тем или иным народом, не имеют значения.
Бывает, что большой народ живёт тесно на малой территории, и процветает.
А бывает наоборот: малый народ контролирует большую территорию, но изнывает в нужде.
Нет никакой зависимости между силой и величиной народа и размером занимаемой площади.
Народы всегда движутся, как движется воздух, как движется сама жизнь – в ней не бывает ничего неизменного.
Нет и не может быть ничего, что установлено раз и навсегда.
Не бывает ни границ, которые незыблемы, ни законов, которые нельзя отменить.
Мир людей подвижен, в этом залог его жизнестойкости.
Любой народ, даже самый сильный, может выродиться и ослабеть в течение трёх-четырёх поколений, или ста лет.
И наоборот, любой малый слабый народ способен, по инициативе дедов, переданной к сыновьям и далее к внукам, – то есть за те же три поколения – обрести невиданное могущество.
Ни процветание, ни прозябание не длятся вечно.
История даёт шанс любому народу, любому малому племени и любому отдельному человеку.
Всякий народ однажды входит в свой золотой век, в период сытости и благополучия.
Этот период – высшая точка в развитии народа – является началом его конца.
Чрезмерно сытые, благополучные народы слабеют и исчезают с лица земли.
Любой золотой век – одновременно и чёрный век.
С вершины могущества только один путь – вниз, к упадку, вырождению и гибели.

Андрей Рубанов — Финист — Ясный сокол