Вот вам, кстати, та самая песня

Раз уж заговорили на тему музыки.

Вопрос к нейроотличным читателям: а вам тоже нужен определенный звуковой фон, чтобы сосредоточиться на деле или наоборот расслабиться? Музыка, белый шум там, подкасты….

А чтобы подумать - наоборот просто достаточно отключить все звуки вокруг?

Тварь ли я дрожащая или право имею…

…не дочитывать Достоевского?

С одной стороны - интересно. Хорошо закручено. Хочется наконец узнать, чем всё закончилось и кто там всё-таки бес. Перед Фёдором Михайловичем, опять же, неудобно.

А с другой - ну задолбала меня эта канитель за четыре месяца чтения.

Линия Ставрогина мне уже понятна. Марья Тимофеевна тоже вполне вписывается в общую картину. Но вот зачем там Лиза? И Маврикий этот? Что они делают в моей жизни и почему я должна помнить, кто все эти люди?

Я тут недавно писала, что скучные книги надо уметь откладывать. Да и вообще любые книги, которые идут тяжело.

Но с «Бесами» этот номер не работает.

Меня к ним тянет. Только не так, как тянет к книге, которая обещает удовольствие. А как болото тянет: медленно, тяжело и мучительно. Книга явно ещё не всё мне сказала. Но и сил на неё уже почти нет.

Так что принимаю советы: как дочитывать интересные, но тяжёлые книги с минимальными потерями нервов? Или, может быть, иногда всё-таки стоит признать поражение и закрыть книгу даже тогда, когда она продолжает тебя за собой тащить?

The 16th of June

Никаких глубокомысленных текстов. Только воскресный мем

Ходила в «Игру слов». В очередной раз во мне боролись книжный хомяк и экономная жаба
Победила дружба. Я купила наклеечку

Во-первых. Ребят, я тормоз, наверное, но я только что научилась ставить «—» на телефоне. Ну вы поняли. Не дефис, а нормальное тире. Я такое раньше только на компьютерной клавиатуре умела (маленькие радости людей за 30😅)

Во-вторых. Пост вам всё-таки написала. Думала, про фильм сегодня что-нибудь будет, но ничего толком не смотрится. Поэтому держите про книгу

Прочитала «Я, мои друзья и героин» ещё осенью. Очень хотелось о ней рассказать, но я буквально не знала, за что хвататься. В ней столько тем, и каждая кажется актуальнее другой, что невозможно сразу решить, о чём говорить.

Это был тот редкий случай, когда тяжёлая книга не оставила после себя ощущения, будто меня выпотрошили. Со мной такое часто случается: я очень эмоционально вовлекаюсь в сюжет. После этой книги не было ни тяжести, ни злости, ни раздражения. Была тоска.

Потому что первыми вспоминаются не сцены употребления и не истории, связанные с наркотиками, а то, как Кристиане описывает свою семью и свой район. Это серая, местами жестокая обыденность. Жизнь, в которой очень мало пространства для безопасности, надежды и ощущения, что впереди тебя вообще ждёт что-то хорошее.

Мне кажется, что эта книга всё же не столько об истории развития зависимости, сколько о том, насколько реальность может оказаться непереносимой для человека — и неважно, сколько ему лет. Кто-то выбирает немедленный уход, кто-то пытается отсрочить столкновение с этой реальностью, надеясь разнообразить или заглушить собственное существование наркотиками. Для меня это книга о детях, которые не умели говорить о своей боли иначе. О том, как быстро новизна ощущений исчезает, превращаясь сначала в поиск дозы на фоне жизни, а затем — в тень жизни на фоне поиска дозы.

Мне нравится, что в книге почти нет морализаторства. Насколько я знаю, она создавалась во многом как коммерческий проект, но при этом не выглядит ни назидательной, ни сенсационной. Она как будто просто говорит: «Посмотрите, какой была моя жизнь». И мне кажется, что в конечном счёте это книга о грусти. О грусти по тем, кого больше нет, когда ты сам почему-то остался.

Не уверена, что это книга, которую хочется рекомендовать всем. Но мне кажется важным, что она существует именно в таком виде — без нравоучений, без попытки сделать чужую трагедию красивой и без стремления превратить её в страшилку для подростков.

Вот вам ещё немного размышлений на сон грядущий:

Есть одна мысль, возможно, спорная.

Пока читала «Святилище» Фолкнера, всё время вспоминала «Груз 200» Балабанова. И в какой-то момент поймала себя на мысли, что мне не очень хочется безоговорочно верить в балабановскую версию о фильме как о произведении, выросшем исключительно из личного опыта и услышанных историй.

Слишком уж узнаваемой кажется сама конструкция. Молодая девушка оказывается в мире, где больше не работают никакие правила и никто не может её защитить. Есть пугающий преступник, для которого насилие становится способом власти над другим человеком. Есть общество, которое предпочитает не замечать происходящее, и есть ощущение тотального морального распада, когда зло воспринимается не как исключение, а как привычная часть окружающей среды.

Разумеется, я не могу доказать влияние Фолкнера на Балабанова. Возможно, это просто читательская ассоциация. Но после «Святилища» мне уже сложно смотреть на «Груз 200» как на историю, возникшую исключительно из российской действительности 1980-х. Скорее, мне кажется, что Фолкнер задолго до Балабанова нашёл очень точный художественный язык для разговора о мире, в котором никакого святилища на самом деле нет.

В продолжение хочется сказать о жене Гудвина — Руби Ламар.

Пожалуй, это один из самых трагичных персонажей романа. И один из самых страшных — именно потому, что она совсем не выглядит чудовищем. Скорее наоборот: её жалко. Она много лет живёт рядом с человеком, который не любит её, пользуется ею, изменяет ей, унижает её, а она продолжает оставаться рядом, заботиться о нём и до последнего надеяться, что всё ещё можно исправить.

Сегодня мы, вероятно, говорили бы о травматической привязанности, созависимости, выученной беспомощности. Нам хорошо знакомы мысли вроде: «Он не такой плохой», «ему просто тяжело», «без меня он пропадёт», «я должна быть рядом». Мы знаем, что любовь сама по себе не лечит жестокость, зависимости и насилие.

Но интересно, что сама Руби вряд ли смогла бы описать свою жизнь таким языком. В её мире нет психотерапии, разговоров о личных границах, книг про абьюзивные отношения и групп поддержки. Есть представление о том, что хорошая женщина должна быть терпеливой, преданной, жертвенной и оставаться рядом с мужчиной практически при любых обстоятельствах.

Наверное, именно поэтому её история кажется такой тяжёлой. Мы смотрим на Руби из XXI века и можем назвать механизмы, удерживающие человека в разрушительных отношениях. Но Фолкнер показывает женщину, у которой нет ни слов, чтобы объяснить себе происходящее, ни инструментов, чтобы представить, что жизнь вообще может быть другой.

И, кажется, зло держится не только на жестокости тех, кто причиняет боль. Иногда оно держится и на любви тех, кого всю жизнь учили терпеть, надеяться и считать собственное страдание естественной частью преданности.

Мне кажется, одна из самых важных вещей, которые нужно понимать о Фолкнере, заключается в том, что он очень плохо верил в исправимость мира. Он не верил, что общество однажды внезапно прозреет и начнёт относиться к людям справедливо. Он не верил, что добро обязательно победит зло. Он не верил, что человеческое достоинство само по себе способно защитить человека от жестокости, предрассудков или бедности.

Но при этом Фолкнер удивительным образом не становится циником. Потому что он продолжает верить в литературу.

Если мир не умеет замечать несправедливость, литература должна её назвать. Если общество не готово увидеть человека, литература должна заставить читателя посмотреть ещё раз. Если справедливость не торжествует в жизни, она хотя бы может состояться в акте внимательного, честного и сострадательного взгляда автора на своего героя.

Наверное, поэтому книги Фолкнера производят такое тяжёлое впечатление. Он почти не оставляет надежды своим персонажам. Но он никогда не отказывает им в праве быть увиденными и понятыми.

Неожиданно подумалось, что Фэнни Флэгг невольно продолжает разговор, который Фолкнер начал несколькими десятилетиями раньше.

Фолкнер умеет очень точно увидеть женщину, которой общество отказало в уважении. Он словно говорит читателю: посмотрите внимательнее. Вы привыкли видеть в ней сожительницу бутлегера, женщину «с сомнительной репутацией», человека второго сорта. А я вижу перед собой умную, преданную, стойкую женщину, которая сохранила достоинство в мире, где это почти невозможно.

Но на этом Фолкнер останавливается. Он возвращает Руби человеческое лицо, но не возвращает ей будущее.

И вот спустя полвека появляется Флэгг и словно подхватывает эту эстафету. Она тоже пишет о женщине, пережившей насилие и социальное осуждение. Но ей уже недостаточно просто восстановить справедливость в глазах читателя. Она хочет восстановить её внутри самого текста. Дать героине дом, поддержку, любовь, право быть счастливой.

Наверное, именно поэтому мне нравится думать о Флэгг не как о писательнице, спорящей с Фолкнером, а как о человеке, который бережно принимает из его рук героиню и говорит: «Теперь позвольте мне попробовать позаботиться о ней».

Такое нынче настроение