Понял онтологическую причину того, что английский язык стал языком глобализма и компьютера. Дело в том, что это синтез трех главных языков Западной Европы - латыни (через романизированных галлов), немецкого (собственно английского) и отчасти британского (ирландско-шотландско-валлийского). Германия - это один полюс. Латиняне- другой. Кельты - третий. А англичане все это вместе, причем обособились они через отвержение Рима, освобождение от Франции, жестокого истребления кельтов и отчуждения от Германии. Англичане чужды всем и всему в Европе, но вместе с тем, они впитали Европу в себя. Англичане - симулякр европейцев, муляж, продукт умелого таксидермиста.
Но самый рафинированный выход своей чрезвычайно первертной идентичности они выплеснули в колонии, где в Новом свете и Австралии сложились уже совершенно декадентские общества, симулякры симулякров.
Как в случае плохого ксерокса, сотой копии с заканчивающимся порошком англосаксонские колонисты очень плохо пропечатались. Только полностью лишенные даже рудиментарного чувства прекрасного могут восхищаться Тэйлор Свифт, в которой нет вообще ничего. Она тоже вообще не пропечаталась.

Попытки работать над романом дали только одну, но важную вещь: полный переворот понимания того, зачем нужен роман. Так устроена европейская литература, что саму идею романа игнорировать невозможно – или возглавить, или бороться.

Вот в борьбе с собственным текстом поднимаешь с душевного дна много такого, о чём с самых младых ногтей, можно сказать, с самого молока матери не задумывался. Переворачивается некоторым образом само представление об искусстве.

Роман более визуален, чем стихотворение. И в то же время более документален. Но все попытки выковать твёрдое понимание романа пока дали только, как говорят философы, отрицательный результат; иными словами, удалось лишь понять, что тем-то и тем-то роман не является.

— Повторенье – ученья мать, – говаривала Сонечка, подходя к окну, чтобы взглянуть на жемчужные переливы дождя на стекле. – Repetitio est mater...

— ...studiorum, – вздыхал я и вновь клал непослушные пальцы на клавиши.

Удивительно, но томный и величавый Бетховен в моём исполнении то повизгивал, то вздрагивал, то становился на дыбы, но никогда не шёл так степенно и ровно, как у сестры. В отчаянии я ещё резче жал на ноты, и ещё отчаяннее бился призрак великого гения в темнице жалкой какофонии. Глаза мои наливались кровью, и в голове звучало отчаянное «почему?» Оно дребезжало восемьдесят девятой нотой где-то за левым ухом и не давало остепениться. Сонечка клала указку на рояль и сочувственно наклоняла голову. Ей удавалось остановить меня за мгновение до истерики.

– Так, Саша, довольно! Это не фортиссимо, а страдассимо. Cinque minutes – и вернёмся за дело.

С тягостным вздохом пустел рояльный стульчик, и кровь ненадолго отливала от разгорячённого лба. «И чего ради», думалось мне. «Чтобы вновь в череду неудач?..» Но унылые мысли не выходило проговорить до конца.

(декабрь 2024)

Что важно не упустить из виду – воспитательную силу романа.

Человек, прошедший через произведение в 150 с лишним страниц, возвращается к самому себе с другим опытом, и хорошо, если это будет не опыт прожигания времени, а некоторое мыслительное путешествие или даже военная подготовка, после которой штурмовать крепости новых идей и знаний будет легче.

По сути, прообразом такого романа является средневековый итинерарий, который выискивает в мыслительном поле маршрут и преподносит его читателю так, чтобы последний вернулся совсем другим человеком.

Роман – явление гуманистического опыта, который впоследствии можно актуализировать в соответствии со своими ценностями.

что впиталось в одежду как дым
чем ты жив и велик и раним
что тебе шелестят облака
что поёт мировая река
что минуты вплетают в века
где зима это только мука
для цветочного хлеба весны
что хранят серебристые сны
да оттенки лесной тишины
да холодное блюдце луны
из которого пьётся как чай
медоносный сверкающий май
что шумит в колосящейся ржи
что мерцают под солнцем ужи
что ты вспомнил узнав падежи
и забыв имя лжи
расскажи

ноябрь 2024

Отсюда – великая ответственность доподлинного романа. Если роман – модель мира, пусть и со своими акцентами, ему нельзя стать душной теплицей или убогой хибарой, в которой сквозь дернину крыши сочится вода.

Дугин в «Четвёртой Руси» (глава 18) пишет о том, что евразийский образовательный канон должен отталкиваться от морфологии парадигм, от умения перейти с одной парадигмы на другую в рамках индивидуальной квалификации.

Но возможно напрямую реализовать в форме романа, когда парадигма премодерна, или постмодерна, или модерна, превращается в сложную нелинейную модель – роман с его возможностями и границами. Тогда образование (=воспитание) можно отчасти понять как прочитывание учащимся определённых романов в определённой последовательности. Духовный путь индивидуальной траектории.

В этом смысле роман – вовсе не порождение определённой эпохи и частных эстетических требований. Напротив, он оказывается формой передачи и актуализации опыта.

Говорят, Гардарик собирал свою библиотеку более двадцати лет. В неё вошли обычные бумажные... (смотреть далее)