Ни одна яркая карьера не строится без потрясений.

Я очень люблю стихотворение Иосифа Бродского «Холмы». В нём есть почти исчерпывающая формула жизни: смерть — это только равнины, жизнь — холмы.

И мне кажется, что любая сильная профессиональная биография устроена точно так же.

Неважно, кто ты — пиарщик, стратег, банкир, айарщик, джиарщик или аудитор. Настоящая карьера почти никогда не бывает ровной линией роста. Это подъёмы, резкие спуски, странные повороты и решения, которые в моменте иногда невозможно объяснить даже самому себе.

Ты годами растёшь внутри одной отрасли, изучаешь её до атомов, становишься своим, обрастаешь репутацией, связями и опытом, чтобы однажды вдруг всё радикально поменять.

Иногда тебя зовёт амбициозный проект. Иногда — интерес. Иногда — деньги, когда тебя буквально «покупают» вместе с именем, опытом и статусом.

А дальше начинается самое интересное.

Новая индустрия — это другой воздух, другая скорость, другая культура и совершенно иная логика людей. Среда, в которой ты снова становишься новичком.

Иногда тебя хватает на месяцы. Иногда — на годы. Иногда шторм заканчивается возвращением в привычный круг. А иногда ты уже не можешь вернуться прежним — и тебя уносит дальше, в эту фантасмагорию экспериментов.

Моя профессиональная жизнь, наверное, очень похожа на эти самые «Холмы».

После очень долгой карьеры в одном секторе я несколько лет назад радикально поменял отрасль. Не пошло. Потом была попытка вернуться обратно в банк — и я действительно вернулся, проработал полтора года, но в какой-то момент понял: мне снова хочется нового.

Так я оказался в рекламном холдинге.

И чем дольше живу, тем сильнее понимаю: самые интересные карьеры почти всегда неровные. С разрывами, рискованными решениями и периодами турбулентности.

Потому что ровная линия — это, возможно, и есть та самая равнина.

Мне кажется, очень многие решения в жизни управляются не амбициями, не мотивацией и не рациональностью. А страхом.

Страхом не соответствовать.
Страхом потерять контроль.
Страхом быть ненужным.
Страхом быть неуслышанным.

И если переложить это на пиар, то страхи там очень хорошо видны, буквально по карьерным этапам.

Молодые пиарщики боятся не угадать: не тот тон, не тот текст, не то настроение руководителя, не тот угол подачи.

Пиарщики с опытом начинают бояться так и остаться «хорошими мидлами» = застрять и не вырасти во влияние.

А у сильных, взрослых пиар-директоров страх уже другой — быть декоративной фигуркой, оловянным пиар-солдатиком.

Это очень частое явление — тебя нанимают как статусный актив, как красивую обложку, но в момент кризиса не слушают, хотя именно за этим тебя и позвали.

Наверное, это и мой главный профессиональный страх — оказаться там, где твой авторитет существует только на словах, а в реальности — «просто сделай», даже если это противоречит твоему опыту и зачастую здравому смыслу.

Для человека в коммуникациях быть неуслышанным — почти профессиональная форма обнуления.

И есть еще одна вещь, которую я часто замечаю.

Некоторые специалисты настолько срастаются с брендом компании, в которой работают, что начинают подменять личность бутафорской корпоративной ролью.

Личная страница превращается в филиал пресс-службы. Каждый пост — отчет о мероприятии. Каждая фотография — подтверждение собственной причастности.

Хотя, по-хорошему, пиарщик — это не часть декорации. Он скорее адвокат. Профессионал, который должен сохранять холодную голову и способность смотреть на ситуацию беспристрастно — даже внутри самой любимой компании.

И тут я вспомнил мысль, которую часто говорят психологи: хочешь понять, что человек боится потерять — посмотри, что он постоянно фотографирует.

И, возможно, бесконечные селфи пиарщиков с деловых мероприятий — это не только про тщеславие. Может быть, это страх потерять лицо?

А вы замечали, как страх влияет на профессиональные решения?

Я почти всегда работаю в наушниках.

Почти всегда там играет прогрессив транс. Не только потому что люблю электронную музыку — это уже давно не только про вкус. Скорее, про способ выключить мир вокруг и собрать себя в одно целое.

Психологи называют это аудиальным саморегулированием: когда повторяющийся звуковой фон помогает мозгу снизить уровень внешнего шума и тревожности. Это особенно хорошо работает у людей, которые долго существовали в среде постоянного информационного давления. Музыка становится не развлечением, а защитным слоем, своего рода белым шумом для психики.

У меня эта привычка появилась еще во времена первой работы корреспондентом Объединенной редакции иновещания РИА Новости. РИА для меня до сих пор остается домом. Если просто проезжаю мимо здания агентства, сердце начинает биться быстрее.

Но тогда это был огромный шумный ньюсрум, наполненный постоянным гулом голосов и телефонных звонков. Ньюсрум агенства словно улей, который никогда не засыпает. Чтобы писать, нужно было научиться выключаться из этого гула. Надеваешь наушники — и вокруг будто появляется стеклянная стена.

Каждый текст, который я написал за последние годы, был написан с музыкой. Все задания MBA — под музыку. Все пресс-релизы и комментарии спикеров для СМИ — с музыкой. Практически ни одной важной мысли не родилось без этого фона.

И вот сейчас я пишу этот пост, а в наушниках играет Aly & Fila.

Сколько должен длиться жизненный цикл человека в компании?

У меня почти всегда это было около двух-трёх лет. Как подписка: первые месяцы восторг, потом глубокое погружение, потом «я всё понял», а дальше мозг начинает требовать обновления сезона.

Сейчас у меня почти полтора года в Игронике. И впервые есть ощущение, что мой внутренний HR-таймер дал сбой. Сердце подсказывает, что с Игроником история может быть сильно длиннее привычных трёх лет.

До этого единственной аномалией был СМП Банк — шесть лет. По меркам моей карьеры это уже гражданский брак. Я так кайфовал от того, как романтично звучит название «Северный морской путь», что, может, это и есть истинная причина шести лет.

При этом знаю массу людей, которые работают в одной компании 10–20 лет.

Есть моя банковская подруга Юля, которая уже лет двадцать в банке «Союз». Она каким-то неведомым мне образом умудряется сохранять внутри «Союза» свет, энергию и любовь к людям. Это тяжело, когда вокруг темно, поверьте.

Я понимаю длинную карьеру рядом с фаундером — когда ты действительно был у истоков компании. Но в обычной корпоративной жизни мне всегда казалось, что после какого-то момента развитие превращается в очень качественное повторение самого себя.

Хотя, возможно, зрелость — это не когда часто меняешь компании.

А когда находишь место, в котором продолжаешь расти, даже зная уже все входы, выходы. И даже то, как работает офисная кофемашина.

Как хорошо, что редакция Sostav так близко к Белой площади 🖤

Жизнь иногда = / ≈ палатка с клубникой.

Красивые лотки, аккуратно выложенные ягоды — всё блестит и пахнет летом.

Ты берёшь контейнер, довольный несёшь домой или в офис, моешь… И в миллионный раз понимаешь: половину можно сразу отправлять в помойку.

С людьми так же зачастую.
На поверхности — сладко, красиво, правильно. Всегда причем, независимо от внутреннего состояния. А копнёшь чуть глубже — там такой страх Божий, что клубника уже не кажется проблемой.

Вот у меня когда хреновое настроение, весь пятачок вокруг в курсе ☺️

На оригинальном фото такие же хитрые глаза.

У каждого есть свой Шантарам.

Это необязательно про Индию, побег из тюрьмы или смену имени. Иногда это просто место, в которое ты ненадолго спрятался, а в итоге с ним ассимилировался. Работа, в которую нырнул с головой, чтобы не слышать себя.

Для кого-то это про отношения, в которых он или она пытались спрятаться от одиночества. Своего рода, новая версия себя, собранная наспех — лишь бы не смотреть в глаза старой.

У каждого был момент, когда остаться было страшнее, чем раствориться в чем-то новом.

И мы бежим — от болей прошлого, от чувства вины, от пустоты или от самих себя. Придумываем красивые маршруты для своих внутренних побегов и называем это поиском свободы.

Иногда такой тюрьмой становится карьера.

Особенно если ты много лет в одной индустрии. Сначала ты строишь имя. Потом имя начинает строить тебя. Ты становишься профи, человеком с репутацией, опытом, понятной траекторией, понятными и предсказуемыми деньгами.
И в какой-то момент всё это начинает напоминать золотую клетку.

Ты уже не можешь ошибаться, не можешь быть новичком. Ты не можешь резко свернуть в сторону, потому что слишком много ожиданий — чужих и своих собственных. Ты сроднился с этим миром, он стал твоей второй кожей, которую очень больно срывать. С каждым годом все больнее и больнее.

И ты сидишь в тюрьме своего опыта, в тюрьме своей экспертизы, в тюрьме ожиданий от статуса, зарплаты, профессии и образа самого себя.

А потом однажды понимаешь:
радикально сменить сферу — это тоже побег. Не карьерный ход, не пресловутый «новый вызов» или «личный проект», а самый настоящий побег из клетки, которую годами строил себе сам.

И, наверное, рекламный мир — это мой личный Шантарам.

Не место, где я спрятался от себя, а место, где впервые перестал делать вид, что не хочу сбежать. Потому что не хочу.

Есть музыка, которая просит внимания.

А есть та, что возникает как будто из тумана — уже внутри тебя.

Amanati именно из второй категории. Не треки, а состояние: восточные тени, медленный пульс, ощущение ночной дороги без конечной точки.

Это аудиотранквилизатор. Звуковой анксиолитик.

Редкая группа для людей, которым давно скучно от новинок недели. И для тех, кого уже тошнит от «Майорки» с вечно открытым ртом.

Музыка не на первый взгляд и точно не для фона.

Приятного вечера!

Москва, 2026.

Два платных VPN прилегли одновременно прям с утра — и внезапно выясняется, насколько хрупкой стала повседневность. Работа — через чаты, чаты — через VPN. Без них исчезают не только бестолковый быстрый дофамин рилсов, но и половина коммуникации, оперативности и ощущения нормальной связи с миром.

Самое абсурдное — это уже не история про обойти блокировку ради развлечения. VPN давно стал инфраструктурой. Такой же базовой, как мобильная связь или электричество для людей, чья работа завязана на международных сервисах, медиа, коммуникации и информации. Когда два платных сервиса падают одновременно на весь день — это не «техническая неполадка». Это ощущается как цифровое отключение конкретно меня сегодня.

И да, отдельно поражает бытовая деталь: в 2026 году нужно держать 3–4 запасных решения просто для того, чтобы открыть рабочий чат. Норма постепенно превратилась в постоянную импровизацию.

Беда даже не в том, что что-то заблокировано. Беда в том, что нестабильность стала фоном жизни.

‘No news is sometimes good news’

Вспомнил тут недавнее интервью Сергея Скрипникова. Ему задали очень хороший вопрос:

— Когда вы последний раз по-настоящему гордились своей работой?

И Сергей ответил абсолютно точно: все реальные пиар-достижения — под замком. О них нельзя рассказывать публично. Их нельзя превратить в кейсы или показывать на премиях.

И я поймал себя на мысли, что, наверное, мой самый запомнившийся профессиональный момент тоже никогда не станет публичной историей.

Когда-то мне позвонили из приемной одного из акционеров, с которым я тогда работал. И вместо привычного «спасибо» или «хорошая работа» прозвучал вопрос:

— Где ты так научился писать чернуху?

Я тогда рассмеялся и ответил:
— Это от сердца должно идти.

И вот это почему-то запомнилось сильнее любых формальных похвал.

Потому что настоящие победы в PR почти никогда не выглядят как победы. Чаще всего они выглядят как отсутствие события: не вышел материал, не случился скандал, не разогнали тему. Не легла в публичное пространство чья-то фантазия, замаскированная под расследование.

Настоящий PR — это иногда трое суток разговаривать с журналистом, спокойно раскладывая по фактам, почему его запрос построен на домыслах, а не на доказательствах. Почему публикация не просто токсична, а профессионально несостоятельна. И в итоге добиться того, чтобы текст просто не появился.

В этом, наверное, и есть главное недоразумение профессии.

Твои лучшие работы — это то, чего в итоге не произошло.

Моя мама всегда мечтала, чтобы сын стал дипломатом.

Для ее поколения это была почти вершина жизненного успеха: МИД, загранкомандировки, языки, статус, интеллигентность какого-то сакрального советского образца. А для выпускников ИнЯза Мориса Тореза дипломатия вообще считалась одной из ключевых траекторий.

И какое-то время казалось, что этим сыном буду я.

На пятом курсе я проходил практику во втором европейском департаменте МИД РФ — в отделе Финляндии и Швеции. Потом был заход в департамент лингвистического обеспечения. Я смотрел на дипломатическую жизнь изнутри, ходил по этим коридорам, слушал разговоры, наблюдал за людьми.

Но внутри ничего не загоралось, все было инородным.

После института мне позвонили из отдела кадров министерства. Никогда не забуду этот разговор. Мужчина старой советской закалки говорил каким-то почти литературным языком — сейчас уже не вспомню точную фразу, но обращался ко мне то ли «лебедь мой», то ли как-то в этом духе.

Пригласил в МИД обсудить работу. Я приехал. Он спросил: «Где бы ты хотел работать?».

Я, молодой и наивный, ответил: «В Первой Европе. В отделе Великобритании. Ну или ладно — в той же Второй Европе».

Он засмеялся. Не зло — скорее устало. И сказал фразу, которую я помню почти дословно: «Мальчик мой, там на годы, а то и на десятилетия вперед все расписано. Могу предложить Гвинею-Бисау, Того или одну из стран СНГ».

И вот именно в тот момент у меня внутри что-то выключилось. Романтика дипломатии растворилась в этих его словах.

Не потому, что Гвинея-Бисау — это плохо. И не потому, что МИД плохой. Просто я впервые очень ясно увидел: дипломатия — это во многом династийная система. Закрытый мир со своей логикой, своими очередями, своими фамилиями. И либо ты принимаешь эти правила, либо нет.

Я не принял.

Так закончилась моя дипломатическая карьера, толком не начавшись.

А потом дипломатом стал мой младший брат.

По-настоящему. С тернистым путем, со своим трудом, со своими победами. Сегодня он живет и работает в Китае, и он — гордость матери. А я? Ну что я.

Наверное, это и есть самая странная часть жизни: иногда один ребенок разбивает родительскую мечту, а другой — спустя годы — аккуратно собирает ее обратно из осколков.

И, честно говоря, я рад, что это сделал именно он. Не мой это мир, я там чужой.

Иногда карьеру меняет не собеседование, а разговор о плохо убранном подъезде.

С соседом, которого ты до этого видел десятки раз, но никогда толком не замечал именно профессионально. Потому что не было необходимости. Зачем?

Вы просто обсуждаете управляющую компанию, потом переходите на город, потом уже — работу. И вдруг выясняется, что у человека есть прямой доступ к акционеру крупнейшей компании. И что он почему-то хочет познакомить вас.

Странно даже не это.

Странно то, насколько плохо начинают работать привычные карьерные механики. Особенно на уровне, где уже есть опыт, компетенции, рекомендации, понятное резюме.

И насколько большую роль начинают играть случайные пересечения.

Удачный пост. Интересный ТГ-канал. Разговор в поезде. Место рядом в самолете. Чей-то внезапный интерес к тому, как ты формулируешь мысли.

Мое появление в Игронике тоже когда-то казалось почти аномалией. Слишком нелинейным решением, плохо объяснимым через привычную карьерную логику. Я бы в жизни не догадался откликнуться на вакансию в открытом поле. Да ее и не было. Разные галактики.

Но проходит время — и начинаешь думать: а может, никакой аномалии не было?

Может, эта траектория начала складываться сильно раньше. В том числе в последнем банке. В людях, опыте, конфликтах, языке, который тогда формировался. Забавно, что слово Игроник я первый раз услышал именно там, но значения не придал от слова совсем. Просто в моменте такие связи не считываются. Они становятся видны ретроспективно.

Наверное, ошибка — считать подобные повороты либо чистой случайностью, либо мистическим «так было надо».

Случайна сама встреча. Но не человек, который к ней пришел.

Потому что один и тот же разговор для одного останется бытовой болтовней, а для другого — новой траекторией.

И, возможно, современная карьера все меньше строится через формальные входы, а все больше через накопленную вероятность таких пересечений.

Я не могу ничего писать. У меня ПМЭФ и Кузя. Тысяча извинений

На днях прочитал у Ромы историю о том, как одна барышня приписала себе его проекты и заслуги. И поймал себя на мысли, что в медиа и коммуникациях это вообще достаточно типичный анамнез.

Я и сам с таким сталкивался еще в 2015-м. Моя начальница-маркетолог любила ходить к высокому начальству с отчетами об успехах, аккуратно подменяя понятия: коллективное становилось ее личным, а чужая работа — «результатом талантливого управления».

Тогда это казалось просто неприятной офисной политикой. Со временем понял, что проблема увы глубже.

В коммуникациях часто очень плохо фиксируется авторство. Кто придумал идею? Кто собрал кампанию? Кто написал текст? Кто вытащил кризис? Через полгода все это превращается в корпоративный туман, где остается только самый громкий рассказчик.

Помню, когда часть РИА Новости, где я работал, стала Sputnik, множество текстов просто потеряли авторство. В том числе мои. Статьи превратились в безликий поток безымянного контента.

Но недавно наткнулся на свою старую колонку в «Финансах Mail», еще из прошлой жизни. И увидел под своим текстом чужое имя — некой Екатерины Бутько.

Вот это уже особенно интересно.

Потому что одно дело — обезличивание редакционного контента. Другое — когда у текста внезапно появляется новый автор.

И ведь проблема даже не в тщеславии. Авторство — это не про самолюбование. Это про связь человека с результатом его труда. Это, если хотите, про интеллектуальную биографию и про память.

Текст — это не просто набор букв, а след твоего присутствия во времени.

И, пожалуй, одна из самых токсичных привычек старой медиасреды состояла именно в том, что чужой труд там слишком часто считался ничейным.

Обратная сторона пиара — потеря умения говорить искренне просто так.

Мы пишем слишком много текстов.

Потом мы их бесконечно долго согласовываем, регулируем формулировки, вычищаем интонации. Мы забиваем голову мыслями, как прозвучит, как считают, как интерпретируют.

И в какой-то момент перестаем говорить людям то, что действительно хотим сказать.

Недавно ехал в трамвае и увидел женщину. Прям бабушку-бабушку. Но выглядела она так, будто кто-то взял человека из la belle époque и случайно перенес в 26-й трамвай на Шаболовке.

Абсолютно роскошная.

Я смотрел, смотрел и в какой-то момент сказал: «Вы такая роскошная, что от вас невозможно отвести взгляд».

Надо было видеть, как она улыбалась. Не просто вежливо — по-настоящему. Без остановки.

Я не знаю, куда она ехала. Может, в поликлинику. Может, в Моники. Может, по каким-то совсем невеселым делам, но этот день она проживет человеком, которому сказали, что она роскошная.

И это ведь ничего не стоило.

Увидел коллегу в крутых кедах — скажи ему. Увидел уставшего человека, который держится молодцом — скажи ему. Увидел красоту — не проходи мимо молча.

Но мы разучились говорить тепло просто так.

Потому что неловко.
Потому что страшно показаться странным.
Потому что проще промолчать.

Хотя, возможно, именно этого сейчас всем не хватает больше всего: не контента, не формулировок, не коммуникационных стратегий.

А простого человеческого тепла, сказанного вслух.

Нам бы вернуть культуру быть людьми.